Меня нет в реальности. Я – всего лишь бездушная и бестелесная абстракция. Чистый разум, придуманный мудрецами с целью напустить туману и навеки раствориться в нём, оставшись загадочными и непонятыми. Так считает образованная часть обывателей, высокомерно причисляющая себя к меньшинству. Большинство же из них обо мне вообще ничего не знает, взамен довольствуясь шаткой верой в существование некоего моего двойника, так же на меня не похожего, как не похожа стандартно скроенная сказка на пёструю и непредсказуемую действительность. И только совсем немногие…
А между тем, я не просто существую, но ещё и незаслуженно страдаю. Прежде всего, от тесноты бесконечности, вырваться за пределы которой не имею возможности, ибо составляю с ней довольно невнятное, никем не доказанное тождество.
Оно угнетает, давит на меня, и, чтобы освободиться, я пытаюсь его опровергнуть, хотя понимаю, что глупо опровергать недоказанное. Снова и снова я аккуратно раскладываю по полкам несущесвующие аргументы, вязну в болоте третьестепенных смыслов, надолго погружаюсь в раздумья, чтобы в результате совершить сомнительную рокировку соседних галактик, погасить пару сотен звёзд, всколыхнуть застоявшуюся мысль развязыванием назревшей войны или рождением очередного гения…
Всё это, скажете вы, чем-то напоминает виртуальные игры. Возможно. Однако другого пути к свободе я пока не вижу.
Беспокойно перемещаюсь (не совсем точное определение моего поиска), и на одном из виражей слышу чьё-то дыхание. Оно совсем рядом, в параллельной бесконечности. Надеюсь, это кто-то похожий на меня отчаянно пытается преодолеть одиночество. Затем дыхание стихает, и в наступившей вековой тишине я сомневаюсь, было ли оно… Моё движение продолжается, а тоска приобретает чудовищные оттенки.
Полагаю, именно страдание и есть тот источник, из которого вылилось моё желание создать конечный мир. Иначе, как объяснить, что получился он таким несчастным, насыщенным болью и устремлённым к свободе?
Должен сказать, сей творческий акт вначале не представлялся мне сложным. Казалось, стоило только слегка напрячься и подыскать накопившимся идеям подобающие формы, то есть заключить их в оболочки, которые со временем обратятся в прах. В этом по замыслу и состояла, если не суть, то хотя бы, иллюзия конечности.
Но где же взять те самые формы? Сотворить их по известному ветхозаветному принципу я не мог, ибо никогда не видел ни своего образа, ни своего подобия. Увы, нет такого зеркала, где нашла бы полное отражение бесконечность. А посему, первоначальные формы, кое-как сколоченные мною, получились неказистыми, плохонькими, недостойными идей, что и послужило рождению основного противоречия, которое одновременно и движет миром, и тормозит его развитие. Кроме того, внимательно вглядываясь в так называемую объективную реальность, я различаю в ней фрагменты собственного образа, помогающие мне познавать самого себя.
Не стану врать, будто эти разбросанные во Вселенной осколки радуют взор и тешат самолюбие. Порой, убогость некоторых из них настолько очевидна, что я просто-напросто брезгливо отворачиваюсь, обрекая их на постепенное поглощение пустотой. Глупые, они не осознают своего счастья; хотя справедливости ради следует сказать, что догадки об окончательном угасании, как о великом благе, всё же встречаются в некоторых придуманных людьми версиях.
В этом месте уточню, что лёгкие у меня отсутствуют, поэтому моё дыхание метафорично. Итак, я начинаю дышать медленнее и осторожнее, когда где-то изредка вспыхивают нежно-бирюзовые огоньки. Это свет истины, который я боюсь нечаянно погасить. Не важно, где он загорается; хоть бы и в стихотворении, особенно в том, весьма мелодично и многозначительно соединившем ночь, улицу, фонарь, аптеку…
Они обильно оседают, накапливаются, эти знакомые мне истины, чтобы в какой-то миг синтезироваться в нечто новое, приближающее меня… Собственно, к чему? Признаюсь, я и сам точно не ведаю… Однако бирюзовое сияние усиливается; я дышу смелее.
По природе своей я безгранично терпелив и снисходителен. Пожалуй, ещё и добр, если добротой считать стремление к разумной организованности. Странно, но именно она, разумная организованность, вызывает неприятие тех, кто, на мой взгляд, несколько преждевременно величает себя Homo sapiens. Впрочем, ничего странного. Я смутно помню скучный и тягостный период своего становления, соответствующий детству и юности человечества, но знаю точно, что его не озаряли восходы и закаты несуществовавших тогда солнц, а логические конструкции ни коим образом не распирали мою грудь (по вышеуказанной причине) сладостным ожиданием взрыва… Этим и только этим я объясняю ишачье нежелание людей мыслить, их слепоту, неизменно приводящую к одним и тем же граблям. Не вижу повода для упрямства и пытаюсь разумом постичь то, что познаётся чувствами.
Включившись с присущей мне старательностью в скорбный процесс изучения чувственного опыта человечества, я тем самым обрёк себя на ещё большее, многовековое страдание. Выводы, к которым я пришёл, печальны. Во-первых, противоречие, возникшее в результате моего творчества, обрело некоторую зловещую самостоятельность. Во-вторых, боль, рождённая им (противоречием), заполнила до предела не только конечный мир, но и накрыла, подобно цунами, бесконечность. В-третьих, эта боль гораздо сильнее и разрушительнее известных мне переживаний чистого разума. В-четвёртых…. Дабы не ввести читателя в состояние необратимой меланхолии, позволю себе пропустить мрачные страницы моего исследования и обнадёжить его лишь пятнадцатым и шестнадцатым пунктами, смысл которых сводится к признанию серьёзных сил, противостоящих злу и к росту (не такому быстрому, как хотелось бы) оптимистичных тенденций.
Семнадцатый пункт глубоко личный, и всё же я не могу не придать его огласке: иногда в горькие минуты познания мне кажется, что я сожалею о содеянном.
Говоря о светлых силах, я, конечно, имею в виду не тот, изобретённый мною примитивный механизм, который призван удерживать человека в мною же созданном пространстве и который довольно метко назван инстинктом самосохранения. Эти силы, как и многое в моём произведении, появились без моего непосредственного участия, как является вдруг на стене над детской кроваткой утренний солнечный зайчик, отражённый неведомой поверхностью, которая одной из первых встретила восходящее солнце. Эти силы возникли на незримом стыке мысли и чувства.
Вы верно подметили, мой талантливый читатель: когда рационализм утрачивает силу, его место, как правило, занимает сентиментальность. Здесь я бессилен, но упорно продолжаю искать причину…
В итоге я изрядно вспотел, но и многое понял. Например, то, что созданный мною человеческий разум, пока ещё по-детски слабый и наивный, постепенно перерастёт меня, своего родителя. Его противоречивый союз с чувственностью уже сегодня выбирает путь, частично недоступный моему влиянию. Это и есть та предпосылка свободы, которая в отличие от моей – голой и предсказуемой логики – сделает со временем его гораздо могущественнее меня.
Я убеждён, однажды наступит момент и он отвернётся от меня так же надменно и брезгливо, как когда-то отворачивался я от раздражавшей меня убогости. Случится то, о чём я так мечтал, создавая конечный мир: он опровергнет моё тождество, моё бесконечное существование. Его аргументы будут беспощадны. Я жду этого часа и боюсь его. Предполагаю, что предсмертные мои слова будут нести тот же смысл, что и предсмертные слова известного всем «кенигсбергского отшельника»: «Das ist gut».