Аня, вернись

Петербургский художник Женя (съевший не одну собаку в жанре некрофилии) и актер кукольного театра Андрей (осваивающий в тюзе роль не очень сердитого волка) собрались на охоту. Они позвонили мне как «специалисту по жопе родины», попутно выдвинув уточняющие требования: чтоб мобильной связи никакой, чтоб ущербная осень в среднерусском пейзаже и чтоб утка летела тучей.

Я-то ненавижу эту охоту с детства.

Каждую осень ближе к заморозкам бабушка приносила с озера целую снизку еще живых (в капканах) ондатр. Те вырывались, верещали, клацали сковывающим их железом. А бабушка степенно брала по одной за внушительный, как бикфордов шнур, хвост и, ударив головой о приступок крыльца, успокаивала. У ондатр были открыты глаза, из ноздрей сочилась кровь. Но страшно не было, просто удивляло и не постигалось вот это: все так легко происходит. Жизнь – перышко на ладони.

В общем, на охоту я не собирался, но проведать место, в котором для меня было столько обжигающего сердце пространства, желалось очень.

Товарищи добрались до Москвы вечером, употребили по три кружки чаю. Я кинул в багажник рюкзак, и мы тронулись.

Нижний прошли в полночь, подолгу задерживая взгляды на мостах, утыканных огоньками. Я испытывал самое настоящее, совершенно дурацкое, как улыбка похмелившегося человека, бережно несущего облетевший букет роз, счастье. От этого уюта, катящего на четырех колесах, запотевших боковых окон, которые то и дело нужно было протирать ладонью, печки, дышащей подогретой осенью прямо в лицо, но главным образом от того, что так все удачно пока складывается. И я еду.

Под утро свернули с большака, остановились. Туман не давал никакой возможности оглядеться. Метрах в пятидесяти справа виднелась шиферная крыша двухэтажного барака, много-много антенн. Из-за этого барак походил на заблудившийся в среднерусских просторах фрегат.

Вдруг из марева проступила фигура мужика. Фуфайка защитного цвета, сырые резиновые сапоги с прилипшими нитями трав. Руки в карманах. К правой была привязана веревка, уходящая далеко в марево.

- Братва, закурить не дадите?- сипло спросил он.

Я вытащил пачку.

- Подожги сам, а.

Чиркнул зажигалкой, протянул, он вытащил из карманов руки. Пальцев на них не было. Ни одного. Сигарету он зажал в культях, затянулся.

- Че за город-то, отец? – поинтересовался Женя.

Дядька поддел цигарку языком, сдвинул ее в уголок рта и невозмутимо ответил:

- Марс.

Веревка на его локте зашевелилась, стала дергать.

- Паскуда, - процедил он, впрочем, без ярости. – Борька, Борька, Борька, твою мать.

С другого конца провода раздалось баранье блеянье, переходящее в нецензурное.

-Ты куда нас завез? - спросил актер.

- А мне нравится, - благодушно потянувшись, сказал художник-некрофил.

Ехали-ехали. Белая пелена оседала, будто пыль в полях от комбайнов, удерживаясь лишь в желтеющих перелесках.

Как ни странно, проселочные дороги не запахали, они не заросли репейником и, кажется, были даже на прежних местах. Кто-то куда-то ездил по ним.

На месте была и деревня, которую сперва помечали в картах как «нежил.», а потом и вовсе перестали наносить. На въезде гостей встречал ржавый остов старого гусеничного экскаватора, уткнувшегося ковшом в землю.

Лет двадцать назад в деревне появился фермер, отставной полковник ОБЭП. Он разработал маниловский план, провел даже асфальт в голове своей, получал немыслимые урожаи топинамбура, взялся чистить озеро, форелью из которого, по его словам, планировал обеспечить на долгие годы не только район, но и всю страну, а может, даже и землю. Потом, правда, экскаватор сломался, топинамбур чего-то посох, а рожь забили васильки. Фермер осерчал, написал комбайном по полю  что-то вроде «Прощай, немытая Россия». Сдал в металлолом(какую смог) технику и купил в Болгарии маленький домик.

Мы медленно мяли «кенгурятником» бурьян.

-  Забавно все как,- сказал Женя. -  Природа, как собака, залижет на себе любые раны, которые сделал ей человек. А человек, если стал ублюдком, то это не лечится.

