Не знаю, почему я вдруг решил, что корнем слова «вспыльчивость» является - «пыль».
Знакомая – филолог, ткнула меня носом в ошибку – хозяином этого человеческого качества и корнем слова и являются – пыл, азарт, раж…
Ну, есть ещё другой пыл, чисто местный, азербайджанский, и тот неправильный, так как слово «Пул (деньги)» - пишется через «у».
Так причём же здесь азербайджанский, неправильный «пыл», который «пул»? А, ни причём – так, поржать – один из деловых партнёров, кинувший меня на приличные бабки в девяностых – говорил: «Пыл, пыл, пыл…Пыл мяним атамдыр, анамдыр, нянямдир, дядямдир» (деньги - мои мама, папа, бабушка, дедушка).
Тогда у меня не хватило не пыла и азарта, чтоб начать против него боевые действия, а денег, и хватило ума, чтоб понять, к чему это может привести…. Тогда я уже научился более - менее себя контролировать…
А так, вспыльчивый человек своей деятельностью почти всегда поднимает вокруг себя много пыли, а заодно и шума, так что не такие уж эти слова: пыл и пыль, далёкие по смыслу.
Например, торгуя в 90-е видеокассетами на толкучке, дыша пылью, поднимаемой ногами сотен проходящих мимо людей, несмотря на протесты стоявшей рядом жены, зазывая покупателей, орал с таким азартом, что за несколько часов распродал почти всю партию – около трёхсот штук.
Сейчас я точно вокруг себя никакой пыли не поднимаю – спокойный стал, как удав после обеда, а раньше…
Рассказ этот автобиографический, абсолютно точно воспроизводящий события, имевшие место быть в моей жизни - высасывать сюжеты из пальца получается не очень, приходится писать с натуры, то есть с себя – скажете, опять завёл шарманку о себе любимом, да, вы правы – и я прошу у своих друзей-читателей за это прощения.
В детстве рос крикливым, о-очень обидчивым и драчливым. Пока пребывал в нежном возрасте, изводил своими выходками бабушку, деда и тётю. Доведённый до белого каления дед, хватал меня за плечи, тряс и кричал: «Хва-тит», - после, я, конечно, рыдал, а он ложился с дикой головной болью.
Чуть подрос и был отпущен на вольные хлеба во двор. Среди дворовых мальчишек не помню никого, с кем бы хоть раз не подрался, правда, после драк мы всё равно оставались друзьями.
В школе – та же картина. Классный руковод – Соломон Исаакович, вызывая моего деда, говорил ему: «Ваш внук смертным боем бьёт».
Мне доставалось, и немало – подбитый глаз, или распухший нос были обычным явлением в моей детской биографии.
С этим пылом я пошёл по жизни. В институтские годы, особенно на сборах – единственный, кто не раз сходился в кулачных поединках с ребятами из азербайджанского сектора, был ваш покорный слуга – что поделаешь, характер был такой – бескомпромиссный – мать его.
С такой же бескомпромиссностью в душе я сделал предложение своей будущей супруге всего лишь на шестой день знакомства – к чему было зря время терять – через два месяца мы стали мужем и женой.
Шли годы – я стал более расчетливым, что ли. Только расчетливость не мешала мне (да простит меня господь), чуть что – лезть в драку, особенно если я сталкивался с вопиющей (с моей, львино-драконьей точки зрения) несправедливостью. Чего стоит побоище, случившееся десять лет назад в нашем дворе - его причиной послужило брошенное в мой адрес, в присутствии тринадцатилетней дочери, оскорбление. Тогда всё закончилось разбитой головой от удара счётами и переломом руки с последующей операцией – остались длинные шрамы, но это мелочи – шрамы, как известно, украшают мужчину, да и дочка теперь знает, какой у неё папа.
В этом повествовании не будет чьих-либо романтических отношений, или слезливого рассказа, о чьей-то личной драме - оно об одной, к счастью, не случившейся большой трагедии, которая при меньшей доле везения могла бы поставить жирную точку в моей, не очень долгой жизни, да и не только моей, если бы…
События, о которых идёт речь, происходили в далёком 88-м году.
