В плену

       Открываю глаза на резкие звуки -
       Замелькал свет ударами.. Боль.. Тишина.
       Очнулся во тьме, сзади скручены руки,
       Давит на плечи сырая стена.

       Замер рассвет под молитвенны стоны.
       Снова в спину уткнулся круглый металл.
       Говорю: "Еще жив", – в объектив старой Sony,
       Возвращаюсь к стене. Как я устал...

       Прикорнул на часок. Вновь меняем локацию.
       С голодухи тошнит, и песок на губах.
       Мне нелепо смешно проживать ситуацию –
       Получаю прикладом по ребрам и в пах.

       Просыпаюсь от фар. То ли жив, то ли помер.
       Все уже рассказал – много ль знает солдат.
       5,56 – мой следующий номер.
       Мне – в один лишь конец, мне не надо назад.

Я был уверен, что не терял сознание до конца, однако вспомнить события последних часов совершенно не мог. О чем думает человек, полетевший с крутого склона после каменного подзатыльника? "Вау, какая вспышка света после удара по черепушке! Вот, блин, ща навернусь, не сломать бы чего! Хана всем моим планам на ближайшее будущее!" Кажется, что-то вроде этого проносилось в дурной голове, держащей ноги в постоянном тонусе. Как начинающему бегуну по холмам, горка сделала мне скидку.

Подбежала великолепная семерка, и, говоря словами оптимиста, избила до полужизни, стараясь наглядно объяснить несостоявшемуся медику, где находится печень, а где почки. Почему-то в памяти остались зеленые майки и черные маски вооруженных до зубов шахидов, хотя, кажется, в цвета ислама облачены хизбалюки и джихадоны, да и не по погоде как-то.
Однако, не исключено, что подоспевшие к месту падения милые араблюди, незадолго до этого кидавшие в меня камни, просто постарались помочь подняться. А каждое касание отдавалось острой болью, и дурацкая избирательная память вместе с фантазией сохранила в голове какую-то кашу из происходящего.

 Но что точно помню, так это М-16, недвусмысленно направленный в грудь. Вот и поставленная вовремя точка, как сказал бы Бабель, впрочем, в него вряд ли тыкали автоматом, когда он писал свой известный афоризм*.

Моргнул и оказался лежащим в углу какого-то дома. Резко ударило в нос неприятным запахом, который в детстве я называл "запах синяков", так как он всегда получался, если сильно стукнуться головой. Начало тошнить, и я постарался сесть. Но слева по ребрам резануло так, что после резкого выдоха, поднявшего столб пыли, перехватило дыхание, и шевелиться не хотелось. Пыль улеглась, ну, думаю, и я вставать не буду. На тебя, бетонный пол, я всегда мог положиться, хотя лежать на голом полу приятнее, если он противоположный.

Кто-то подошел, и единственной мыслью было – "только не по ребрам". Тело начало осознавать происходящее, в частности, что руки за спиной скручены мягкой веревкой в районе кистей, а свободный конец, кажется, привязан к ремню. Оригинально и просто, без перетягивания до перекрытия вен, даже удобно, в какой-то мере. Зато фиг выкрутишься, развязаться нереально, переместить руки вперед – тоже. Словно вязал профессиональный вЯзунчик или bdsm-щик какой-то. Что-то не видел ни одного фильма, где бы так вязали главного героя. А упомянутый макрамешник, похоже, вообще в кино не ходит – нашел же шелковые нити вместо скотча или проволоки.

Ноги свободны, но подошедший навалился на них свой жирной тушей, и в его руке я увидел нож или заточку. Разглядеть, что это, без очков было довольно трудно, а вдобавок к расплывчатой картине, взгляд отказывался фокусироваться на чем-либо. "Сухожилия перережет, чтобы не сбежал," – завопила Паника и все остальные чувства кинулись врассыпную, оставив в голове ее одну. Тело перестало болеть и постаралось вывернуться из под навалившейся массы, но даже внезапный прилив сил не изменил ситуации.

