Дорогой, не сегодня-завтра я сдохну, хочу, чтобы ты был моим последним воспоминанием. Не пугайся, я знаю, что нас разделяет, знаю, милый, знаю.
Я прошепчу тебе на ушко такие строчки, которые никто из живых никогда не сможет повторить.
Больше я ничего себе не позволю. Обещаю, будет весело. Можешь назвать меня своей старой обезьянкой Тарквинием.
Мы налижемся до неприличия взбитыми сливками и пойдем гулять в парк, там сейчас морозно и пусто – состояние невесомости и вечности.
Наверное, все будут думать, что я твоя старшая сестра; всегда так было. Почему я нравлюсь только ненормальным, не знаешь? Нормальные, как ты, меня всегда боятся, это радует; не будь здоровых инстинктов, кто знает, куда бы утащили нездоровые?
Один даже сравнил меня с Бентли 37-го года. Я боюсь прогуглить, выпускались ли тогда такие машинки, или все ушло на борьбу с фашизмом? Сразу скажу, я с детства зачитывалась доктором кукольных наук Геббельсом.
Мой фашизм на кончике языка. Из винограда давят вино, я из своих желаний могу выжать только слова. Сверстай мне венок сонетов из трепетных, как мои пальцы фиалок, а?
Моя жизнь похожа на просмотр фильма с улицы в открытом окне кинотеатра. Должна признаться тебе, что у меня пока еще нет денег. Таких, чтобы спать без будильника, еще нет.
Но знаешь, дорогой, ведь у тех, у кого они есть, никогда не будет тебя и меня. Таких как мы, вот сейчас, на морозе, никогда не будет. «Не будет» - сквозит вечностью.
Я не хочу умирать зимой – гробовщики наглеют, как московские таксисты. Не хмурься так. Французы говорят – лучше морщина на лбу, чем на чулке. У меня с детства только одна - хрупкая у переносицы.
Это потому, что вокруг одни двоечники. Да. И не спеши меня хоронить. Пойдем, погреем ручки в подъезде, моя уже совсем затекла… и даже не пишет.
P.S. на картинке Cord 812 SC Convertible Coupe '1937
