1.
Перебирая мелочевку, коей был заполнен выдвижной ящик письменного стола, художник-реставратор Николай Васильевич Караваев нашёл маленькую пулю. Откуда она здесь взялась, он не имел ни малейшего представления. Покрутив в руках закруглённый с одного края свинцовый цилиндр, он хотел отправить его в корзину для мусора, но вместо этого ещё раз внимательно осмотрел находку. «На берушу похожа, только размером меньше!» – машинально, он сунул пульку в ухо. Она так хорошо вошла, что достать её уже не представлялось возможным. Опешив от такого казуса, Николай Васильевич наклонил голову и попрыгал на одной ноге – безрезультатно. Он хотел извлечь паршивую железяку пинцетом, но ухо не желало расставаться с неожиданным подарком. Не на шутку встревоженный Караваев решил вызвать «неотложку». Скрюченный палец уже начал набирать нехитрый номер, как в голову закралось сомнение: «Что я скажу приехавшему фельдшеру? Вот, мол, игрался и нечаянно…» – Николай Васильевич представил изумление эскулапа и унижающий достоинство взрослого человека вопрос: «Вы давно из детских штанишек выросли? С виду серьёзный мужчина, а ведёте себя, как дитя малое!» От этой мысли Николая Васильевича бросило в пот. Держась за ухо, он опустился на диван. Казалось, что пулька ежесекундно увеличивается в размерах и, разрывая перепонку, подбирается к мозгу. Ещё немного и она вонзится в самое светлое, то есть серое, что есть у Караваева. Медлить было нельзя. Выскочив из дома, он поспешил в поликлинику. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым колокольным звоном. Вероятно, пуля прыгала в черепной коробке, как шарик в погремушке.
Не обращая внимания на полусонную очередь, Караваев влетел в кабинет врача. Он не слышал недовольный ропот за спиной, не видел возмущённых глаз ожидающих помощи людей. Ему было не до этого.
Просторный кабинет встретил тишиной, разбавленной электрическим светом. За столом сидел сутулый седовласый старичок в белом халате. Он что-то быстро писал на клочке проштампованной бумаги. Напротив него, на табурете, простужено покашливала толстая старуха. Её обрюзгшее, размытое лицо напоминало бельмо. Бабка то и дело шумно вздыхала, отчего занавески на окне приходили в движение. Видя, что на него не обращают внимания, Караваев, сорвался.
– У меня нет возможности ждать. Ситуация критическая, требующая срочного вмешательства! Спасите меня, я в опасности.
Перестав дышать, старуха окинула Николая Васильевича любопытным взглядом. В тот миг все хвори, терзавшие её, отошли на второй план. Оторвавшись от писанины, доктор поверх очков взглянул на нетерпеливого посетителя.
– Что с вами произошло, любезный? – по-отечески спросил он и снова принялся марать бумажку корявым почерком.
– Шёл я по улице, – начал врать Караваев, – как вдруг, что-то ударило мне в ухо. Я думал, это майский жук, но… В общем, я плохо слышу и очень болит там, внутри. – Он указал пальцем на голову.
Попросив старуху перебраться на кушетку, доктор усадил Караваева на её место и заглянул в ухо. Недолго поковырявшись никелированными щипцами, он извлёк на свет божий нечто, заставившее его присвистнуть.
– Так, говорите: майский жук? Милочка, – обратился он к медсестре, – вызовите милицию, здесь покушением на убийство пахнет!
Такого поворота событий Николай Васильевич не предполагал. Он попытался выскользнуть из кабинета, но медсестра грудью загородила выход. Обречённо вздохнув, раненный в голову реставратор, опустился рядом с оторопевшей бабкой.
Через несколько минут в кабинет ворвался милиционер. Стреляя по сторонам глазами и принюхиваясь, он поинтересовался, где жертва перестрелки. Когда доктор указал на Караваева, человек в форме разочарованно хмыкнул. Не было ни крови, ни измученного страданиями потерпевшего; перед ним находился обыкновенный гражданин с невыразительной внешностью.
– Пойдёмте со мной, составим протокол. – Произнёс милиционер, теряя всякий интерес к делу.
2.
