Глава 12. Теплый дождь.
После того, как разбитый «Лорен-Дитрих» был доставлен в Москву, произошло несколько важных и неожиданных для Павла событий. Тогда он даже подумать не мог, что некоторые из них станут для него судьбоносными.
Вернувшись к повседневной работе в газете, он задумал вместо несостоявшегося репортажа об автопробеге написать новеллу о путешествии в девятнадцатый век. О маленьком провинциальном городе, в котором жизнь, застряв где-то в минувшем столетии, еще не вступила в конфликт с днем насущным
и балансирует на гребне между старым привычным миром и потребностью двигаться в будущее.
По сути, жанр новеллы ничем не отличается от рассказа или небольшой повести. Но ему почему-то казалось, что в новеллах содержание должно быть навеяно раздумьями о неких обыденных ситуациях и отличаться острыми, почти гротескными наблюдениями, наподобие зарисовок, которые он делал в своем блокноте.
Почти неделю он старался воплотить свой замысел на бумаге: и в словах, и в рисунках. Наконец произведение было закончено, получив название «Дырявая лодка».
Перепечатав текст и вклеив в него выполненные пером и тушью рисунки, он несколько раз перечитал свой опус. Вроде бы, получилось. Но что делать дальше с новеллой, получившей законченный вид?
Показать ее коллегам по цеху представлялось ему не совсем удобным. Он и сам был заядлым насмешником, и совсем не хотелось стать объектом подшучивания. Потому и решил обратиться за советом к знакомому критику, работавшему в газете «Московские новости». Нестор Александрович Феоктистов славился великолепным литературным вкусом и чутьем на нераскрытые возможности авторов.
Пригласив Феоктистова пообедать в корчме на Страстном бульваре, он ни на что особенно не рассчитывал. Ну, укажет критик на огрехи в тексте, посоветует, на что следует обратить внимание, или просто выскажет мнение, стоит ли Павлу и дальше пробовать силы в художественной литературе. Однако результат встречи с мэтром превзошел все его ожидания.
Прежде, чем отведать закуски, Нестор Александрович проворчал:
— Ну-тес, голубчик, показывайте ваше творение.
Он в стремительном темпе пробежал глазами страницы текста (несколько раз со смешком задерживал взгляд на том или ином рисунке), а затем, отложив в сторону стопку страничек, изрек вердикт:
— Неплохо, весьма неплохо, молодой человек. Если не возражаете, можем включить ваш рассказ вместе с рисунками в альманах, который готовит наша редакция…
Небольшой рассказ о жизни в провинции и разговор с Феоктистовым предопределили будущую стезю Павла Балуева. Это был указующий перст судьбы, за которым последовали не менее важные для Павла события.
* * *
В помещении гаража на Большой Дмитровке было тесно от собравшихся там людей. Банкир Ломов расхаживал, заложив за спину руки, вокруг «Лорэн-Дитриха», выглядевшего после ремонта почти новеньким. Представитель фирмы, поставляющей в Россию авто германского производства, обеспокоено поглядывал на заносчивого клиента, а двое экспертов, приглашенных по настоянию Ломова, беседовали между собой у стола с деталями автомобильного двигателя. Кроме перечисленных лиц, в помещении присутствовали хозяин гаража со своим компаньоном (в роли последнего выступал Чуйко), а также Глухов с Павлом Балуевым.
— Мне все это не нравится, — высокомерно проговорил банкир. — Допустим, вы правы: кто-то пытался подстроить аварию. Но я не нуждаюсь больше в этом транспорте и требую вернуть назад свои деньги.
Представитель фирмы испуганно вжал голову в плечи:
—Это невозможно! Господин Ломов, мы продали вам надежную, лишенную дефектов машину.
— А кто мне заплатит? — Ломов пожевал губами. — Во всем виноват водитель, пусть продает авто и вернет мне его стоимость.
Чуйко выдвинулся вперед. Подтолкнув в бок хозяина гаража, произнес, обращаясь к Ломову:
— Мы могли бы купить «Лорэн-Дитрих», разумеется, за вычетом стоимости ремонта.
— Это его заботы, — Ломов ткнул пальцем в сторону Глухова. — Он теперь у меня не работает.
Вскинув лысоватую голову, банкир направился к выходу.
