Какой редкий тихий вечер! Мама отложила школьные тетради и институтские учебники, папа-хозяйственные дела. Осень, промозглая и ветреная, свистит за окном, шлепая на оконные стекла мокрые коричневые листья, а у нас топится печь. Свет выключен, и по стене скачут всполохи огня, прорывающиеся сквозь чугунные кружки плиты.
Папа пожарил семечки, а мне-каштаны. Никому из моих друзей родители не покупают каштаны, но мой одессит-папа имеет представление о том, как они вкусны. Мне нравятся и сырые каштаны, но жаренные-это что-то особенное! Папа кладет их в духовку и закрывает дверцу. Хлоп-хлоп-хлоп! Это лопается скорлупа. Пора доставать! Папа сгребает кочергой каштаны в тарелку и ставит ее на стол. Какой аромат! Прикасаться к ним запрещено: горячо! Надо ждать. Но как они пахнут...
Я стою у стола и пристально смотрю на лакомство. Оно доступно любому французу и почти незнакомо детям с Кубани. Папа разламывает скорлупу и выкладывает желтые очищенные орехи на тарелочку. Вот сейчас уже можно? Можно! Какой чудесный вечер! Я ем вкуснейшие каштаны, папа и мама негромко переговариваются, всполохи от огня печи прыгают по стене... Я потихоньку засыпаю... Совершенно счастливая...
Я открываю глаза и вижу над собой звездное небо. Звезды крупные и мелкие, но очень-очень яркие. Даже глазам больно. Меня обдает ледяным ветром. Особенно холодно ногам. И неудивительно: мои ноги высунуты из одеяла, в которое я завернута. Как маленькая. Одеяла хватило только до колен. И это тоже неудивительно: я ведь выросла из него, моего детского ватного одеяльца, я уже большая, мне пять или шесть лет...
Я большая, но папа несет меня, завернутую в одеяло, на руках, как маленькую. Я поворачиваю голову набок и вижу красивую белую машину с красным крестом. «Скорая помощь». «Скорее-скорее, заносите ребенка!»-слышу я чей-то голос. Я что, сейчас поеду на этой машине?! Ах, как жаль, что этого не видит никто из моих друзей... Вот бы позавидовали! Но тогда они увидят, что меня несут на руках! В одеяльце! Как маленькую. А это плохо. Дразниться начнут... На этих путаных мыслях все обрывается. Темно.
Белый потолок, теряющийся в сумеречной высоте, я лежу на твердой лежанке, рядом со мною стоит выкрашенная в зеленый цвет палка, на самой верхушке которой - банка с прозрачной жидкостью. От нее к моей ноге тянется трубочка, которая заканчивается длиннющей толстой иглой. Игла торчит прямо в моей ноге. Какой ужас! Даже у соседки бабы Паши я не видела такой большой и толстой иглы. А ведь баба Паша-швея. Самая большая игла среди множества воткнутых в специальную подушечку называется «цыганка». Почему? Все цыгане - черноволосы и смуглы, а иголка серебристая - такая же по цвету, как и остальные. Почему же именно она – «цыганка»? Надо у мамы спросить... Темно...
Я открываю глаза, моя голова повернута направо. Там, у стены, стоит кровать, на которой спиной ко мне сидит женщина. «Лена, Леночка!»-повторяет женщина.... Интересно, кого она зовет? На подушке видна косичка. С ленточкой. Значит, на кровати лежит девочка по имени Лена. У нас на улице нет девочек с таким именем. Есть Вера...Оля... Катюшка... Темно.
Голова повернута налево. Пустая кровать и окна. Маленькие. За ними - ночь. «Лена,Лена...»-слышу я знакомый голос. Это та тетя, что сидит на кровати справа. Почему девочка ей не отвечает? Это же нехорошо. Когда тебя окликают, нужно сказать: «Да!» Надо это объяснить девочке. «Леночка! Лена!»-снова зовет девочку мама. Что же девочка молчит? Может, спит крепко? Тогда зачем мама ее будит? Я пытаюсь повернуть голову направо... Темно...