С легкостью матерого домушника монтировкой он поддел на амбаре замок. Обнаружил там порожние сгнившие бочки, сундук с поеденным молью добром, конскую узду на гвозде и косу-литовку. Неотбитая, она шла плохо, но полынь и крапиву до крыльца уложить кое-как удалось.

И амбар, и дом принадлежали последней обитательнице этой деревни – бабе Нюре (Анне Михайловне Дарькиной) по прозвищу Черная. Внешностью цыганки и норовом ледокола «Ленин» когда-то она внушала ужас местным передовикам пятилеток. Анна Михайловна, в ту пору еще просто Анька умела за ночь спахать на каком-нибудь чахлом ДТ-75 три дневных нормы. Забулдыжные механизаторы всерьез полагали, что без ее ведьминских замашек тут не обходится.

- Если глянет недобро – сляжешь, а если хорошо поглядит – пропадешь, увязнешь, собачонкой на привязи станешь, - галдели мужики.

И развивали тему.

-  А чего. Вон видал у нее запаска от «Беларуси» за сараем в крапиве стоит? - говорил один другому.

- Ну, - напрягался тот.

- Вот в этом колесе она по ночам и шабашит.

- В смысле?

- На этот, как его, на съезд ведьм летает.

Трактор свой она звала нежно, как городские фифы своих фанфаронистых ухажеров «мальчик мой». Если случались поломка, она загоняла его «на яму», в которой в 19 веке обжигали кирпич. Холила и лелеяла. Без нее не обходилась ни одно всесоюзное мероприятие - Волго-Дон, целина. Товарищ Хрущев собственноручно приколол на ее (во всех смыслах выдающуюся) грудь Орден Ленина, пожал ладонь, и даже, говорят, поцеловал в смольную щеку. Но орден она не носила, разве что по-пьяни иногда растворит со звоном окошко и безумно заорет через озеро:

- Стакан орденоносцу!

Правда, никто чего-то не спешил, не несся сломя голову с граненым, боясь расплескать. Да и не кому было. В деревне, кроме нас с бабушкой и Таньжи, проживающей в тополях под кодовым названием «где в 79 году Семен Костькин об башку агроному гитару сломал» больше жителей в ту пору не имелось.

- Странно как, - сказал актер Андрей, когда мы вошли в дом, - замок не сломан. Выходит не лазили. То ли все такие сознательные в округе. То ли...

- Тебе ж, идиоту, говорят, - интеллигентно перебил Женя, - колдунья тут жила. Вот и все объяснения.

И правда – все, все было на месте. Чугуны, ухваты, фотокарточки в рамке, крашеной серебрянкой, в столе обнаружилась даже советская мелочь и стихи песни «В лунном сиянье» переписанные от руки. Отвердевшие пряники в авоське, кровати с железными еловыми шишками на спинке, мертвая бабочка между рам. Как будто хозяйка вышла куда-то на время.

Мы распаковали рюкзаки, я пытался разжечь печь, но она чадила.

- Выпить надо, - резюмировали Женя. – А потом, помолясь, поди, и к супу кого-нибудь застрелим.

- Что значит, кого-нибудь? – всполошился актер. – Я сюда на уток ехал.

- Не ссы, -подбодрил его художник.

Выпив и закусив, петербуржцы, долго собирали свои навороченные ружья итальянской фирмы «Benelli», затем отправились на озеро. Я разглядывал фотографии. Она. На гусинице трактора, а вон тост произносит за богатым столом. В молодости она была красива, несмотря на мощный нос и едва заметные пыльные усы над губой.

С Черной была связана самая романтичная в этих местах история. Однажды (в конце 60-х), когда она уже вернулась из своих странствий окончательно, к ее дому подъехала желтая «Волга» 24-й модели с шашечками. Шустрый, щуплый мужичонка долго выгружал из багажника прямо на траву позвякивающие ящики со спиртным, свертки в бумаге. Черная вышла на крыльцо и застыла:

- Чалый, ты?

- Кто ж еще, - лыбился разодетый в расклешенные кримпленовые брюки, пиджак и желтый чешский галстук тот.

Как выяснилось позже, вместе с этим Чалым Анна Михайловна когда-то в буквальном смысле давала стране угля. Она сгребала этот уголь на тракторе, он – был слесарем в автоколонне. Потом поднялся, возглавил ее. И вот – явился.