Я работал в Сумгаите начальником смены в цеху газоразделения на нефтехимическом заводе по производству газообразных этилена и пропилена, а также прочих – …енов, пропанов, этанов, ну и т.д. – не будем засорять читателям мозги названиями химических веществ
Производство это непрерывного цикла – работа была сменная.
В то лето в Баку и Сумгаите в связи с Карабахскими событиями действовал комендантский час, и ездить по ночам домой после вторых смен я не мог.
Входившие в положение женщины - диспетчера давали мне раскладушку и ключ от комнаты ПТО (производственно-технического отдела), где я благополучно ночевал, а ранним утром, проснувшись по их звонку, отправлялся на автовокзал – приезжая домой часам к восьми утра, досыпал часика полтора-два под бочком у беременной супруги.
В час дня снова уезжал в Сумгаит – вторая смена начиналась в пятнадцать ноль-ноль.
В тот день я как раз стоял вторую. Сменившись в одиннадцать вечера, переоделся в гражданское, а поскольку идти спать для меня – совы, было рано, просто лежать, глядя в потолок, тоже не климатило, я отправился в лабораторию, где в обществе девочек из российской пусконаладки, намеревался за чайком и приятной беседой скоротать часок другой.
Примерно через минут сорок в кабинет вошли две лаборантки из эксплуатации, и поведали, что устаноака встала, и отбора проб не будет.
Встала и встала – спрашивается, какое твоё дело?
Не впервой – справятся. В операторной полно российских специалистов – производство это не хухры-мухры, а союзного значения.
И вообще, я уже должен был к Баку подъезжать, или дрыхнуть на своей раскладушке. Ан нет - мне же больше всех надо.
Что меня толкнуло?
Как и меня, мою сменщицу, Гюлю,– девочку с азербайджанского сектора, закончившую наш факультет в один год со мной и по распределению пришедшую на завод молодым специалистом, предыдущий начальник производства, назначил начальниками смен – полная лажа с точки зрения здравого смысла.
Начальник смены на нефтехимическом производстве должность не просто ответственная, она суперответственная и зачастую опасная – а тут на этих позициях двадцатидвухлетние, вчерашние студенты.
Во время пусконаладки мы учили не только матчасть, как говорят вояки, но учились по- новому мыслить и руководить людьми, проработавшими на этом заводе всю жизнь, зачастую годящимися нам в матери и отцы.
Я знал, что сейчас пускачи начнут гонять наших операторов, а в Гюлиной вахте в основном работали женщины - рук, если останов временный и снова начнётся запуск, может просто не хватить.
Извинившись перед барышнями из лаборатории, решил, что гляну одним глазом и, если установка встала всерьёз и надолго, отправлюсь на боковую.
Первое, что увидел, войдя в операторную – это были сумасшедшие глаза начальника смены пуско-наладки - Валерки Черво. На мой вопрос, всё ли в порядке, он предложил взглянуть на прибор фиксирующий давление на факеле.
Посмотрев, я сразу постучал по стеклу – красная стрелка показывала четыре!!! атмосферы. Это при том, что рабочее давление в факельной системе, даже во время самых крупных аварийных сбросов обычно не превышало 0,1 – 0,2 атмосферы, а испытывали её, проводя опрессовку, всего на 1,7 – больше набрать не получалось - я принимал активное участие в той работе, проводя осмотр трубопроводов на предмет возможных пропусков.
Тогда, почти четверть века назад, я прекрасно осознавал, какого уровня была опасность.
В цеху пиролиза были погашены все печи. Разгерметизация факельной системы могла произойти в любую секунду, и, если облако газа ветром бы донесло до открытого огня…., да и без открытого огня могло хлобыстнуть так…, что даже если я бы оставался в лаборатории или спал в управе, результат был бы один и тот же – неминуемый писец….
Выскочив из операторной, мы с Гюлей и кем-то из пускачей рванули к огромным, размером с железнодорожные цистерны факельным емкостям, решив, что они полны жидкого продукта.