Приблизившись к дому утиной походкой, старуха устало опустилась на скамью. Она поправила на голове ситцевый платок и, отдышавшись, обратилась к худощавому мужчине с газетой:
– Слышал, Прохор Гаврилович, банда в городе объявилась?! Проиграют человека в карты, а потом убивают первого подвернувшегося. Сама одного пострадавшего в больнице видела. Привезли горемыку, а у него из уха пуля торчит! Генералы милицейские понаехали, стали его пытать: что, да как. А он уже не в своём уме! Язык заплетается, бормочет что-то, а что, не разобрать. Так на моих глазах и помер! – насладившись собственными фантазиями, она поднялась и пошла к подъезду.
Прохор Гаврилович Булкин, отложив газету, проводил соседку испуганным взглядом. Человеком он был не в меру мнительным, и рассказанная история произвёла на него сильное впечатление. «Хоть на улицу не выходи! – думал он. – Пойдёшь в магазин, а тебе в спину очередь пулемётную пустят! Ужас! Того гляди, по квартирам начнут шастать и отстреливать!» – эта мысль ввергла его в состояние лёгкой паники. В висках застучало, сигнализируя о скачке давления. Почёсывая пальцем трясущийся подбородок, Прохор Гаврилович вспомнил, что где-то у него хранится старенькая малокалиберная винтовка. Конечно, это не зенитная установка, но на безрыбье и рак – рыба! Забыв на лавке газету, он поспешил домой.
Кладовка в квартире Прохора Гавриловича была завалена под завязку: на стене висел велосипед со спущенными колёсами, под ним стояло оцинкованное корыто, набитое макулатурой. Остальное пространство занимали старые стулья, с которыми было жалко расстаться и прочая рухлядь. Чтобы отыскать память о спортивной юности, пришлось перевернуть всё вверх дном. Изделие тульского оружейного завода, упакованное в брезентовый чехол, находилось в самом дальнем углу. Разобрав винтовку, Прохор Гаврилович тщательно смазал её маслом. Возня с оружием немного успокоила нервы, вернув уверенность в подавленное страхом сознание. Уперев приклад в костлявое плечо, он прицелился и нажал на спусковой крючок.
– Баб-бах! – Булкин изобразил выстрел.
Довольный собой, он повесил винтовку над кроватью.
С приходом темноты смелость покидала Булкина. Ему мерещились посторонние звуки за дверью, скрип половиц на кухне, шорохи на балконе. Сняв со стены ружьишко, он на цыпочках выходил в прихожую, внимательно прислушивался. Убедившись в ложных опасениях, так же, на цыпочках возвращался обратно. Любой автомобильный выхлоп за окном заставлял вздрагивать и выглядывать на улицу из-за портьеры. Жизнь Прохора Гавриловича превратилась в череду изматывающих потрясений. Ссылаясь на болезнь, он попросил соседку покупать ему в магазине необходимые продукты и стучать в дверь определённым образом. Прожив в засаде неделю, Булкин осунулся и зарос щетиной. Он даже сдал в росте, превратившись в скрюченного старичка.
Тем временем, органы внутренних дел не сидели сложа руки. Следуя выдуманным на ходу показаниям Николая Васильевича Караваева, они тщательно осмотрели район, где произошло «столкновение с майским жуком». Вычислив траекторию полёта пули, криминалисты определили: откуда приблизительно стреляли. Проверка загаженного голубями чердака никаких результатов не дала. Оставалось опросить жильцов попавшего под подозрение дома. Ничего этого Булкин не знал. По вечерам он поднимал свой боевой дух, слушая патриотические песни, после чего, ложился спать в обнимку с винтовкой. Поднявшись ни свет ни заря Прохор Гаврилович несколько раз приседал, напрягал усохший бицепс и проверял: есть ли в патроннике патрон. Завершив ритуал, он включал городское радио, надеясь услышать сообщение о задержании банды. Диктор бодрым голосом рассказывал про завершение посевной компании, про выпускной бал у школьников и ни слова не говорил о том, что так тревожило Прохора Гавриловича. «Боятся панику в народе посеять!» – делал он неутешительный вывод.
3.
Участковый, в сопровождении представителя прокуратуры, который день обходил квартиры подозрительного дома. На вопросы жильцы пожимали плечами, морщили лбы, совершенно не помогая расследованию. Постучавшись в очередную квартиру, милиционеры услышали из-за двери настороженный голос:
– Кто там?
