(иллюстрация Cornacchia)
Ближе к полудню супруга банкира Мотыльковского проснулась и почувствовала недомогание. Лёжа с закрытыми глазами, она прислушивалась к происходящим в её организме процессам. Слегка распирало живот и подташнивало. «Неужели отравилась на балу? А может, простыла, купаясь ночью в пруду? Интересно, от простуды возникает тошнота?» – позвонив в колокольчик, висевший над кроватью, Анастасия Филипповна изобразила предсмертные муки.
– Аглашка, сбегай за доктором, худо мне! Да поторапливайся, не ровен час, помру!
– Я мигом, барыня! – приподняв подол платья, рябая девка бросилась исполнять указание.
В ожидании лекаря Анастасия Филипповна пробовала отвлечься чтением, но комок подкатывал к горлу и не позволял сосредоточиться на сюжете. Мысли перескакивали с проблем литературных героев на проблемы собственного здоровья.
Наконец, послышались торопливые шаги. Дверь в спальню распахнулась и на пороге появилась запыхавшаяся Аглашка.
– Дохтур прибыл! Изволите пригласить?
– Приглашай, дура! Могла бы и не спрашивать! – Мотыльковская картинно развалилась, разметав по подушке густую копну волос.
Вошедший в опочивальню врач увидел измождённую жену известного в городе ростовщика. Закатив глаза, она отрывисто дышала. Ей сострадала канарейка, притихшая в позолоченной клетке. Лукьян Спиридонович, известное всей округе медицинское светило, не стал терять время и вытащил из саквояжа стетоскоп.
– Надобно мне Вас послушать. Сердце, лёгкие…
– Извольте! – Анастасия Филипповна откинула одеяло.
Обнажённое женское тело с двумя пышными колышущимися холмами привело доктора в состояние душевного экстаза. Прикусив губу, он заворожено смотрел на грудь Анастасии Филипповны. В его плешивой голове бегали сумбурно-похотливые мысли, выбивающие из профессиональной колеи. Переборов оцепенение, Лукьян Спиридонович приставил деревянный раструб чуть выше соска и напряг слух. Подозрительных шумов не наблюдалось.
– Разрешите, я животик потрогаю. Возможно, это подскажет причину вашего недуга!
– Трогайте доктор. Я Вам полностью доверяю! – Мотыльковская опустила одеяло ниже, оголив пупок.
Лукьян Спиридонович с трудом удержался, чтобы не крикнуть: «Ещё!» Он коснулся пальцами тела Анастасии Филипповны и с воодушевлением предложил:
– Голубушка, давайте клизму сделаем!
– Как Вам не стыдно? Я замужняя женщина, что люди подумают?! – Мотыльковская натянула одеяло до подбородка. – Кровь пустите, должно помочь. Это всем помогает!
– Сдаётся мне, что Вы… – договорить он не успел.
В комнату влетел растрёпанный Пётр Иванович, припал на колено перед умирающей женой и стал целовать её руку. С трудом сдерживая рыдания, он кусал губы. Голос его дрожал; в нём явно прослушивалось что-то бабское. Холённый, одетый в отлично пошитый костюм, Пётр Иванович вызывал неподдельную жалость.
– Милая, что с тобой? Доктор, можно ли её спасти? Ах, я этого не переживу…
– Успокойтесь. Позвольте Вас на пару минут! – Лукьян Спиридонович отвёл Мотыльковского в гостиную. – Мне кажется, Вы скоро станете папашей!
Глаза банкира полезли на лоб. Он перестал причитать и схватил эскулапа за грудки.
– Не может быть! Я, я… – отпустив лацканы докторского сюртука, он скомкано объяснил невозможность этого.
Лицо его покраснело. Гримасу скорби сменило смущённо-виноватое выражение; подбородок дрогнул, а глаза стыдливо уставились в пол. После непродолжительного молчания Мотыльковский достал из кармана портмоне.
– Прошу Вас, чтобы об этом никто не знал! И ещё, проследите, как будет протекать беременность. Я в долгу не останусь!
***
Врач поселился в доме банкира и внимательно наблюдал за самочувствием будущей матери. К всеобщему удивлению, Анастасия Филипповна очень быстро округлилась. В дождливый вечер, когда меньше всего ожидаешь сюрпризов, она вскрикнула и повалилась на кровать.
– Сейчас рожу! Не могу больше! А– а– а!
– Аглашка, нагрей воду, и принеси таз с полотенцем… Пошевеливайся. Чего рот раззявила?! – Лукьян Спиридонович бесцеремонно задрал на Мотыльковской платье и приказал согнуть в коленях ноги.
