I
Блистательные канатоходцы! Они бежали и спотыкались. Торопились упасть в бурлящую толпу, чтоб быть там растерзанными на сувениры и брелки. Я это видел. Сидел неподалёку, чуть поодаль от угла (торчащего из-за поворота) кирпичного дома, выполненного в стиле сталинского ампира. Я наблюдатель. Эдакий volskischen Beobachter, Лжесвидетель в Гаагском Трибунале. Лжедмитрий и Антихрист в одном лице. Я тот, кто грохнется с этого грёбаного каната, привязанного к углу торчащего из-за поворота, кирпичного дома, выполненного в стиле сталинского ампира. Я это сделаю, когда уйдёт последний зевака, пресытившийся блистательными канатоходцами. Единственным свидетельством моего существования останется лишь видеокассета с заснятым моим суицидом, которую мне обещал «друг, товарищ мой и брат» Ян Кёртис.
II
То-то и оно. Всё смешалось. Запуталось в торчащих повсюду проводах прямо из земли, потресканной и измученной. Слиплось в лужице засохшей блевотины. Ales. Абсолютно всё. Мысли, чувства, ощущения, правила этикета и полиэтиленовые кульки, газетные полосы и алюминиевые котелки, списки помилованных и таблички безымянных могил. Путеводители стали достоянием истории. Тюрьмы и психиатрические больницы – достоянием народа. Торжественные парады прошли в парадных. Тут и там восторженные крики одобрения перемежевались с сытой отрыжкой земли (-матушки). Тихий голос: «Люди, нас наебали!» продолжился тихим, еле различаемым хрустом перебитого хребта. Солнце булькнуло в грязи, оставив нам в назидание несколько занятных клякс, на которые мы готовы любоваться и надрачивать все 24 часа в сутки, без сна и отдыха. Я тщетно пытался найти глазами среди бессмертных гоголевских мертвецов ту единственную, которая заберёт меня отсюда, спрячет и простит мои бессовестные страх и жалость. Но я знаю, что увижу её под канатом за пять секунд до того, как ёбнусь своей пустой черепушкой об асфальт. «Это может случиться в тот день, когда ты впервые встретишься с Достоевским*.» Я встречу. Я уже встретил . И только смутное эхо разнесёт по окраинам весть о кончине того, кто сыграл главную роль на видеокассете Яна Кёртиса.
III
Прекрасна Лола, падающая на асфальт, прошитая насквозь кусочком свинца, выпущенного испугавшимся целлофанового пакета, чмом в униформе. Чем безобразней чмо, тем прекрасней умирающая Лола – молодая и красивая. Вдыхающая последний глоток воздуха, что бы следующую секунду рухнуть на берлинскую мостовую**. Люди любят мертвецов. Живых они либо боятся, либо ненавидят (что в принципе одно другое не исключает).
IV
Я говорю – слиплось всё. В лужице высыхающей блевотины. Казалось, что весь город, не я один, вышел сегодня на улицу, что бы по микроскопическим кусочкам выблевать всё своё сознание. Все, как один, вышли. Не только я, грешный, но и непогрешимые сограждане согнулись в три погибели нынче на мостовой. И солнце сегодня, как некстати, излишнее (не привычно излишнее для этого времени года) печёт. Да так печёт, что некоторые из нас уже поперхнулись сухой коростой. Звук неповторимый! Как будто тысячи тараканов копошатся под марширующим взводом солдат. Запах – такой, что над городом образовалась одна сплошная озоновая дыра. Через неё наше общее сознание вытекает в Космос, где без промедления рассеивается, рассасывается, втягиваемое повсюду чёрными дырами, этими т.н. квазизвёздами. Я уже там. А вы где?
V
Я не вижу вас! Здесь темно. Пробираюсь наощупь, выставляя вперёд свои взмокшие ладони. Натыкаюсь на дверь и… столбенею от страха. Кто-то извне, с той стороны, ломится ко мне навстречу. Перед глазами мелькают десятки возможных сюжетов: меня пырнут ножом, мне вошьют пулю в лоб, мне ёбнут со всей дури по лицу, с последующим затаптыванием (меня) в землю-матушку (потресканую и измученную) и т.д. и т.п., etc. Но в следующее мгновение меня обуревает триумф и удивление – за дверьми никого нет. Это был всего лишь ветер, сквозняк. Кто-то забыл закрыть форточку на другой стороне планеты. «Кто-то забыл…» - проносится в моей неутомимой голове, повторяясь изумлённым рефреном: «Кто-то, кто-то, кто-то, (кто-то)…» (Значит было кому забыть?). Достоевский? Ян Кёртис? Лола? Или ОНА?
… Пробираюсь наощупь, выставляя вперёд свои взмокшие ладони. Здесь темно. Я не вижу вас!
VI
Небо чёрное как кровь / Солнце – ржавая морковь…
21 и 23 января 2007г.
* - Генри Миллер, "Чёрная Весна"
** - Её крашенные, огненно рыжие волосы развеваются при падении, похожие на алый стяг якобинцев (или большевиков). Нет, они похожи на знамя, вывешенное здесь, в Берлине, в 45-ом над рейхстагом. Лицо остановилось в мимике, губы приоткрыты. Из них уже намечается кровь (точно такая же красная, как её волосы, как Робеспьер, как Ленин. Или нет – как я)