Однако, мне повезло попасть в этот bdsm-клуб на день плетения шелковиком-затейником, а не пыток массовиком-садюжником. Нож вошел в берцовую мышцу голени, пониже правого колена и под мои дикие крики был немедленно вынут. Под переходящий в истерику ор, мужик спокойно, со знанием дела, завязал тряпку и наложил узлом к порезу прямо поверх джинсов. О стерилизации зоны поражения медик хренов, видимо, не имел представления. Думаю, с этим гандоном у меня будут натянутые отношения.

Когда он закончил наносить пользу и причинять добро, подошел худой – словно нарочно для контраста подобрали парочку. Меня усадили на холодный пол, прислонив спиной к сырой стене и помогли напиться из грязной чашки. Намек был понятен, тут не минздрав – тысячу раз предупреждать не будут. Нога пульсировала, но острой боли не было.
- И незачем так орать, – подал голос Интеллект – Там не так много нервных окончаний.
- Ага, – поддержала Интуиция и высказала древнюю китайскую мудрость: "НЕ ССЫ" (означающую "будь безмятежен, словно цветок лотоса у подножия храма истины"). Ну Интуиция всегда такая: сначала поддакивает, а потом отнекивается.
- Время залечит, – успокоила Язвительность, но, не удержавшись, добавила: "А потом убьет!"

Какой-то невеселый некролог мне наклевывается от этой троицы. Жутко болело левое плечо, но в перелом верилось с трудом. Скорее всего, выбил сустав, неудачно упав на него, когда полетел со склона. Боль отдавалась по трапециевидной мышце вверх, и приходилось сидеть, буквально, повесив голову. При попытке выпрямиться, лицо неприятно напрягалось, и голова начинала ныть. Желание свернуть горы чуть не начало с моей шеи. Зато подозрительно ясные мозги мысленно пробегались по всему телу, на ходу ставя диагнозы каждому участку. Оценив ущерб своему имуществу, как не фатальный и приемлемый, мозг расслабился, отказавшись жаловаться на судьбу – в конце-концов, ей тоже со мной не очень-то повезло.

Наконец-то смог получше оглядеться. Только одна комната – возможно, нежилая, потому что нет кухни, но есть стены туалетного уголка, который приподнят сантиметров на пять над полом и почему-то без дверей. Причем, туалет самый обычный: с унитазом и умывальником, а не какая-то дырка в полу. По узкому, длинному, забитому досками окну я сделал предположение, что это подвал, хотя вход обычный – не ступенчатый. В доме навалены тряпки, а может, это немытые старые саджады** у них такие. В противоположном углу стоит грубо сколоченный стол, на котором валяется куча хлама и ржавый автомат Калашникова без приклада. Переносной обогреватель, упокоенный на убогом кюрси***, создает относительное тепло, но пол и стены все равно холодные.

Кроме гротескной парочки, в комнате был пацаненок. Спортивная майка-безрукавка грязно-красного цвета почти до колен. Поверх еще более грязная порванная армейская куртка с вышивкой "цахал". Растянутые синие трико "увенчивали" новенькие белые кроссовки, которые были вообще не в тему. И черная шапка, как мне показалось, моя. Ох уж эти, мать их, дети – чужого не надо, а свое возьмут, кому бы ни принадлежало. Когда взрослые вышли, он небрежно взял со стола калаш, и, подойдя ближе, приставил дуло к моему лбу, глядя, как на врага народа. Впрочем, именно им я сейчас и являлся. Во многих местах оружие было перемотано черной изолентой, но от этого вид был еще более грозным.

"Посвящение в шахиды через убийство неверного!" – опять завопила глупая Паника на всю вновь опустевшую голову. Наверное, перед смертью человеку должны приходить мысли возвышенные – о Боге или смысле жизни. У меня жизнь была достаточно интересной, чтобы не оставалось времени на поиск ее смысла. Так что сейчас все, о чем я сожалел, было банально и приземленно, словно убогая душонка могла скорбеть лишь об очаровашках, с которыми не успел парой слов перепихнуться, и разочаровашках, с которыми пересПал быть друзьями. Вот так отыгрались последние аккорды на пианино жизни: клавиша белая – клавиша черная – крышка. Что ж, солдатами не рождаются – солдатами умирают.

