Глава 14. Александровский сад.
В прокуренном кабинете заместителя редактора «Русского слова» Павел, сам того не желая, стал свидетелем спора двух матерых газетчиков. Хозяин кабинета, Антон Сергеевич, пристукнув по столу кулаком, раздраженно выпалил:
— Чушь! Полнейшая чушь! Как это наша газета не имеет собственного лица? Почему же тогда полмиллиона людей ежедневно ее читает?
— Дело не в тираже, а в позиции, которую занимает газета, — ехидно возразил Самуил Яковлевич — известный фельетонист, пишущий под разными псевдонимами. — Пресса не имеет права быть безликой в политическом отношении. В наше время это преступно. Массовая газета должна быть рупором, через который передовые люди призывают к демократическим преобразованиям.
— Демагогия! — задохнулся от волнения пожилой редактор. — Ваши вопли: «Не мешайте завершить революцию» и другие подобного рода призывы только вносят разлад и морочат голову людям. Крупные партии уже имеют свои газеты, проповедующие их идеи. Однако народу нужна пресса, беспристрастная и обращенная к разным слоям общества. Информация и просветительство — это и есть «лицо» нашей газеты.
— «Русское слово» напоминает пресную кашу, и читают ее лишь ради того, чтобы узнать последние новости. А в стране, тем временем, творится, черт знает что! — фельетонист выдернул из кармана и бросил на стол сложенный газетный листок. — Вот, полюбуйтесь, «Ведомости Градоначальства» публикуют список еврейских семей, которым позволено жить в Москве. Вопиющий факт. Плевок в сторону всех евреев.
Усмехнувшись, редактор пожал плечами:
— Столыпин обещает отменить для евреев черту оседлости. А насчет проживания их в Москве — это мера вынужденная, а не прихоть московского градоначальника. Не столь давние кровавые события в городе были спровоцированы господами революционерами, большинство из которых — люди еврейского происхождения.
— Клевета, придуманная жандармами! — возопил мастер фельетонного жанра. — Я сам из еврейской семьи, но не смутьян, призывающий к революции. Я лишь ратую за радикальные политические преобразования.
— А я за то, чтобы читатели могли быть уверены, что мы не вкручиваем им мозги, не агитируем, а сообщаем достоверные факты, оценивать которые должны сами люди.
— Не надо! Глупо переоценивать интеллектуальные возможности народа в целом. Нужны вожди, которые поведут за собой массы, и нужны газеты, которые станут глашатаями активных политических сил. Только так можно вытянуть из дерьма забитый народ и создать наконец-то цивилизованное государство.
— До чего же упертый ты человек! — возмутился Антон Сергеевич. — Какими это путями вы собираетесь двигаться к цивилизации? Сметая все, что мешает победному шествию?
— Да, хотя бы и так!
— А какие будут последствия? — заорал редактор. — Опять кровь, безвинные жертвы! Революции и столкновения враждующих сил! Это крах! Или тупик, из которого не имеется выхода. И придется все начинать сначала. Цивилизация общества возможна только в результате развития экономики, достижения благосостояния и просвещения народа в целом.
— Для этого нужны будут десятки, если не сотни, лет. Ничего себе перспектива, особенно для тех, кто сегодня влачит жалкое существование. Надо действовать, милостивый государь. Действовать быстро и решительным образом. — Затушив папиросу, фельетонист стряхнул с колен пепел и направился к двери.
— Быстро только котята рождаются, — запальчиво крикнул ему вдогонку редактор.
Он обернулся к Павлу и, печально вздохнув, пожаловался:
— Заблуждения подобного рода, к сожалению, бытуют сейчас во многих кругах. Просто беда! Увы, но наша интеллигенция или пребывает в растерянности, или оголело приветствует бредовые идеи социалистов и радикалов. Это модно и выглядит современно. Сам-то, что по этому поводу думаешь?
— Я далек от политики. — Павел дурашливо постучал по голове костяшкам пальцев. — Мозгов на все не хватает, но одну истину из вашего спора я уяснил: дети не становятся сразу же взрослыми. Нужен период взросления, через который нельзя перепрыгнуть. Точно так же и в отношении всей страны — нельзя перескочить в одночасье из гнусного и подлого существования в счастливую жизнь. Правильно я понимаю?
— Правильно. — Антон Сергеевич шутливо погрозил Павлу пальцем: — А придуриваться передо мной не стоит. Кстати, главный редактор тобой доволен и просил перед своим отъездом поручить тебе серьезное дело.