— Ну и гад! — возмутился Терентий, когда Ломов скрылся за дверью.
— Не волнуйся. Он свое скоро получит, ответит за делишки, которыми занимается, — заверил Павел, положив руку на плечо друга. Говоря о скорой расплате с Ломовым, Павел имел на то основания.
За день до описанной сцены позвонил Савелов и попросил Павла зайти к нему на Тверской бульвар, если в данный момент он не очень занят.
Занятость — понятие относительное, подумал Павел, откладывая скучнейшую из статей, текст которой он только что правил. Вопрос в том, каким делом ты занимаешься, и от степени собственной заинтересованности данной работой. В последнее время он все чаще мысленно отмечал, что в профессии репортера много рутинной работы. А после первого успеха на литературном поприще стало гораздо труднее заставлять себя писать, порой очень скучные, газетные репортажи.
Но дело есть дело. Он добросовестно выполнял все задания, но уже без прежнего рвения. Вот и сейчас просьба Савелова — удобный предлог, чтобы прервать правку корявой статьи провинциального корреспондента «Русского слова».
Василия он застал, склонившимся над грудой бумаг, и ехидно подумал, что героическая работа сыщиков не обходится без разного рода отчетов, согласований и прочей занудливой писанины.
Поговорив немного о пустяках, Василий сообщил, что расследование преступной деятельности банкира Ломова близится к завершению. На расспросы Павла довольно расплывчато объяснил, что негласная проверка деятельности конторы Ломова дала возможность предъявить ему обвинение в финансовых махинациях и подлогах, что основные связи Ломова выявлены, и каждый из его возможных сообщников находится в разработке сыщиков.
— Так что спасибо тебе за помощь, больше она не понадобится, — доверительно говорил Василий, заложив руки за голову, откинутую на спинку кресла. - Занимайся своими делами, пиши, ухаживай за красивыми барышнями, ну, а мы, с Божьей помощью, скоро прихлопнем банду Хворостиной и Ломова. Передай мою благодарность Терентию Глухову. Надеюсь, мы с ним увидимся до его отъезда в турне по провинции.
Что-то темнит мой любезный братец, думал Павел, покидая кабинет Савелова. О чем-то не договаривает, но ему, как говорится, виднее. Значит, так надо.
После ухода Павла Савелов долго сидел неподвижно, прислушиваясь к биению сердца и к тревожной щемящей боли в груди. Выпив стакан воды с сердечными каплями, заглянул в приемную и распорядился вызвать к нему Чуйко.
Тарас Андреевич зашел в кабинет спустя минут пять, глянул в лицо начальника и покачал головой:
— Не бережете себя, Василий Платонович. Предлагаю в воскресный день отправиться на рыбалку. Глухов такие места в Подмосковье знает, что без улова никто не останется.
Лицо Савелова прояснилось, расстегнув ворот сорочки, он мечтательно произнес:
— Хорошо бы выехать с вечера, чтобы с ночевкой, да у костра, а потом наварить ухи.
— Так, зачем дело стало?
— За Ломовым и его компанией. Сам знаешь, что нельзя тянуть с их арестами. Совсем распоясались эти охотники за большими деньгами. Только утром получил сводную справку, из которой следует, что они получили почти все ремонтные и строительные подряды по военному округу. Сговор, подкупы, подставные подрядчики и подложные документы — любимые способы действий этой компании. Но сейчас это не самое главное. Почему, думаешь, убили Хворостину, а недавно покушался на жизнь ее друга Ломова? Это знаки, свидетельствующие, что началась война между преступными объединениями.
— Я пришел к тем же выводам, — без ложной скромности заявил Чуйко. — Может начаться настоящая бойня.
— Ну вот. И что нам делать в сложившейся ситуации?
— Может, оставим пока все, как есть. Пускай себе душат друг друга, — осторожно высказался Тарас Андреевич. — Только надо вывести из игры Балуева с Глуховым и девушек, которые им помогают.
— Будь любезен, проследи за этим. Павлу я сообщил, что расследование подходит к концу, и поблагодарил за помощь. Однако нам вряд ли удастся предотвратить грызню хищников. Не представляю, как это можно сделать. Если только упрятать за решетку всех известных нам фигурантов дела. Но рано, понимаешь, рано еще переходить к арестам. Получим примерно такой же итог, как в Петербурге, когда в сети попалось несколько крупных рыбин, а остальные ушли на дно. Кстати, о Петербурге. Захарий сообщил, что Лобов опять собирается ехать с ним в Петербург. Может, на этот раз Захарию удастся прояснить ситуацию.