"БАХ! БАХ!" – заорал внезапно гаденыш, чуть не доведя меня до инфаркта, а потом еще что-то на прекрасном языке тысячи и одной ночи. Вбежали мужики, поорали на него, отобрали автомат, отвесили подзатыльник и пинками выгнали из комнаты мою нелепую смерть. Вот тебе и посвящение с хеппи, мать его, эндом.

Худой присел рядом и на чистейшем иврите спросил, как мои дела и как себя чувствую. В принципе, многие палестуки, как и израильские поклонники Мухамеда, знают иврит на уровне родного, некоторые знают даже русский. Но здесь я чувствовал себя не просто за границей, а военнопленным у террористической группировки. Не знаю, чего я ожидал, наверное, что меня, связанного, усадят за стол, направят в лицо лампу и с диким акцентом или через переводчика эти двое будут вести допрос, играя в "плохого и хорошего копа". А мне нужно будет держать себя в рамках, чтобы не стать портретом на могилке. Лампы не было. Под потолком болтался единственный источник света без абажура. Стол больше напоминал верстак, чем мебель для допросов.

"А ведь у меня сотрясение", – мысленно добавил себе диагноз, с трудом подавляя тошноту: "И не от тяжелого тупого вопроса, все ли у меня в порядке". Однако, озвучил ответ банальным "беседер"**** и попросился в туалет. Вот тоже момент, не демонстрирующийся в кино. Там герой плюет в лицо врагу, толкает патриотическую речь, стараясь попутно морально задеть смотрителя, готов пройти зверские пытки. А после, изловчившись, убивает всех нафиг, спасая еще кучу народа. И делает все это, ни разу не помочившись.

Плохой из меня главный персонаж боевиков: три признака алкогольного опьянения в виде мужества, чести и отваги отсутствовали напрочь. Хотелось вести себя максимально вежливо и тихо, к пыткам я готов не был. Интересно, к ним вообще можно быть морально готовым? Разум нашептывал: "Будь слабым-умным. Ждать чуда неоткуда, тут главное – самому не учудить". Но, несмотря на ситуацию, страха не ощущалось – и это было как-то нелогично, словно отрицательные эмоции отрицали происходящее, а положительные – тупо положили на все. Злости не было тоже, наоборот: некое равнодушие или смирение.
Парочка перекинулась несколькими фразами, после чего толстяк вышел, но сразу же вернулся с М-16 наперевес. "Наверное, калаш не рабочий," – автоматически отметил мозг. Худой развязал меня и помог подняться. Отвратительное местечко, а где тошно, там и рвет. Порадовав Ихтиандра в водах белого друга, я, хромая, вернулся на старое место. Попутно заметил, что на столе, помимо поеденного коррозией калаша и промасленных тряпок, валялись здоровенные, еще более проржавевшие гвозди. Очень надеюсь, что в ногу ткнули не одним из них, иначе помимо сепсиса, можно заработать столбнячок.

- Ты можешь сейчас говорить? – спросил худой.
Нет, блин, зайдите попозже. Куда же я, нафиг, отсюда денусь! Я кивнул.
- Что ты здесь делал?
Я посмотрел на свою армейскую обувь, прекрасно понимая, что если бы был полностью одет в гражданское, вероятно, уже был бы на территории Израиля, как заблудший российский гражданин. Впрочем, трудно сказать: наверняка, нашли брезент с оборудованием. А у простого в обращении устройства есть недостаток: врагу также несложно понять его предназначение. И хотя любопытство не порок, в моем случае – это военное преступление против палестинского народа. Так что, найденный при обыске бессознательного тела российский паспорт не сыграл бы своей роли.