С нижних отборов уровнемеров – идёт газ, попытались запустить насосы на откачку - насосы сбрасывают – жидкости в сепараторах нет.
Пусконаладчики приказали нам бежать к факельному хозяйству, находящемуся за территорией завода у самого моря и состоящему из двух таких же емкостей, нескольких насосов и собственно факельного ствола высотой около ста двадцати метров, одиноко стоящего на длинном молу, метрах в ста от берега.
Там та же картина – насосы качать отказываются, со всех отборов идёт газ.
Вообще, всё выглядело довольно странно.
Факел нашего производства был виден даже с Хырдаланского подъёма на выезде из Баку - сидя в автобусе, я мог по цвету и высоте пламени определить, как работает установка – обычно, во время пуска или сразу после аварии, длина языков над оголовком ствола достигала метров двадцати – оно было жирным, ярко-красным и венчалось густыми клубами чёрного дыма.
Теперь же ничего подобного не было – огонь над трубой горел невысоко и ровно, словно не было никакого аварийного сброса со всех систем.
На Гюлю было больно смотреть – в больших, чёрных, восточных глазах плескался ужас, но перед коллегой - мужчиной она держалась изо всех сил.
Как я выглядел со стороны - не знаю - мне было не столько страшно, хоть я тоже не хотел показать свой страх перед девушкой, сколько я думал о своей семье и не родившемся пока ребёнке.
Понимая, что если сейчас вырвет прокладку на каком-нибудь фланце, или разойдётся не рассчитанный на такое давление любой сварной шов (фланцев и швов в каждой технологической системе связанной с нефтехимией, великое множество), то единственное, что мы можем сделать для себя – это бежать со всех ног.
Что произошло? Почему такое давление? Почему пламя над стволом не такое, каким должно быть? Где искать ответы на эти вопросы?
Позвонили в операторную – кто-то из пускачей выдал идею, что факельный ствол до самого верха залит водой, используемой для гидрозатвора. Предположение дикое, но ничего другого, вразумительного в голову просто не приходило.
В этот момент на факельном хозяйстве появился вызванный из дома, главный инженер всего объединения «СинтезКаучук» - Бабаев – имени его я не помню.
Мы представились, и, доложив оперативную обстановку, тут же сообщили о последних соображениях российских инженеров.
- Дренируйте, - приказал главный.
Я открыл все имеющиеся на днище ствола вентиля, и вода полилась в море.
В следующие полчаса, сидя на какой-то небольшой емкости, сообщал стоящей внизу Гюле показания манометра.
Давление медленно, но верно падало. Когда оно достигло полутора атмосфер, я сказал:
- Всё, раз при четырёх нигде не рвануло, при полутора точно не рванет – мы, конечно, помрём, но не сегодня. Ты не возражаешь, если я пойду спать?
Выглядевшая, как выжатый лимон девушка, не возражала. Перекрыв всё, что открывали, отправились каждый к себе: она - в операторную, я - в комнату ПТО на раскладушку.
Проснувшись утром около семи, первым делом посмотрел в окно – факел не горел вовсе.
Заморачиваться по этому поводу я не стал: мавр сделал своё дело – мавр может уходить - и уехал домой.
Несколько дней после той ночи завод стоял.
Причиной останова и мощного сброса послужил… в это трудно поверить - обычный кот.
На подстанции компрессорной КИПовского воздуха он прыгнул на трансформатор и замкнул собой шины. Одна из диспетчеров, ставшая свидетелем телефонного разговора главного инженера с замминистра нефтехимической промышленности СССР Карпенко, пересказала мне его содержание.
На вопрос из Москвы, что случилось, Бабаев ответил коротко и по существу:
- Э-э, Лаврентий Петрович, кошка шина папал…
Попасть то, попал, но если бы реализовался худший сценарий, наше производство стоимостью сто сорок миллионов рублей, превратилось бы в груду металлолома, став одним из самых дорогих кладбищ в истории...