Озабоченно взглянув на часы, он спрятал очки в футляр и предложил вместе попить чайку в ближайшем трактире.
Выпив первую чашечку зеленого китайского чая, Антон Сергеевич от удовольствия блаженно сощурился и стал вспоминать как в молодости, работая в русскоязычной газете в Харбине, приохотился к зеленому чаю и к непривычной для русского человека китайской кухне. После третьей чашки чая, закурив папиросу, он перешел к изложению задания, на выполнение которого Павлу отводилось несколько дней.
— Недавно в Москве скончался Собашников — почетный гражданин, человек незаурядный, собравший уникальную коллекцию живописи и рисунков, — начал рассказывать пожилой редактор, выпуская в воздух струйки табачного дыма. — Свою коллекцию Иван Петрович по духовной оставил в дар Кабинету искусства Московского университета, оговорив условие, что лучшие произведения из коллекции будут доступны бесплатному обозрению в одном из помещений Университета.
— Прекрасная мысль, — подал реплику Павел.
— Вот и главный наш думает так же. Он хочет, чтобы в газете появилась статья о Собашникове и о других собирателях произведений искусства, считающих, что их коллекции должны стать достоянием города и быть доступны народу. Статья должна появиться по горячему следу после кончины Ивана Петровича.
— Будет сделано, — заверил Павел, предвкушая, с каким удовольствием займется этим заданием. — Но хотелось бы знать, почему выбор пал на меня?
— Потому что ты лучше других сотрудников разбираешься в вопросах искусства. Смотри, рисовальщик, не подведи и не вздумай отвлекаться на работу в других изданиях.
«В Москве не так уж много коллекционеров, подобных Собашникову, — мысленно прикидывал Павел после беседы с Антоном Сергеевичем. — И, все же, в одной статье о каждом из них не напишешь. Нужно остановиться на двух или трех, об остальных упомянуть благодарственным словом за их щедрые вклады в музеи страны. На ком же остановиться, кроме Собашникова? Мамонтов, Третьяков, Морозов, Бахрушин… »
Так и не решив для себя этот вопрос, он поехал в гимнастический зал на Цветном бульваре. Прежде, чем приступить к полученному заданию, нужно срочно увидеться с Глуховым.
* * *
Выслушав Павла, Терентий в тот же день отправился к дому Ломова в Рыбников переулок. Просьба была пустяковая. Нужно увидеться с Виолетой, узнать все ли в порядке с девчонкой, и напомнить ей, что она, если захочет, может погостить несколько дней у его матери. Всего-то и дел, но Павел объяснил, что в доме Глухова затевается что-то недоброе, девушка знает об этом и может наделать глупостей.
Вспомнив о Ломове, Терентий нахмурился. Время полуденное, вряд ли он встретится с Ломовым. Но, если такое случится, есть причина, объясняющая внезапный приход уволенного с работы водителя.
Он взглянул на небо, по которому плыли почти прозрачные облака. Скоро он уедет в долгое путешествие, будет перебираться из города в город, выступать в разных цирках, тренироваться, встречаться с новыми для него людьми — и время потечет, заскользит мимо него в неспешном движении, словно эти вот невесомые облака в приветливом летнем небе.
А еще он подумал, что жаль расставаться с Павлом, оставляя его в Москве, и о том, что третьим по счету городом, в котором ему предстоит выступать, будет Саратов, где сейчас находится на гастролях Ася Голотова.
Матвей Фролович Ломов, как на зло, оказался дома. Терентий поморщился, увидев сидящего за столом банкира. Вот уж с кем ему не хотелось встречаться. Век бы глаза не видели этого человека. Но раз встретились, надо блюсти приличие.
Поздоровавшись, он сразу же сообщил, что заглянул на пару минут по делу, но больше не успел ничего сказать, так как Ломов, бросив на него злобный взгляд, процедил сквозь зубы, что общих дел у них быть не может. Однако, узнав, что речь идет о деньгах, снизошел до того, чтобы выслушать уволенного водителя.
Объяснив, что Лорен-Дитрих удалось продать и что деньги находятся в банке, Глухов не стал ожидать ответа, решив сразу решить все вопросы.
— Я уезжаю в турне по стране, — сообщил он, не глядя на Ломова, — и поэтому, если желаете получить деньги сейчас, мы должны сегодня же поехать в банк на Лубянку и оформить там передачу денег.
Видно было, что Ломову очень хочется ответить ему грубым отказом, выгнать гостя и грязно выругаться.