Весь вечер они кутили под старой черемухой, вспоминали. Она – в цигейковой шубе, подаренной им. Он – галстук долой, в рубахе, расхристанной на груди. Никто толком ничего не знал о том, что у них когда-то было, только Чалый потом проболтался деревенским, что каждый отпуск следовал за ней по пятам, искал.

И вот – ночь. Чалый долго курил на воздухе. А вернувшись, нарочно ошибся койкой. Анна Михайловна трактора колесные переворачивала руками, а его просто взяла за майку, трусы и выкинула в окошко. И шубу тоже.

Впрочем, начальник автоколонны парень был упертый, чумовой. Он еще раз съездил в город за водкой, опоил всех комбайнеров, нарушил уборочную. И через три дня на ЗИЛу, в кузове которого был из тех же комбайнеров подобран вполне себе профессиональный оркестр с баяном, балалайкой, пионерским горном и даже тамбурином, приехал снова. Но Анна откровенно послала всех этих жалельщиков из министерства любви.

- Сука, - шептались в кузове. – Такого мужика приворожила. А теперь изгаляется.

Но и тут не сдался бывший автослесарь. В татарской деревне Лопуховке, что была по соседству, приобрел он ей пегого жеребенка женского полу. И назвал его АНЯ, ВЕРНИСЬ. Перевязал бантом из косы дочки одного татарина. Отослал. Затем докончил оставшиеся деньги и укатил в свой угледобывающий край.

«Пах, пах» - стелилось от озера по не просохшей еще траве.

Черная тоже стала под старость поддавать задорно.Затрет две фляги бражки из старых вареньев, и не давая им созреть, тихонечко выцедит ковшиком. Ходит, бормочет что-то, шепчет себе под нос. Пролетающие мимо грачи к ногам падают. Выпьет, а потом клянчит у бабушки. Но бабушка ее ни разу не боится, раз откопает в смородине бутылочку из заначки, другой, потом пошлет: "Нюрка,ты меня хоть в ежика преврати, больше не дам. Ты ж подохнешь. А я потом жалеючи на жальник (почему-то так иногда называли в деревне кладбище) волочи тебя.

Она уходила, не превратив бабку даже в корову, все шептала чего-то, шептала. Ее запои странным образом рифмовались с пришвинскими «весной света», «листобоем» и «зазимком». Однажды она подозвала меня, шарахающегося по саду, в поисках орешника на удилище. И попросила втихаря от бабки съездить в ту самую Лопуховку. В магазин. За вином «Улыбка». Сказала коротко

- Не то сдохну.

 Мне было 9 лет, и на лошади ездить я добром не умел. Но она помогла, подсадила на Аню (которую уже можно было назвать старой клячей), зажала в кулак синенькую пятирублевку, присовокупив со ступеньки крыльца к лошадиному заду смачный поджопник. Сама же чинно и как-то плавно завалилась боком от этого па все по тем жеступенькам втраву. Я поскакал.

Это было настоящее волшебство! Поля неслись мне навстречу, мир был таким теплым и простым, как баня на следующее утро.


На сдачу к трем бутылкам с кубанской девушкой на этикетке, седовласый татарин Алим насыпал мне в холщовую сумку мармеладу в крупинках сахара. Отвешивал  Аньке такой же пендаль, и я мчал обратно. Сверяясь с тропкой Млечного Пути.

 «Ба-бахх» - неслось с озера.

Мы сошлись с ней на фоне «Улыбки», и еще некоторых незначительных вещей. Только-только в далекой Мексике закончился чемпионат мира по футболу. Мне купили мяч, настоящий, ну, такой, с черными ромбами. И я слонялся с ним, забивая голы во все воображаемые ворота.

Тогда Черная пошла к старухам, построила их на лугу. Разбила на две команды. Бабушка с Таньжой, а мы с ней. Штанги сделали из худых чугунов. И началось.

Черная ловила летящие верхом мячи подолом своего фартука, и так несла, как гуся или яблоки, к противоположным воротам, там вываливала и легоннечко, щеточкой посылал мяч в угол,мимо бабушки. Просто бабушка, стоявшая в тех воротах, времени даром не теряла. Она распускала и сматывала в клубок старую варежку. Чего просто так стоять.