То, что он увидел, ввергло его в шок – из жены банкира пошла икра! Доктор еле успел подставить таз, который быстро наполнился зернистой субстанцией.
– Уф, полегчало! – простонала Анастасия Филипповна. – Ну, кто там – мальчик или девочка?
Утирая лоб полотенцем, Лукьян Спиридонович сел в кресло. Его безумные глаза неотрывно смотрели на тазик с икрой. Дождавшись приезда банкира, он только и смог произнести:
– Вот, любуйтесь! Можете засолить, можете в пруд вылить. На Ваше усмотрение, а я умываю руки!
– Постойте! Как же это может быть? Доктор, объясните мне, что это значит? – представляя, какой конфуз произойдет, если обо всём узнает общественность, Пётр Иванович протянул Лукьяну Спиридоновичу несколько купюр, требуя от него полного молчания.
– Не волнуйтесь. Разглашение врачебной тайны карается законом! Всё останется между нами! – лекарь спрятал в карман банкноты. – Видимо, когда Ваша супруга купалась в пруду, то какой-нибудь карась или окунь пустил молоки. Они чудесным образом попали в её организм и оплодотворились! Других объяснений я не нахожу.
После того, как доктор покинул дом, Пётр Иванович обратился к портретам давно почивших родственников:
– Вы только посмотрите, люди добрые! – он размахивал руками. – Она мне с карасём изменила и в подоле принесла! Нет, чтобы от благородной рыбины зачать, от осетра, например. Было бы не так обидно! Ну что мне теперь с её выводком делать? Аглашка, корова неповоротливая, засоли икру, гостям скормим. Не пропадать же добру!
Непредсказуемой для Мотыльковского была реакция Анастасии Филипповны – не чувствуя за собой никакой вины, она пала на колени и забилась в истерике.
– Ах, Пётр, побойся Бога это же дети мои! Неужели ты их уморишь ради чревоугодия? Не позволю, Ирод, не позволю! – обхватив ноги супруга, она голосила: – И меня засоли вместе с ними! Засоли и скорми дружкам ненасытным!
Вырвавшись из цепких рук жены, Мотыльковский плюнул на пол.
– Чёрт с ними, пусть живут! Аглашка, возьми бричку, отвези икру в усадьбу и вывали в пруд. Барыня будет ребятню свою на удочку в следующем годе отлавливать! Да язык свой прикуси, а то…
Ночью Пётр Иванович не мог уснуть. Мысли о том, что в пруду будут плавать выблядки, нагулянные от какого-то карася, приводили его в бешенство: «Вдруг, они научатся говорить? Поймает какой-нибудь крестьянин рыбёшку, а она ему и заявит: «Отпусти, сукин сын! Я дитя Анастасии Филипповны!» – стыда не оберёшься! Это, какие разговоры пойдут? Хоть из города беги!»
На следующий день, втайне от супруги, Пётр Иванович поехал в имение и приказал мужикам выловить из пруда всю рыбу.
Синим, пропитанным влагой утром, в город въехала повозка. С неё свисал огромный рыбий хвост и волочился по мостовой, оставляя за собой склизкий след. Редкие прохожие с удивлением смотрели на рыбину. Какой-то ушлый трактирщик собирал чешуйки размером с блюдце и пояснял, что приспособит их вместо тарелок. Телега медленно въехала во двор Мотыльковского. Разбуженный скрипом телеги, Пётр Иванович, недовольно морщась, поднялся с кровати и вышел на крыльцо. Гигантский карась нагло взирал на него стекленеющим глазом. Мотыльковский вернулся в дом, сдёрнул со стены шпагу и выскочил обратно.
– Попался, кобелина! – он несколько раз ткнул беспомощную рыбину в брюхо. Удовлетворенный возмездием Пётр Иванович надменно посмотрел на умирающего любовника жены. Тот пару раз раскрыл беззубую пасть, глотнул воздуха и околел.
– Как я его, а?! – обратился Мотыльковский к кучеру.
Ставший свидетелем убийства мужик сдёрнул с головы картуз и стал читать молитву.
– Вывези это чудовище за город и скорми собакам, – перебил его барин. – Надеюсь, всё выловили?
– Кажись всё. Может, какая рыбёшка и осталась, трудно сказать!
***
В дождях и листопаде пролетела осень, а затем морозная и снежная зима. Мотыльковский, погружённый в работу, совершенно забыл об инциденте. По-прежнему балуя супругу вниманием, он регулярно выводил её в свет. Никто в городе и не догадывался, что банкир взял грех на душу и избавился от многочисленных наследников самым диким способом.