Глубокой ночью я просыпаюсь. Мне легко и прохладно. Я обвожу глазами незнакомое помещение. Кровать слева. Пустая. Три черных небольших окна. Кровать напротив, на ней - маленькое тельце, укрытое одеялом почти с головой. Кровать большая, а человек маленький. Справа - такая же большая кровать. Тоже пустая. На стене - коврик, на коврике - несколько ярких картинок, прикрепленных кое-как. Постель застелена покрывалом, белая подушка стоит, растопырив уши, как заяц. А где тетенька? Где Лена, которую она все время звала?
Рядом с моей кроватью - тумбочка, а на ней... ах! Несколько резиновых игрушек!
Девочка, закутанная в шаль, как Катюшка, с круглыми синими глазами, как у Катюшки, моей подруги.
Доктор Айболит в белом халате и белой шапочке-таблетке с красным крестиком. В руке он держит белый чемоданчик с таким же красным крестиком.
Зеленый крокодил. Маленький, но страшноватый. Зубы вон какие острые!
Я уже знаю, что главная прелесть таких игрушек не только в том, что они не тонут, а в пищалке! Все пищалки пищат по-разному.
Есть еще один секрет. Резиновая игрушка все же тонет, если ее погрузить в воду и все время сдавливать!!! Потом потяжелевшую игрушку можно достать из воды и, сжав ее, пустить струю в сторону, например, вредного Вовки. Он частенько обливает нас, девочек, набрав воды в велосипедный насос. А если все это сделать двумя игрушками сразу?! Здорово получится. Поймет тогда, каково это: в мокром ходить!
Интересно, чьи это игрушки? Из четырех кроватей две пусты. Нас в палате двое. Второй человечек спит. Так что можно поиграть этими игрушками. Но дотянуться до них я не могу. Ну и ладно. Сейчас слезу с кровати, подойду к тумбочке, возьму игрушки и немного поиграю. Никто ведь не обидится? Я потихоньку поднимаюсь. Голова кружится, как после качелей, я скатываюсь с высокой кровати на пол, как с горки. До тумбочки-пара шагов. Я же беспомощно сижу на холодном полу и не знаю, что делать: Я НЕ МОГУ СТАТЬ НА НОГИ! Такого еще не было. Как и большинство моих ровесников, я больше бегаю и прыгаю, чем хожу, а тут... Голова кружится, и такое бессилие!
Я кое-как передвигаюсь к ножке кровати. Сейчас ухвачусь за нее и встану! Не тут-то было. За ножку–то я ухватилась, а подняться сил нету...
В комнате полумрак, горит только одна лампочка под потолком над дверью, и от этого тусклого света становится еще холоднее. Я неоднократно делаю попытки подняться, держась за спинку кровати, один раз это даже получилось, но ноги подломились, и я упала, больно ударившись рукой. Рядом нет никого, кто мог бы помочь.
«Мама!»-пытаюсь крикнуть я, но вместо крика - только слабый шепот. Да что же это такое?!
Я не могу встать.
Не могу забраться на кровать.
Не могу позвать на помощь.
Я сижу на холодном полу, а кровать надменно возвышается надо мною. Вдали белеет недосягаемая тумбочка с заветными игрушками.
Где же мама? Как она могла меня оставить здесь, в чужом месте, совсем одну? Ночью! Слезы текут сами собой. Мне не стыдно плакать, ведь меня никто не видит. И не слышит.
Открывается дверь, и в проеме появляется фигура в белом.
«Это что такое?»-возмущенно окает фигура голосом Нины Сергеевны, Катюшкиной мамы.
«Ты чего на полу-то?»-сердито вопрошает она, подбегая ко мне. Нина Сергеевна поднимает меня, кладет на кровать и укрывает одеялом. Как хорошо! Хоть кто-то знакомый...
«Что случилось?»-слышу я чужой уплывающий голос.
«Да вот встала, наконец, а силушки-то мало,» -отвечает Нина Сергеевна. Голоса удаляются, удаляются... Темно.
Солнечное утро. Меня будит тетенька в белом халате. У нее смешные черные круглые очки. И глаза круглые. «Сама кушать будешь, или тебя покормить?»-спрашивает она. Странный вопрос! Я такая большая, а меня кормить собираются! Тетенька помогает мне сесть, прислонив спиной к подушке. Голова кружится и, к моему глубокому удивлению, я не могу удержать в руках ложку. Тетенька в черных очках терпеливо кормит меня блюдом, которое называет «бульон с сухариками». «Вот покушаешь и окрепнешь,»-приговаривает она. Оказывается, кушать-тоже труд. Сухарики остались нетронутыми: у меня просто не хватило сил их разгрызть. Я так устала....