- Это не по- футбольному, -  кричала Таньжа.

Мой массивный вратарь-гоняла, шел в расклешенной цветастой юбке на свою половину поля, астматично дышал, и никак не реагировал.

- Это не по-футбольному, - на тон выше канючил соперник.

- Иди ты... правила почитай, - беззлобно реагировала та и подмигивала мне.

В тот день мы выиграли со счетом 11:3.

Художник с актером вернулись часа через четыре. На их поясах висели утки. От шагов шеи птиц колыхались.

- Девять штук, - сказал Женя.

- Двух не достали, - уточнил Андрей.

Уток сложили в ряд, и Женя принялся их фотографировать. Селезни отливали радугой.
Товарищи пили, смеялись, позировали друг другу с ружьями, из которых не выветрился еще смертельный дух. Раскрыливали уток. Ветерок шевелил их верхние пуховые перья.

 Я пошел бродить по деревне. В доме, где когда-то проводил у бабушки каждое лето, отсутствовали крыша и пол. Теперь там, как в оранжерее, росла береза. Из мертвой, сброшенной кем-то с потолка земли при разборке потолочных досок, я пытался извлечь книжный шкаф. Острое и холодное что-то полоснуло по ладони. И закапало в пыль, сначала беззвучно, а потом тенькая, будто маятник в часах.

«Кап-кап, кап-кап», - выталкивало сердце.

 «Тук-тук, тук-тук», стучали когда-то ходики, когда мы здесь под вечер успокаивались, и бабушка, сидя на сундуке, рассказывала со смехом про далекое. Ужасное или светлое. А мы, в предвкушении утренней рыбалки или похода в поля за созревающим горохом, засыпали сладко, не понимая ее молитв и замысловатой, шепотом сказанной фразы «Бог - все во всем».

Я не был тут с тех пор, как не стало ее, потом Черной, 17 лет прошло, а на яблонях в саду ветер раскачивал огрызки веревок, которые служили нам качелями. Стоишь, смотришь на это, и вдруг тебя, что называется, накрывает. Здесь почему-то вериться, что ничто и никуда не уходит, не исчезает насовсем. Обрывки тех слов, отношений, характеров остаются где-то на мировом сервере памяти. И когда совсем муторно, вспомнишь, будто наберешь известный адрес в сети, и по ссылке в поисковом окошечке всплывет другое бабушкино выражение «Делать надо все старательно и хорошо. А говенно само получится».

Когда  я вернулся, у костра, кроме товарищей сидел на корточках какой-то дед.

- А я слышу, громыхают, - говорил он. – Дай, думаю, схожу.

- А сколько тут до вашей деревни?- спрашивали санкт-ленинградцы.

- Да километра три, наверно. 

Женя немедленно вручил ходоку самых отборных уток, пластиковый стаканчик.

- Не, не, - запротестовал тот. – Я их не ем. Зубов шесть штук осталось, да три тебенька. И у старухи тоже. Я зайчишками, бывает, промышляю, - усмехнулся он чему-то. – Даже  свой способ охоты изобрел.

- То есть? – выпив тоже, спросил Женя.

- А вот нюхательный табак, знаешь?

- Угу?

- Значит, беру его, хожу такой, по пенькам рассыпаю. Заяц подошел, нюхнул, и кэ-эк чихнет – х...к мордой об пень. Готово дело. Я потом только иду утром, в мешок их штабелями складываю.

- Гонишь, дед, - сказал Андрей.

- Провалиться на месте, - лукаво сощурился старик. Его одарили сигаретой и дополнили стаканчик водкой.

Он ловко, без спешки, выпил, занюхал опять рукавом.

- Пойду я, ребятки. А ты, что ли Ольгин, внук? – вперился он в меня. -  Во вымахал. Помнишь, ты маленький приходил ко мне в кузню и просил дать железяк?

Я не помнил.

- Ну, я тебе и дал, чемодан с подковами, еще какой-то рухлядью. Эх,бабка твоя мне звездюлей и навешала. Говорит, надорвался, три дня с горшка не слезал.

По этому случаю деду налили еще.

Женя рассказал про утреннюю встречу с мужиком.