Но что мне нравится в израильской армии, в подобной ситуации приветствуется нехранение тайн ради сохранения жизни. А как не любить жизнь – мне ведь еще жить с ней. Сдохну, но проживу ее до конца, ни с кем не поделившись (ну разве что по наследству).
Коротко рассказал о своем задании, надеюсь, не пришлось слишком дорого заплатить, чтобы дешево отделаться, а то злопамятная Родина меня точно не забудет. Под конец повествования по мне ручьями тек пот, насквозь пропитав волосы и одежду. Подошел толстяк и, потрогав лоб ледяной рукой, что-то сказал худому. Не надо быть полиглотом и ясновидцем, чтобы понять: у меня сильный жар, а у них сейчас будет головная боль. Накрылись ваши спокойные дни в серпентарии из любящих жен. Меня накормили какой-то фармацевтикой, и я уснул. Надеюсь, дали сильное жаропонижающее, а не какой-нибудь "акамоль", хотя сильное средство – слабое утешение, особенно, когда прикидываешь, что умереть лучше позже, чем навсегда.

Очень реалистично приснился пацан с автоматом, орущий мне в лицо что-то на арабском. Я вскочил и, схватив его за короткие волосенки, с размаху размозжил череп о бетонный пол, получив от этого массу наслаждения. Проснулся от боли в ноге, судя по молитвенным завываниям с улицы, сейчас раннее утро. Долбаный хЕрург своей железкой все же занес инфекцию – к зоне пореза было не прикоснуться. Тошнило, поэтому есть не хотелось, хотя было предложено. Меня сняли на камеру под прицелом знакомого М-16, впрочем, это было показушное излишество. Может, повод для гордости в личную коллекцию – что они- таки умеют пользоваться камерой.

Все так нелепо и чуждо, словно это не моя жизнь, что я вообще тут делаю? Лампочка под потолком начала раскачиваться, заставляя прыгать непонятно чем созданные тени, из которых старались вырваться жуткие демоны. Раньше мне не доводилось доходить до галлюцинаций, тем более, настолько реальных – это было интересно, и я мысленно звал монстров, запертых тенями. Даже в такие моменты не могу, как круглый дурак, непринужденно катиться по жизни, а ищу, во что бы еще вляпаться.

Реальность порадовала слабостью, болью и тошнотой. Меня перетащили в кузов пикапа посредством одеяла, сложенного на манер гамака, и машина немедленно тронулась. Сразу стало очевидно, что в этом транспортном средстве лучший водитель лежит на полу. Похоже, рулевой баран учился держаться за шоферку в израильской армии, потому что также несся по ухабам, рискуя раскидать всех пассажиров из этого хардтопа без топа. Вдруг мной овладел приступ неудержимого смеха, громкого и полного сил. Видимо, этот экзамен жизни первыми начали сдавать нервы. Но получив пару тычков прикладом, скорее, с перепугу от моего внезапного гогота, чем от злости, я успокоился.

Совсем стемнело, и укачавшийся от тряски Морфей прилег рядышком, чтобы меня обнять. Снилось, как стою под дождем у старой базы подле Дженина, и ко мне бегут израильские солдаты. Проснулся от сырости и яркого света фар. Действительно, идет дождь, и почему-то вспомнились каменные плиты нетанского "Ватиким" в пасмурный день, когда хоронили Таню. Вот переселюсь тоже на кладбище – тогда точно люди ко мне потянутся. Но меня уже несли на нормальных носилках в сторону амбуланса – значит, день переселения вновь откладывается на неопределенный срок.


* "Ни одно железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя" (Бабель)
** Саджада – коврик для намаза в исламе
*** Кюрси – пюпитр для Корана
***** "Беседер" – в порядке (ивр.)


Рецензии
"А как не любить жизнь – мне ведь еще жить с ней."
Спасибо, за правду.

Ирина Эрман   14.12.2016 21:24     Заявить о нарушении
На это произведение написано 250 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.