Тетенька укладывает меня на подушку, укрывает одеялом и направляется к кровати напротив, где уже сидит маленькая коротко стриженая девочка.
«Будем кушать бульон, станем сильными,»-приговаривает тетенька в очках. Девочка громко хрустит сухариками, и этот звук отдается в моей голове.
Хорошо, что никто из моих друзей не видел, что меня кормили из ложечки. Я так соскучилась по ним...
Где же моя мама? Почему я ее не вижу? И где девочка Лена? И ее мама?
Я смотрю на тумбочку. Помимо игрушек там стоит маленький прозрачный флакончик.
«То мама тебе принесла,-говорит тетенька.- Не стала будить. Это духи. Называются «Жасмин».
Девочка напротив накормлена, укрыта одеялом. Тетенька погладила ее по голове, как несколько минут назад и меня. Я не видела маму уже очень давно. Почему же она не приходит ко мне? И папа, и деда...
«К тебе часто приходят,-садится рядом со мною на краешек кровати добрая тетя в черных очках.-Просто ты этого не помнишь. Ты очень долго спала. Мама ухаживала за тобой целый месяц и жила в этой палате. Потом тебе стало лучше, и мама вышла на работу. Она приходит сюда очень рано, когда ты еще спишь. Больница же на другом конце города. Вот она и приходит затемно, чтобы на работу успеть. Так что не плачь, никто тебя не бросил и не забыл.»
Оказывается, я плачу. Когда голова ровно лежит на подушке, то слезы растекаются каждая в свою сторону: из левого глаза-влево, из правого-вправо. Слезы намочили волосы, подушку и даже затекли в уши.
«Тебе подать игрушки и духи?»-спрашивает тетя издалека. Я хочу ответить, но вдруг наступает ночь. Темнота.
Я открываю глаза. Солнышко! Яркое. Девочка с кровати напротив стоит у окна. С обратной стороны окошка люди, они размахивают руками, что-то говорят, называя девочку по имени. Я привстаю. Рядом со мною на одеяле - резиновые игрушки и флакончик духов. Можно поиграть. Я тянусь к резиновой девочке с синими глазами. Игрушка пахнет, как новенький мячик. "Привет, Катюшка!" Я тихонько сжимаю ее, и раздается писк: "Привет!"
А вот открутить крышечку у флакончика у меня не хватает сил. Я подношу его к носу и... не слышу никакого запаха. Надо попросить добрую тетю в халате открыть флакон. Опять ночь. Темно.
Я открываю глаза. Мама.
«Что же ты так долго не шла?»-хочу спросить я у нее. У мамы влажные глаза. Мама принесла мне еще один флакончик. Духи называются «Сирень». Мама открывает его, и несколько капелек падают на одеяло и подушку. Я опять не чувствую запаха. Что за странные духи? Совсем не пахнут...
«Мама, почему я здесь, а не дома?»-спрашиваю я.
«Ты заболела. Сильно-сильно. И тебя забрали в больницу. А теперь тебе лучше.»
Надо же: заболела...
«Мама, а где Лена?»-спрашиваю я.
Мама внимательно смотрит на меня: «Какая Лена?»
«Девочка, что лежала здесь!»-указываю я на пустую кровать справа.
«Мне пора, скоро стемнеет, а до дому еще добираться через весь город,»-говорит мама и торопится к выходу.
Несколько раз ко мне приходил дедушка. Тетенька в черных очках подводила меня к окну, а стоящий на улице деда утирал слезы. Мама вот не плачет, а деда почему-то... Я прижималась лбом к холодному стеклу, покрытому по краям ледяной корочкой, и лед потихоньку таял, стекая каплями на подоконник.
Вот я и дома. Уже весна. Я иду к Катюшке. Всегда такой близкий путь кажется мне бесконечным. Один двор, другой... Наконец, катюшкин забор. Катюшка стоит во дворе, хорошо, что звать не надо. Я так устала, что не могу открыть калитку, и Катюшка бросается ко мне вприпрыжку. Она сообщает мне последние новости.
Во двор выходит Нина Сергеевна. «Сама пришла? Как себя чувствуешь?»-строго спрашивает она. Всегда она такая: строгая и неулыбчивая. Фронтовая медсестра. Всю войну прошла. Там не до улыбок было. А сейчас-просто медсестра. В детской больнице. Тоже-веселого мало...