— Как его самочувствие?
— Выглядит он неплохо, однако отравление было сильным. До сих пор не ясно, кто подсыпал ему в пищу яд? И зачем кому-то это понадобилось?
— Возможны две версии, — сказал Чуйко, энергично расхаживая по кабинету…
* * *
За окном постепенно сгущались сумерки, размывая очертания песчаных дорожек и чахлой растительности во дворе трехэтажного доходного дома. Оторвавшись от чтения, Павел долго вглядывался в темнеющий небосвод над крышами расположенных вдали зданий. Затем зажег настольную лампу, и в мансарде сразу стало уютно, замкнутое пространство жилища обособилось от остального мира.
Он вернулся к чтению своих первых рассказов, стараясь понять, чем они отличаются от «Дырявой лодки». Чего не хватает в них, чтобы стать в один ряд с последним опусом? Все то-же самое: и манера, и стиль изложения. Но что-то ему не нравилось. Может, переписать их заново. Или выбросить в корзину для мусора, потому что их невозможно исправить, как ни старайся. Неспроста Феоктистов ему говорил, что талант писателя заключается в достижении гармонии между формой и содержанием создаваемого произведения. Как в воду смотрел старик. Конечно же, в первых рассказиках даже намека нет на согласованность между мыслью и способом ее изложения. Потому как, когда писал их, больше думал, чем чувствовал, или же, наоборот, — увлекаясь образом, забывал о сути излагаемого предмета.
А может, у него и вовсе нет литературного дарования, и «Дырявая лодка» — случайный успех? Ну, уж дудки. В искусстве случайных удач не бывает, а бывают несостоявшиеся или загубленные таланты. Но это уже иная песня.
Сомнения начинающего писателя, были прерваны приходом Витька с продуктовой сумкой в руках.
— Все пишешь, — философски изрек он, возясь с продуктами у небольшой плиты. — Когда-нибудь я тоже буду писать для газеты. Надо только набраться опыта и разных жизненных наблюдений. Благороднейшее и нужное дело — обличать зло и пороки с газетной трибуны. Сосиски будете кушать, Павел Петрович?
— Отвяжись, — вяло отреагировал Павел. — Сколько раз тебе говорил, чтобы не забивал себе голову услышанными в редакции словесными штампами. Лучше место оставь в мозгах для грамматики, истории и географии.
— Я стараюсь. — Виктор ненадолго умолк, возясь у плиты. — Даже с барышнями прогуляться не остается времени. А насчет еды, зря отказываетесь. Будь у нас нормальная печь, можно было бы разные блюда готовить. А на этой уродине даже воду согреть замучаешься, — ворчал он, выкладывая на сковородку пару сосисок.
Павел убрал листы с текстами в ящик. Наскоро выпив чаю, решил выйти на улицу. Не так часто у него находилось время для прогулок по вечернему городу.
Он дошел до Страстного бульвара и побрел между лип и кленов, овеваемый волнами теплого воздуха. На бульваре ни одной свободной скамейки, все заняты. После душного дня так приятно отдохнуть в таком месте, поглазеть на публику, пообщаться с друзьями или же пройтись по аллеям, наслаждаясь покоем и ароматами, исходящими от цветочных клумб.
Миновав Страстной монастырь, Павел задержался в начале следующего бульвара у памятника поэту и отправился дальше по широкой аллее, ведущей к Никитским воротам. Слева, за чугунной оградой, проглядывали сквозь ветви деревьев разноцветные фасады домов, в один из которых он заходил, посещая Савелова или Чуйко.
Отыскав глазами окно служебного кабинета Василия, он почувствовал грусть, понимая, что теперь вряд ли часто будет видеться с братом и с Тарасом Чуйко. «Все-таки жаль, что расследование убийства Хворостиной и темных дел Ломова заканчивается без моего участия».
Ему вспомнилось, как вместе с Чуйко искал Асю Голотову, как пытался на пару с Терентием войти в доверие к Ломову и свой смертельно опасный прыжок с моста. И о том, что бандит по кличке Купец до сих пор разгуливает на свободе.