– Откройте, пожалуйста! Это участковый!
«Ну, вот и явились по мою душу. В мильтонов переоделись, гады!» – Прохор Гаврилович, передёрнул затвор винтовки.
– Стреляю без предупреждения! – как можно суровее крикнул он, но получилось неубедительно.
Прохор Гаврилович в глубине души надеялся, что бандиты побоятся поднимать шум и оставят его в покое. Но, неожиданно, в дверь ударили чем-то тяжёлым, она закряхтела и выплюнула замок. Дожидаться, когда его пристрелят первым, Булкин не стал. Вскинув винтовку, он нажал на курок. Сухой щелчок потряс Прохора Гавриловича – осечка! Схватив винтовку за ствол, он, как дубиной, ударил ввалившегося человека. Тот охнул, схватившись за плечо, и выстрелил из табельного пистолета. В это время на улице громыхнуло. Крупные капли забарабанили по крышам, тротуарам, молодой листве. Не причинив вреда Булкину, пуля отрекошетила от стены и с жужжанием вылетела в подъезд.
Глядя в окно на темнеющее небо, старуха, сочинившая историю о банде, услышала шум в подъезде. Выскочив из квартиры, она стала торопливо спускаться по лестнице. Выломанная дверь Булкинской квартиры ввергла её в оцепенение. На улице сверкнула молния. Громыхнуло так, будто взорвался газовый баллон, что-то горячее ударило старуху в лоб. Повалившись, она смешно задрала короткие ноги и медленно сползла по ступенькам. Платье на ней задралось, выставив напоказ трикотажные панталоны. Спустя минуту, она оклемалась. Трогая огромную шишку, старуха удивлённо смотрела, на закованного в наручники соседа. Беспомощный и жалкий он стоял возле стены, опустив голову. Рядом с ним находился мужчина в гражданской одежде, с пистолетом в руке. Возле самой старухи суетился участковый. Что он говорил, она понять не могла. В голове гудело и всё казалось дурным сном. Приехавшие по вызову врачи не нашли причин для беспокойства и, сделав укол, тут же умчались по неотложным делам. Больше всего старуху волновало, что натворил тихий, никому не мешающий Прохор Гаврилович.
Её любопытство было вскоре полностью удовлетворено самим Булкиным. Его отпустили, продержав в милиции сутки. Изъяв для баллистической экспертизы винтовку, следователи пришли к выводу, что она не имеет никакого отношения к пуле, застрявшей в ухе Караваева. На этом можно было бы поставить точку, но вранье художника-реставратора, пусть и безобидное, несколько изменило течение жизни. В этом мире всё связано невидимыми эфемерными нитями. И один поступок влечёт за собой другой, с первого взгляда не имеющий никакого к нему отношения. Содеянное сегодня, может через год, а то через несколько лет напомнить о себе самым странным образом. Мало кто задумывается над этим. Не утруждал себя подобными размышлениями и Николай Васильевич.
4.
Обглоданная временем церквушка сиротливо ёжилась на заросшем полынью и чертополохом холме. Пялясь оконными проёмами на грунтовую дорогу, она с каждым годом всё глубже зарывалась в землю. Заброшенная хранительница библейских истин, разинув пасть обвалившегося входа, безразлично вдыхала клубы пыли, поднимаемые порывами налетевшего ветра. Тощие кресты, торчащие из прогнивших куполов, покосились и служили насестом для ворон и галок. Изнутри божий храм выглядел не лучше. Вдоль осыпающихся стен росла крапива, а на месте алтаря, стригущим лишаём серело кострище. С потускневшего сводчатого потолка на всё это безобразие печально взирал еле заметный лик Спасителя.
Сколько бы ещё лет развалины мозолили народу глаза – неизвестно. Сносить их не решались, а на восстановление не было денег.
Владелец сети магазинов Гаврила Николаевич Лялин чувствовал, как тучи сгущаются над его головой. «Не надо было скупиться на подарки, – сожалел он, подписывая очередной акт. – Администрация любит, когда ей оказывают внимание, преподнося гостинцы в виде компьютеров, телевизоров и небольших пухлых конвертов». Несколько месяцев назад, когда дела пошли в гору, Лялин решил, что может и сам, без посторонней помощи плыть по мутной реке бизнеса. Но не тут-то было! То налоговая инспекция нагрянет с внеочередной проверкой, то жалобы от населения завалили отдел «Защиты прав потребителя», то ещё какая-нибудь оказия. Он понимал, откуда ветер дует, но идти на поклон не позволяла гордость. И тогда Лялин решил поступить несколько иначе – отреставрировать храм недалеко от города, получив тем самым поддержку в лице православной церкви и простого народа. А там уж, даст Бог и с администрацией всё утрясётся.