Мне кажется, что Нина Сергеевна все время сердится: «Мама знает, что ты здесь?» Я киваю головой, сажусь на чурбачок и осматриваюсь. Голые деревья машут своими ветвями. Как будто множеством рук с длинными пальцами. Под листвой их совсем не видно. Чего они машут? Может, тепло зовут?
Когда меня увозили, была осень, промозглый холод и дождь.
Когда я научилась ходить и подошла к маленькому окошку, то на улице лежал снег и два одинаковых мальчика, пришедшие «проведать» мою соседку по палате, бросали друг в друга снежками. А снег-это зима. Сколько же времени я провела в больнице?
Прошло несколько лет. Однажды по дороге на кладбище, где похоронены наши родственники, мы с мамой зашли в магазин. Мама, никогда даже не смотревшая в сторону дорогих шоколадных конфет, вдруг купила их целый кулек. Вот тебе и раз, с чего бы вдруг? И дальше из магазина мы пошли не привычным маршрутом: мимо заветного дома,окруженного штакетником. Там, во дворе этого дома, ходили курочки необыкновенной красоты: черные в белый горошек. "Цесарки,"-сказала мама. И, хоть мы всегда торопимся, мама разрешает мне постоять у забора и полюбоваться изящными курочками-франтихами. Ишь какие: нарядились!
В этот раз мы свернули на каменистую мостовую узкой улочки и подошли к низенькому невзрачному зданию. Мама приоткрыла дверь, и мы очутились в крохотной темной прихожей. Нам навстречу вышла женщина в белом халате. Мама назвала какое-то имя, женщина кивнула головой и скрылась за дверью. Мы вышли на улицу. Я не спрашивала, чего или кого мы ждем. Наконец дверь открылась, и на пороге показалась невысокая полная женщина в черных круглых очках.
Да ведь это.... Это ведь та самая тетенька, что кормила меня из ложечки, расчесывала по утрам и укрывала одеялом до самого подбородка по вечерам!!!
Женщина щурилась, пытаясь узнать нас, а мама быстро подошла к ней и подала кулек с конфетами. «Спасибо Вам за заботу,-сказала она медсестре.- А это-Наташа. Выздоровела, как видите.»
Женщина смущенно приняла подарок. « Выросла! А была вот такая!» - и она опустила руку ниже моего плеча.
«Не помнишь меня, детонька?-спросила она.-А я вас всех помню. Ты в этой палате лежала.» И она подвела меня к маленьким окошечкам.
«Вот эти три окна твоей палаты. Помнишь?»
«Скажите, а девочка Лена, что лежала на кровати у стены, она тоже выздоровела?»-задала я беспокоящий меня все эти годы вопрос.
Медсестра посмотрела на маму, прижала меня к себе и произнесла: «Конечно, деточка! Маленькие ведь не умирают! Маленькие выздоравливают. Всегда! Им жить и жить надо!»
Она погладила меня по голове, они с мамой отошли в сторонку и недолго поговорили. Мама была очень взволнована, как-то подозрительно шмыгала носом, подносила платочек к глазам и почти не смотрела в мою сторону.
Потом тетенька помахала нам рукой и скрылась за некрашеной дверью. «Какая она хорошая и добрая,»- подумала я.
И впервые в жизни не поверила взрослому человеку.
Потому что помню сквозь туман болезни сокрушенный мужской голос: «Так и не вытянули мы Леночку. Никак не привыкну, что люди умирают. Особенно дети.» Я это очень хорошо помню...
А, может..., может, мне все-таки это привиделось в горячечном бреду, и девочка Лена жива и здорова и никогда не лежала в палате с тремя окнами?!...
«Мама,-спрашиваю я.-А чем я болела?»
«Не знаю,-пожимает плечами мама.-Доктор сначала говорил, что надежды почти нет, потом, что нету никаких гарантий, что это не отразится в будущем. Лечили наугад, потому что точного диагноза так и не поставили.»
И мама опять достает платочек. Второй раз за день.
Ну что ты плачешь, мама? Все закончилось хорошо, да по-другому и быть не могло, сказала же медсестра в черных круглых очках : «Дети не умирают!»
Хорошие слова. Надо их запомнить. Взрослые ведь никогда не врут? Да, мама?