Но Ломов сдался. Буркнув, чтобы Глухов ждал его перед домом, направился к выходу из гостиной. Столкнувшись в дверях с супругой, чертыхнулся и прошипел что-то злобное, отчего лицо у нее побледнело. Пропустив мужа, кивнула Глухову и быстро пересекла гостиную, направляясь к другим дверям.
— Софья Алексеевна, — окликнул ее Терентий. — На днях я покину Москву, мне хотелось бы попрощаться с вашей сестрой. Вы позволите сказать ей несколько слов?
— Она у себя наверху, — махнула рукой супруга Ломова и скрылась за дверью.
Он успел выполнить поручение друга и в ожидании Ломова прохаживался по переулку, рассматривая от нечего делать фасад скромного двухэтажного особняка. Скряга Ломов по своим капиталам мог бы купить дом побогаче, да, видно, и тут не смог справиться с собственной скупостью. До сих пор непонятно, как он решился в свое время купить Лорен-Дитрих. Впрочем, Терентию нет до этого дела, и он вряд ли когда-нибудь снова попадет в этот дом. Ломов, конечно, мерзавец, а вот Софья и Вета — симпатичные люди. Неизвестно, как еще сложится жизнь у сестричек, когда Ломов наконец попадет за решетку.
Из дверей дома вышла Мария Павловна, с которой его только что познакомила Виолета, и бегом направилась к стоящей в конце переулка пролетке. Снова хлопнула входная дверь — появился Ломов. Почти сразу же к дому подкатил в двухместной коляске кучер Игнат. Банкир молча занял правое место в коляске, оперся руками на трость и застыл в этой позе, не обращая внимания на Терентия.
«Ну и черт с ним, с индюком надутым, — думал Глухов, занимая свое место в коляске. — Слава Богу, все это скоро кончится».
Он ничуть не жалел, что потратил отпуск, выполняя поручение следователя Чуйко. Хороший человек Тарас Андреевич, и неважно, что они соперничают, ухаживая за одной и той же девушкой. Ася сама решит, кому из них отдать предпочтение, хотя может случиться и так, что ее избранником окажется кто-то третий.
Вероятность подобного варианта Терентия не устраивала. Узнав о предстоящем выступлении борцов в Саратовском цирке, обрадовался, словно мальчишка, решив, что это знак свыше, что в Саратове он непременно встретится с Асей и признается ей в своих чувствах.
Мысль об этом преследовала его последние дни. Осталось завершить несколько дел, и можно собираться в дорогу.
Извозчик Игнат лихо подогнал коляску к помпезному зданию страхового общества «Россия» на Лубянке. Ломов, ворча что-то под нос, проследовал во второй этаж, где размещалась нужная им банковская контора.
Спустя час, завершив все формальности, Терентий облегченно вздохнул.
— Все, Матвей Фролович, — сказал он, не глядя на Ломова, — теперь я ничего вам не должен. Надеюсь, больше не свидимся.
Презрительно фыркнув, Ломов убрал пачку кредитных билетов во внутренний карман сюртука и отвел в сторону одного из клерков. Терентий стал пробираться к выходу и вдруг услышал, как его кто-то окликнул. Обернувшись, увидел рослого паренька лет пятнадцати; размахивая руками, он отчаянно старался обратить на себя внимание. Это был один из мальчишек, которых он обучал приемам греко-римской борьбы в гимнастическом зале при цирке.
— Это же я, Алексей, — подойдя к Глухову, напомнил ему паренек. — А это мой папенька, Фома Дементьевич, указал он на толстяка с квадратной фигурой и выдающимся животом, обтянутым дорогой жилеткой. — Терентий Лукич, будьте добры, скажите папеньке, что заниматься спортивной борьбой полезно, как вы сами нам об этом рассказывали. Что вовсе не обязательно выступать в цирке, что главное — умение за себя постоять, — волнуясь и торопясь, протараторил парнишка.
Потрепав по плечу Алексея, Терентий повернулся к его родителю:
— Давайте, сударь, присядем, и объясните толком, что смущает вас в увлечении сына спортом.
Слушая речи «папеньки», Терентий поглядывал на появившегося в поле зрения Ломова. Матвей Фролович, сидя на диванчике рядом с другим посетителем, сердито что-то ему втолковывал, но лицо этого человека было скрыто за развернутым газетным листом.
— Вы, я вижу, человек почтенный, — обратился Терентий к умолкнувшему гостинодворцу.— Приехали, должно быть, из провинции и добились в Москве завидного положения, благодаря труду и настойчивости.