Но самое главное, никто так и не понял причину повышения давления в факельной системе, решив, что версия залива ствола водой - единственно возможная.
Итак, прошло несколько дней, установку снова вывели на режим, а мне нужно было заступать в ночную.
Я, как порядочный (фраза из лексикона моей, почившей в бозе, тёщи) явился минут на пятнадцать раньше.
Сдавал вахту старший оператор Сирадж –высокий, худой мужик (начальника смены в ней не было – смен было четыре, а сменных инженеров в эксплуатации всего трое – я, Гюля и ещё одна девочка, Гюлина сокурсница - Манана).
Сирадж-киши встретил меня на подходе к операторной, и заявил с невозмутимым лицом:
- Установка встала, на факеле опять 2,7 атмосферы, ну ты ведь знаешь, что делать, - немолодому человеку, сытому своими проблемами по горло и возможно, судя по цвету лица, страдающему от гипертонии, было глубоко наплевать на какое-то давление в системе, тем более факельной.
Зайдя в операторную и получив одобрямц от пускачей, я, в одиночку, рванул на берег.
Проверив для пущей вящести дренажи на сепараторах и поиздевавшись над насосом, вернее, насос поиздевался надо мной, сбросив давление, я побежал на мол, к факельному стволу.
Пока я распинался, неожиданно появился, поднятый диспетчером с постели, начальник нашего цеха – Ислам Османов. Проинформировав шефа о том, что я собираюсь делать, и, получив добро, как и в прошлый раз, начал сливать воду в море. Давление, ожидаемо, начало снижаться.
Вернувшись в операторную, остаток ночи я провёл, отдыхая – выудив из сумки привезённую из дома книгу, с упоением читал – после исполнения всех, сопутствующих любой аварийной остановке обязанностей, это был лучший способ снять напряжение.
Отстояв в приятном ничегонеделании все ночные вахты, и парясь от безделья в первые (завод стоял), после положенных по графику выходных, я вышел во вторую смену.
К тому времени уже была установлена причина резких повышений давления в факельной системе, и она не имела никакого отношения к гидрозатвору.
На высоте ста двадцати метров в оголовке факельного ствола имелся перевёрнутый, огромных размеров стакан, крепившийся к внутренним стенкам этого самого оголовка фланцевыми соединениями.
Стакан выполнял защитную функцию – во время резких аварийных сбросов должен был не допускать срыва пламени (поток газа ударял в его днище изнутри и плавно обтекая, устремлялся наружу).
Так вот, из-за пропусков в его фланцевых соединениях, крепёжные болты прогорели и во время того самого крупного останова, случившегося из-за бродячего кота - самоубийцы, под большим давлением стакан вырвало, подбросило вверх и он… перекрыл газу выход.
Выяснилось это только после второго останова, когда днём инженеры и механики поднялись на оголовок ствола.
Если на секунду представить себе, что в ту, первую ночь, мы бы узнали причину повышения давления, сделать что-либо иное, кроме того, что мы сделали, всё равно было невозможно.
Итак, дефект устранили, а производство стали готовить к пуску.
Войдя в операторную в полной боевой готовности, в спецовке, каске, с рукавицами в кармане, и с маленьким крючком для сдёргивания задвижек, сваренным из арматуры, за поясом (у каждого инженера и оператора был свой), я увидел сидящих за рабочим столом Ислама и нашего технолога – мерзкую, жирную особь, распираемую от сознания собственной значимости (должность технолога в цеху не была предусмотрена - её по блату дорисовал для него директор объединения).
Начальника цеха я очень уважал - он поднялся по служебной лестнице, начав трудовой путь на заводе простым оператором, а технолога…. Ненавидели мы друг друга открыто – он был туп, как сибирский валенок, а на то, какие ассоциации в его, заплывшем жиром мозгу, вызывала моя персона, мне было глубоко плевать.
Глядя на меня коричневыми пуговицами скотских глаз, он заявил:
- Пиши объяснительную, почему ты сливал воду с гидрозатвора, - фраза подействовала на меня, как красная тряпка на андалусского быка – я взорвался.