- А, это Толик, - прикурив от головешки, сказал старик. – Он столяр от бога. А года три назад москвичи выкупили там ДОК. Ну, он забрал тиски, говорит, его были. А они ему морду набили, и пальцы обеих руках топором обкорнали. Сказали, закон должен быть и порядок. Что поделать, звери.

Дед помолчал.

- А город тот вовсе не город, село. Раньше Маркс называлось, потом, как водится, нужная буква, отвалилась. Кругом один Марс, ребятки. Ну, спасибо вам, Медведеву и Путину. До свиданья.

Женя вознамерился довезти его до дому. И Андрей тоже.

Руку дергало под бинтом, не утихало, я растопил печку.

Вернулись они только к полуночи. С ними был бородатый спутник в футболке ЦСКА, 25 номер, сзади надпись «Рахимич», а на трусах другая- «Дина».

- Отец Виктор, - отрекомендовал его Женя, вынося из машины еще охапку спиртного.-
Вот такой чувак. Нападающий последней молодежной сборной СССР по футболу. От него три дня назад жена ушла.

Батюшка зачем-то привез с собой икону,завернутую в полотенце, поставил ее аккуратненько на крыльце и уселся возле костра.

Потрескивал пластик в ладонях, гремела музыка через форточку авто, полная луна далеко простирала тени деревьев. И землей пахло, которая отмучилась, родила и теперь, изможденная, успокаивалась.

- Вот я мертвяк рисую, батюшка, - говорил Женя. – Понимаешь? А к картинам этим из американских галерейщиков очередь. Я ж когда-то так, дурачась, написал это. Теперь этой хренью деньги зарабатываю. А вот они, - кивнул он в темноту то ли на уток, лежащих в траве, то ли на саму деревню - были живые. Настоящие.

- А мне, понимаешь, роль волка никак не удается, - гнул свое Андрей. –Заурядный он какой-то выходит, мудацкий, извини за просторечие. Какой-то кроссворд для электрички.

- Господи, какие же мы все мухи, - говорил отец Виктор, опрокидывая очередной стакан. – И я, и вы. Все.

Они еще долго говорили о Льве Гумилеве с его «Этногенезом и биосферой земли», о том, что у каждой нации есть свое окончание, о Генри Форде, о едва заметной,но существенной, мутации человека. Потом все, кроме отца Виктора разошлись, уснули, кто где. А я еще долго слышал с печки сквозь пьяный храп, как треща бурьяном, в футболке с 25 номером на спине и трусах с надписью «Дина», батюшка ходит босиком по деревне и басовито поет: «Богородице, Дево, радуйся».

Утром мы проснулись от воя сигнализации.

Женя выскочил на улицу, вернулся, усмехаясь.

- Е-мае, я ж забыл. Мы вчера в магазине у девушки кота купили. За 56 рублей. Она про какую-то тетю Маню говорила, мол, ее животина. Но нам-то по фигу, что ты, мы ж пограничники. А этот, сволочь, пригрелся в машине и дрых на заднем сиденье, под утро наверно, надоело, и стал везде лазить.

Он держал кота за загривок, тот щурился, моргал глазами, висел.

На улице моросило. Завтракали чаем в пакетиках и раскрошенными конфетами «Родные просторы». Батюшка прятал грязные (в ссадинах) ноги под лавку.

К обеду развиднелось, и я опять шатался по деревне. Заходил в дома, уносил оттуда пуговицы с тесненным якорем, листки, исписанные чернилами, чей-то нательный алюминиевый крестик.

Когда мы повезли отца Виктора домой, у него вдруг зазвонил оживший мобильник.

- Матушка, ты уж прости меня, дурака, - сказал он в трубку и засиял. – Спаси Господи.

Он нажал отбой и выдохнул:

- Аня…

Сглотнул что-то, морщась, будто у него больное горло и добавил:

- Вернулась.

У дома священник благодарил нас за что-то, трепетно и даже горячо, базапеляционно отказывался от уток, но мы уговорили, навязали. Я взял листок бумаги, положил его на капот внедорожника и минут десять писал на теплом железе всех деревенских, которых и не знал даже, но по рассказам бабушки, Таньжи и Черной помнил.

- Спаси Господи, - твердил отец Виктор от порога, махал нам этим листком, прикладывал его к груди и слегка, почему-то виновато кланялся.

Мы сели в машину и поехали за грибами.


Рецензии
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.