— Да уж куда, как верней, — согласился «папенька», оглаживая жесткую бороду с проседью. — Род наш происходит из крестьян Тульской губернии. Все, что имеем, достигли своими трудами.
— Вот что, уважаемый. Если хотите сохранить в сыне вашу породу, то всячески поощряйте его увлечение спортом. Молодая поросль должна быть такой же сильной и жизнестойкой, как и старый корень. А если из парня вырастит маменькин сын, то он пустит по ветру капиталы, нажитые предками.
Пожимая на прощание руку отца Алексея, Глухов увидел, как Ломов поднялся с дивана и, не глядя по сторонам, направился к выходу. А что же его собеседник? Человек, делавший вид, что читает газету, был на месте, аккуратно сворачивая газетный лист. Терентий вгляделся в его лицо и почувствовал, как в груди ухнуло сердце. Он не мог обознаться…
Павел вручил ему рисунок с портретом Иллариона Котова перед тем, как Терентий нанялся в услужение в дом банкира, предупредив, что это один из помощников Ломова, фальшивомонетчик и опасный бандит. Не довелось борцу увидеть этого человека, хотя Чуйко был уверен, что Ломов держит с ним связь, и они встречаются. От дотошного Тараса Чуйко он узнал, что бандит по кличке Купец подозревается в убийстве агента полиции и полицейская служба города безуспешно его разыскивает.
А Купец, между тем, надвинув на лоб английское кепи, стал бочком продвигаться к выходу. Терентий окинул взглядом конторский зал. Как назло, рядом ни одного полицейского или охранника. Илларион был уже у дверей, ведущих на лестничную площадку.
Никуда он не денется, успокоился вдруг Терентий. Надо выйти на улицу и успеть взять извозчика. Не пойдет же Купец пешком по Лубянской площади, где на каждом шагу рискует наткнуться на полицейского.
Выскочив из подъезда здания, он увидел, как Илларион садится в один из стоящих у здания экипажей. Взмахом руки Терентий подозвал ближайшего из извозчиков и велел ему следовать за пересекающей площадь пролеткой.
Спустя пару минут свернули на Рождественку. Миновав ее, экипаж с Купцом выехал на Трубную площадь и в начале Цветного бульвара остановился на углу с переулком. У Терентия не было времени хорошенько обдумать возникшую ситуацию. Что делать и как лучше ему поступить? Попытаться самому повязать Купца, но для этого надо вплотную к нему приблизиться. У бандита, наверняка, есть оружие, и он может начать стрелять почем зря и задеть кого-нибудь из прохожих. Может, выждать, узнать, куда или к кому он идет, и тогда уже сообщить ближайшему городовому…
«Буду действовать по обстоятельствам, — решил он, наблюдая за Илларионом, который расплачивался с извозчиком. — Дальше пойдем пешком, посмотрим, куда он меня приведет».
Купец пошел переулками. Терентий раньше здесь не бывал, но слышал от цирковых артистов, что в Колобах (то есть в переулках, расположенных в кварталах за цирком) с наступлением темноты открываются двери публичных домов и притонов для любителей азартных игр. Днем здесь было пустынно, что в сочетании с мрачными полунищенского вида домами придавало местности неприглядный трущобный вид.
Стараясь быть незамеченным, он следовал за плотной фигурой Иллариона. Изредка попадались молчаливые люди, плетущиеся вдоль домов или застывшие около подворотен. Илларион продвигался вперед уверенно, как человек, знающий, куда он идет. Несколько раз он оглядывался, и Терентий едва успевал укрыться, прижимаясь к стене или ныряя в ближайшую нишу. Долго продолжаться так не могло, но бандит наконец-то остановился перед каменной лестницей, ведущей в подвал кирпичного здания, и спустился вниз.
Терентий заглянул в проем лестницы и убедился, что ступени ведут к закрытой двери. Распрямившись, осмотрелся вокруг. Теперь можно передохнуть, обдумать создавшееся положение. На другой стороне переулка, он приметил забегаловку с заляпанными грязью оконцами.
В забегаловке не было ни одного посетителя, только буфетчик с тусклым лицом испуганно глянул на внушительную фигуру борца и снова уткнулся носом в газету. Подвинув к окошку столик, Терентий уселся на шаткий стул и попросил принести ему крепкого чая с баранками. (Закуски и сладости, выставленные на витрине, показались ему несъедобными).