- Ты, дерьма кусок, в рот тебе хер моржовый, а не объяснительная – пока ты свою жену за сиськи мацал и в ней членом ковырялся, я здесь жизнью рисковал… Ислам, подтверди, что я с твоего и с Бабаева ведома воду сливал.
Обалдевший от такой тирады начальник цеха попёр на меня.
- Мальчишка, как ты с начальством разговариваешь?…
- Прости, Ислам, мой начальник ты - он для меня вообще никто – ноль.
На шум стали оборачиваться операторы.
Побагровевший технолог пытался, что-то ещё вставить, но я добил его:
- Сиди, козёл вонючий, а то сейчас крючок в зад суну и крутану, - я угрожающе поднял железяку, затем развернулся, и, хлопнув дверью, вышел из операторной, прямиком направившись в управу к директору производства.
Махнув рукой на пытавшуюся что-то сказать секретаршу, ворвался в кабинет.
На моё счастье Тофик Гасанович сидел один.
Пока я объяснял ему суть конфликта, он, как человек глубоко интеллигентный, внимательно слушал. Потом сказал:
- Ты понимаешь, Заур, я тоже в Москву объяснительную писал…, - директор явно пытался утрамбовать проблему.
- Понимаю, Тофик Гасанович. Вы прекрасно знаете, о чём идёт речь, и о моих отношениях с…, с позволения сказать, технологом, знаете тоже, так что, прошу Вас оградить меня, вашего начальника смены, от придирок этого…(озвучивать эпитеты я не стал), - директор кивнул.
Встав, и аккуратно поставив стул на место, я пожал ему руку и вышел.
В дальнейшем, все попытки технолога отдать мне какое-либо устное распоряжение, наталкивались на фразу: - «Запишите в журнал распоряжений и распишитесь», после чего ему оставалось, не солоно хлебавши, валить из операторной, а когда однажды, не спросясь, он сам изменил режим на водородном блоке, и я увидел, как на потенциометре температура резко поползла вверх, сначала, чтоб реактор не пошёл в разнос, остановил весь узел, а затем, взяв крючок шестого разряда, для о-очень больших задвижек, так шуганул его, что он прямиком ломанулся в диспетчерскую, где настрочил на меня докладную, которую мне девочки потом подарили.
Через год, закончив отработку молодым специалистом в Сумгаите, я перешёл на нефтеперерабатывающий завод в Баку.
Как продолжение можете прочесть: http://proza.ru/2009/08/14/72
Встречаясь с ребятами из российской пусконаладки, узнал, что в течении года на таком же производстве в Томске произошли две крупные аварии со взрывами и пожарами - обе в цеху газоразделения, а ещё через какое-то время в Сумгаите, в оставленном мной цеху, из-за взрыва газа, скопившегося под юбкой самой высокой ректификационной колонны (в её днище образовалась микротрещина), произошла крупная авария.
Колонна за номером двенадцать, высотой семьдесят шесть метров подпрыгнула и рухнула, перерубив своей массой трубопроводы на эстакаде, лишь нескольких метров не достав до расположенной рядом кислородной компрессорной. На счастье всего предприятия, наша установка в этот момент находилась на текущем ремонте, и давление в аппаратах было низким.
Тофик Гасанович, увидев пейзаж без главной колонны посредине, упал в обморок.
О том, что Ислам умер в середине двухтысячных, я узнал от случайной клиентки, жительницы Сумгаита – её родители работали на нашем заводе – что поделаешь, заводчане не живут долго. АЛЛАХ РЯХМЯТ ЭЛЯСИН!!!
Мой пыл постепенно угас и сменился вынужденной осторожностью премудрого пескаря. Куда денешься – еврейскому маклеру–одиночке в этом бардаке, иначе, ну никак не можно.
Пыль в своей комнате я вытираю сам, никого в лицо по известным адресам не посылаю и морд теперь никому не бью – если мне что-то не нравится, я просто говорю: - оставьте ваш номер – я перезвоню…