Вдыхая туман, пропитанный запахом жжённой листвы, бродил Гаврила Николаевич вокруг руин; смотрел на них и, заложив руки за спину, прикидывал в уме: во сколько выльется реставрация. По его подсчётам получалась кругленькая сумма. Выражение угрюмой сосредоточенности не сходило с осунувшегося лица предпринимателя. «Чёрт с ними, с деньгами! Реноме и покой дороже» – втянув голову в плечи, он спустился к поджидавшему его автомобилю.
Не откладывая дело в долгий ящик, Лялин поставил в известность своих намерений епархию, посоветовался с архитектором и нанял бригаду специалистов. Церквушка молниеносно обросла коконом строительных лесов и уже до заморозков изменила внешний облик. Контролируя ход реставрационных работ, Лялин чаще пропадал на объекте, чем в своём кабинете. С некоторого времени его перестали доставать с проверками, исчезли жалобы недовольных покупателей и при случайной встрече, мэр города первым протягивал руку. Благотворительность принесла свои плоды. Ко всему прочему, о нём написали в газетах, подняв репутацию, как человека сердобольного и отзывчивого к нуждам населения.
Через год, по весне, когда сошёл снег, и солнце отражалось от обитых жестью куполов церквушки, началась роспись стен. Художники неторопливо и тщательно прорисовывали каждую деталь, каждый фрагмент библейских сюжетов. Притвор украсили сцены Евангельской истории, на боковых сводах парили ангелы, а в нишах алтаря и храма заняли своё место святители. Ближе к осени работы подошли к завершению. Своим великолепием церковь настолько радовала глаз, что Гаврила Николаевич почти уверовал в Бога и в присутствии батюшки осенял себя крестным знамением. Одновременно с радостью в его душе ворочался червячок самолюбования и гордыни. Он грыз сознание мецената, сея в нём зёрна соблазна. Как-то приехав на объект, Лялин отозвал в сторону Николая Васильевича Караваева, занимавшегося росписью купола. По-свойски похлопав его по плечу, он, как бы шутя, заметил:
– Ты, Коля, вот что. Срисуй-ка лик Христа Спасителя с моей фотографии. Добавь к ней усики, бородку… Чего тебе стоит? А я в долгу не останусь!
– Да разве ж можно, Гаврила Николаевич? Это же святотатство! Церковь такое богохульство не простит ни Вам, ни мне! – Караваев вытер кисти о тряпку.
– Да откуда они узнают? Делай своё дело, ты же художник, а не инквизитор, чтобы ересь выявлять! – Лялин незаметно сунул в карман караваевской куртки свёрток. – Подумай. Я ещё добавлю!
Вскоре роспись церковного свода подошла к концу. Леса ещё не убрали, но лик Христа легко просматривался снизу. Задрав голову, батюшка восторженно цокал языком.
– Господь, как живой получился! Того гляди сойдёт и начнёт судить нас грешных! – перекрестившись, поп направился к выходу.
Довольный окончанием работ Караваев вскарабкался на леса, желая спустить вниз краски и подготовить к разбору деревянную конструкцию. «Никто ничего не заметил. Зря боялся!» – он уже представлял, как поменяет мебель, купит плазменный телевизор и уедет на отдых в Крым. Люди любят строить планы на будущее, совершенно не имея возможности заглянуть вперёд, хотя бы на секунду. От этого жизнь настолько непредсказуема, что диву даёшься. Под ногой Караваева хрустнуло. Он неловко взмахнул руками и…
«Ну вот, будут богомольцы прославлять Господа, а я на них сверху взирать!» – глаза Лялина светились шальным блеском. Громкий треск прервал его размышления. Сорвавшись с креплений, огромная балка устремилась вниз. Леса дрогнули и со скрипом повалились, погребая под собой Гаврилу Николаевича.