Сколько ждать ему в этом засиженном мухами помещении? Всматриваясь сквозь мутные стекла в безлюдную часть переулка, он терзался сомнениями. Может, стоит пойти в ближайший участок и рассказать местным сыщикам, где находится в данный момент Купец. Пусть уж сами сидят в засаде у дома, где скрылся бандит. Или утраивают на него облаву.
Терентий-Терентий! Как же так получилось, дорогой ты наш человек? Почему не прислушался к доводам разума, не позвал на помощь полицию, повстречав бандита-убийцу? Поступи именно так, может, все сложилось бы по-другому. И поехал бы ты в турне по России, выступая в цирке и надеясь на встречу с любимой девушкой...
Из подвала Илларион появился спустя минут сорок, неся в руке небольшой саквояж, и направился прежней дорогой, возвращаясь к Цветному бульвару. Шел быстро и не оглядывался.
Предвидя, что у бульвара, Илларион может взять извозчика, Терентий постарался от него не отстать и отъехал от тротуара минуту спустя после своего «подопечного».
Не прошло и четверти часа, как пролетка с Илларионом остановилась у здания городского Манежа. Купец выскочил из нее, пересек узкий проезд и скрылся в проходе на территорию сада, расположенного вдоль Кремлевской стены. Наблюдая за пособником Ломова, Терентий остановился у чугунной ограды. Как обычно, здесь толпились люди, рассматривая журналы и книги, разложенные букинистами вдоль ограды. Но в саду в будний день народу было немного.
Александровский сад (творение самого Бове!) принадлежал городу и являлся местом отдыха, открытым для всех желающих. В летнее время сад наполнялся гомоном детворы — нянюшки и гувернантки приводили сюда детей даже из отдаленных районов города. В погожие дни в саду прогуливались представители всех сословий, но чаще других здесь мелькали лица студентов Университета, расположенного по другую сторону от Манежа.
В юные годы Терентий часто наведывался в Александровский сад. Любопытно было послушать, о чем говорится на шумных студенческих сборищах. С тех времен и полюбился ему этот огромный тенистый сад. Старинные сооружения, в обрамлении пышной зелени, и величавые кремлевские башни, и мощные крепостные стены — все это создавало здесь впечатляющую иллюзию облика древнерусского града.
Илларион, выбрав скамеечку подальше от входа, вроде бы отдыхал, не обращая внимания на посетителей сада. Терентий, пристроившись шагах в ста от него под развесистым деревом, поглядывал в сторону Иллариона и обдумывал, что ему делать дальше. Надо бы выяснить, с кем он тут собирается встретиться? Не зря же он ехал сюда с Цветного бульвара. И саквояж появился в руках у него после выхода из подвала не случайно.
По поводу саквояжа вопрос вскоре отпал. Илларион встрепенулся, поставил саквояж на колени и, достав из него бинокль, стал разглядывать в него что-то в направлении грота «Руины». Проследив за его взглядом, Терентий понял, что предметом внимания Иллариона являются трое мужчин, сидящих рядком на скамейке. Спустя секунды с удивлением обнаружил, что крайний слева из этих троих мужчин похож на банкира Ломова.
«Ну, и дела! Не встречаться с кем-то приехал сюда Купец, а вести наблюдение. Или, может, чтобы подстраховать своего хозяина во время важной для Ломова встречи? Вероятно, об этом и разговаривал Ломов с Илларионом, назначив ему встречу в банке по телефону пока я ждал его в переулке».
Чтобы рассмотреть лица собеседников Ломова, Гдухов, делая вид, что прогуливается, отошел в сторону, а затем уже стал приближаться к нужной ему скамейке. Когда до объекта оставалось шагов двадцать-тридцать, присел на большой валун и, будто любуясь портиком грота, впился взглядом в лица людей, сидящих сбоку от Ломова.
— Выследил все-таки нас, сучонок, — раздался за спиной хрипловатый голос. — Сиди и не дергайся, а то пулю получишь. Я тебя еще на Лубянке засек.
Терентий застыл, упершись руками в колени. По-дурацки все получилось: хотел повязать бандита, и сам оказался в ловушке. Впрочем, Котов вряд ли будет стрелять среди бела дня в таком людном месте…
Додумать он не успел. Жало клинка вонзилось ему под лопатку, но не сразу свалило борца на землю. Еще с минуту он неподвижно сидел, удивленно взирая на руины грота и на внезапно померкшее небо. А потом он медленно падал на землю с запоздалой и отчаянно горькой мыслью о том, что так и не смог, не успел признаться Асе в любви.
Продолжение следует.
