Ангел

                                                

       …После отбоя, в конце сумрачного пустынного коридора, где лежал я, заскрипела дверь и, в неверном призрачном тускло-синем свете дежурной лампы, мне показалось, что я увидел ангела., - просунув в открытую дверь белоснежные крылья, тот бесшумно вошёл в коридор, остановился /лица у ангела не было/ и затем, потряхивая крыльями и теряя перья, медленно выплыл из рассеянной чернеющей темноты на середину почти неосвещённого коридора. – «Господи!.. Неужто ангел?» -  я спрятался под одеяло, но тут же вынырнул обратно и заметил, как тот уже подплыл к дежурной сестре, - ничего не замечая, та низко склонилась над столом и что-то усердно писала в толстый медицинский журнал; ангел же бесшумно сложил крылья за спину, и я ясно услышал, как он, легонько пригнувшись, шепнул ей на ухо: - А в литературе-то, Катюша, надо стремиться к Буниновской ясности!.. – та, не отрываясь от журнала и не переставая в него писать, согласно кивнула. Ангел поплыл ко мне, и я вдруг увидел, что ангелом-то был санитар Тунгусов, - на плечах у него висели неглаженые морщинистые простыни, а к животу он прижимал подушку, из которой сыпались перья.
       - А Бурин-то опять шизует…в кровать надул и полотенце узлом завязал, - шевельнув огромными усами, сказал Тунгусов. – А ещё гармонист, твою мать!.. – широко улыбаясь, он вошёл в ночную палату, - через секунду в ней зажёгся свет и послышались сердитые сонные голоса.
       «А Тунгусов-то, вот когда усищами шевельнул…вот эти странные кавалерийские усы его торчком, с острыми концами, ишь отрастил… - я поудобнее устроился в постели, с хрустом потянулся. – Ба-а!.. Да он же вылитый композитор Штраус, друг Брамса…такой же широкоплечий и высокий, но главное, конечно же, усы!.. Ка-ак похож!.. Вот ведь где соединилось!.. Да и Катавасов!.. – у меня забилось сердце от неожиданной догадки. – Ба-ба-ба-ба-ба-а-а!.. А Катавасов-то – Брамс!.. Ей-ей!.. Классический романтик!.. Последний классик!.. Немецкий композитор Иоганнес Брамс!.. И Катавасов – такой же маленький, пузатенький, лысоватый коротышка!.. – словно с портрета сошёл! – то-то он за музыку вступился!.. а когда сидит в кресле, смешно поджимает ноги… не достают они до пола… а вот пальцы у него совсем не композиторские, скорее плотницкие, какие-то обрубки, а не пальцы… а в рысьих водянистых глазках застыло что-то неуловимо хитрое, татарское… Да-а… Брамс – Катавасов, Тунгусов-санитар – друг Брамса – композитор Рихард Штраус, а сам-то я – по крайней мере так говорили мне в консерватории – похож на молодого Эдуарда Ганслика – вот где сомкнулось Время!.. – в угоду Брамсу, музыкальный критик Ганслик, друг его, громил и Вагнера и Листа, преступно допустивших анархистский композиционный крен в сторону от монументальных застывших Бахо-Моцарто-Бетховенских традиций… Все трое – Катавасов-Брамс, Тунгусов-Штраус, и критик Ганслик в моём лице – состояли в тройственном союзе «Красный ёж», - я увидел эту силуэтную картинку в каком-то из журналов, когда готовился в консерватории с докладами по Брамсу. Три чёрные фигурки-друга… за круглым столиком сидят и пьют вино…два усача и круглотелый Брамс… его отец на контрабасе в кабаке играл и крепко попивал, а брат родной совсем с ума сошёл – на брата-композитора он подал в суд за то, что тот украл-присвоил, якобы, себе ту часть таланта, которая по праву, по наследству принадлежит ему – безвестному бездарному страдальцу… и вот ведь родственная сила генов! – от рака печени погиб и композитор Брамс!..».
       - Катюша, Катенька!.. Скорей сюда!.. Тут Федька Бурин – гармонист - зарезался!.. Вскрыл вены!..
       Сестра перестала писать, захлопнула журнал и, выскочив из-за стола, побежала к палате. Раскрылась дверь, и я увидел бледного Тунгусова, - тот удерживал за руки Федьку-гармониста, прозванного так за то, что лихо по утрам наяривал на своей растрёпанной трёхрядке, проводил в палате физзарядки, всё время улыбающийся, весёлый, чему-то постоянно радующийся…
       Федька вяло сопротивлялся, затем как-то сник, ослабел и Тунгусов скрутил его, повалил на кровать. Резиновым жгутом ему перетянули руку, забинтовали рану, всадили два укола и напоили горячим чаем.
       - Может связать его, а, Кать?.. – предложил испуганный Тунгусов.
       - Отправим его в процедурную, - строго сказала медсестра. – До утра пусть там полежит, а завтра Катавасов переведёт его в шестнадцатое, буйное.
       Гармониста увели и отделение  погрузилось в привычный сонный мрак.