В конце Тверского бульвара он машинально свернул направо и понял, что ноги ведут его к дому Амосова, где живет и работает Александра Сазонова. Ноги знают, что делают, решил он, убыстряя шаги. Разве приказ Чуйко, запретившего общаться с кем-либо из окружения Ломова, не повод увидеться с Шурочкой? Надо передать ей указание сыщика, а затем, как истинному джентльмену, предложить прогулку по волшебно красивым в этот вечер бульварам.
Во дворе особняка к ногам Павла с лаем бросился черно-белый сеттер. Невдалеке послышался строгий окрик, и пес послушно умолк, продолжая семенить рядом, пока к ним не приблизился хозяин усадьбы.
— Рад видеть вас, Павел Петрович, — Амосов приветливо щурил глаза на гостя. — Александра сейчас разбирает бумаги, но скоро освободится. Давайте присядем, — он подвел Павла к плетеным креслам у садового столика.
Усевшись в одно из них, Николай Иванович сцепил на жилете пальцы и продолжил:
— У меня к вам просьба. Не откажите, Павел Петрович, выслушать и оказать мне содействие. Если, конечно, посчитаете это возможным. Дело в том, что я вынужден в скором времени поехать в Прагу. Путешествие продлится недолго — дней десять, или чуть дольше…
Всматриваясь в худощавое лицо Амосова с ухоженной бородой и улыбчивыми глазами, Павел с интересом ждал продолжения, недоумевая, к чему это клонит его собеседник?
— Вечер просто чудесный. ; Николай Иванович улыбнулся: — В вашем возрасте такие вечера обычно навевают романтическое настроение. Поговорите, Павел Петрович, с Шурой. Может, вам удастся уговорить ее поехать со мной в Прагу.
Ничего себе просьба, озадачился Павел, с удивлением рассматривая финансиста.
— Вы меня не так поняли, — расхохотался Амосов. — Шура нужна мне в поездке как секретарь и опытный стенографист, владеющий европейскими языками. К тому же, с нами поедет моя супруга. Но Шура просит оставить ее в Москве, ссылаясь на какие-то совместные с вами дела очень важного свойства, — финансист вопросительно посмотрел на Павла.
«Это она из-за встреч с Виолетой. А может, это из-за меня?» Он почувствовал, как волна жара ударила в голову, захотелось вскочить и немедленно, сейчас же, увидеть Шуру. Но сдержался, придав лицу серьезное выражение, невнятно выдавил из себя несколько слов:
— Попытаюсь, Николай Иванович, уладить этот вопрос.
Как только он остался наедине с Александрой Васильевной, он сразу же приступил к выполнению своего обещания, рассказав ей о разговоре с Савеловым и о приказе Тараса Чуйко прекратить общение с людьми из окружения Ломова, а значит, и с Виолетой.
— Жаль! — опечалилась Шура. — Виолета славная девушка. Я точно знаю, что ей тяжело жить в доме Ломова и что, больше всего, ей не хватает друга.
Павел ласково заглянул ей в глаза:
— Все обойдется, Шурочка. Очень скоро все образуется: Ломова арестуют, и вы сможете с Виолетой общаться, сколько душе угодно. А пока вам лучше уехать из города. Николай Иванович рассказал, что собирается в Прагу. Прекраснейший из городов. Поезжайте вместе с ним и с его супругой — всего-то на одну-две неделю.
— А вы? — отвернувшись, она замолчала, но Павел догадался, о чем она хотела его спросить.
— Я буду ждать вашего возвращения. Даже близко не подойду к дому Ломовых или к Мясницкой улице. Буду считать каждый день, проклиная тот час, когда согласился на недолгую разлуку с самой чудесной на свете девушкой...
Некоторое время спустя они брели, держась за руки, вдоль бульвара, между кленов и лип, овеваемых теплым ветром, не замечая улыбок и понимающих взглядов, которыми провожали их сердобольные старики и старушки.
Дойдя до Арбата, они повернули обратно, и уже подходили к Никитским воротам, когда на дорожки бульвара упали первые дождевые капли.
— В детстве я любила гулять под теплым дождем, — негромко сказала Шура.
— Я тоже, — со счастливой улыбкой признался он, подставляя лицо дождю и сжимая в руке тонкие девичьи пальцы.
Продолжение следует.