Весной Пётр Иванович вывез жену в родовое имение, на свежий воздух, подальше от городской суеты. По-хозяйски обходя дом, он осматривал многочисленные комнаты, ощупывал старинную мебель и давал указание прислуге. Анастасия Филипповна, тем временем, бродила по двору, с любопытством заглядывая в сараюшки. За столом, во время обеда, Мотыльковский задумался. Отложив в сторону нож и вилку, он строго посмотрел на жену.
– Чтобы к пруду и близко не подходила! Играй на фортепьяно или книги читай! Я постараюсь регулярно тебя навещать, сама понимаешь – дела. Может, гостей пригласить? Будете коротать время в беседах, играх...
– Не стоит, милый. Хочу отдохнуть от всех! – Анастасия Филипповна поднялась из-за стола. – Пойду, прилягу – утомилась в дороге.
Через неделю Пётр Иванович, гружённый гостинцами и всякой ерундой, въехал в усадьбу. Он представлял, как Анастасия Филипповна бросится ему на шею, будет целовать в губы и глаза. Скрывая радость встречи, он скажет: «Ну, будет, будет, голубушка!» – и потреплет её по щеке. Его фантазии нарушила Аглашка.
– Барыне дурно. Дохтура надо из города везти!
– Что опять случилось? – бросив коробки, Мотыльковский влетел на крыльцо. – Снова в пруд залезла?
– Нет. Барыня из любопытства в курятник заглядывала, а там петух… – опустив ресницы, девка залилась румянцем.
Холодный пот выступил на могучем лбу банкира. Промокнув его рукавом, он зашёл в дом. Сурово глянул на вышедшую к нему супругу, чьё бледное лицо обрамляли рюшки белоснежного чепчика. Пётр Иванович хотел, как можно спокойнее спросить: «Доколе, сударыня, будет продолжаться сие грехопадение?» – но вышло несколько иначе. Сжав кулаки, он запыхтел, задыхаясь от гнева.
– Анастасия Филипповна, у меня нет никакого желания продолжать с Вами совместное проживание. Вы мою репутацию смешиваете с грязью! Скоро не останется живности, с которой бы Вы не согрешили! – вытянувшись в струнку, Пётр Иванович вскинул подбородок. – Я сниму Вам квартиру, оставлю прислуживать Аглашку и буду выделять сумму, в пределах разумного. Но с одним условием – чтобы Вашей ноги не было в моём доме.
После этого, он резко развернулся и покинул усадьбу.
Будучи человеком слова и дела, обещание Мотыльковский сдержал. Вернувшись в конце лета в город, ошарашенная и униженная своим новым положением Анастасия Филипповна поселилась в небольшой уютной квартире с окнами на центральную улицу. В свет она выходить перестала, вела замкнутый образ жизни, почитывая бульварные романы. Когда чтение утомляло, грызла Аглашку, находя в ней массу недостатков.
***
Сентябрь начался с проливных дождей. Они не просто моросили, а шли сплошным потоком, предвещая очередной всемирный потоп. Ковчеги-здания готовились в любую минуту сорваться с фундамента и пуститься в плавание по залитой водой брусчатке. К концу второй недели, небо неожиданно просветлело; солнечные лучи вернули уверенность в завтрашнем дне и подарили чудесное бабье лето. Шёлковая тенёта парила в кристально-чистом воздухе и беспардонно липла к физиономиям прохожих. Эскадры мёртвой листвы бороздили многочисленные лужи. Вступив в неравную схватку с ветром, они обречённо шли ко дну. Ночи стали тише и холоднее. Забыв тепло человеческих тел, одинокие парковые скамейки сиротливо жались к плешивым почерневшим кустам. По утрам неведомая сила выдавливала из земли красновато-бурых червей. Эти карликовые пародии на змей сонно ползали по тротуару, утоляя жажду выпавшей росой.
К концу месяца вновь хлынули дожди. Они загнали земляных гусениц в свои могилы, оборвали остатки листвы и затянули небо свинцовой фольгой.
Неизбежная пора увядания вызывала душевную дисгармонию с преобладанием меланхолии. Анастасия Филипповна подпирала ладошками лицо, безразлично наблюдая в окно за проплывающими внизу экипажами. Пострадавшая из-за порочных связей, она старалась всё забыть и частенько представляла будущую счастливую жизнь. Но в последнее время фантазии исчезли. Пытаясь отогреть озябшее воображение, Анастасия Филипповна куталась в шаль и разглядывала околевшую между оконными рамами бабочку. «Господи, вот так же уйду, и никто добрым словом не помянет!» – утерев слезинку, она садилась на диван и начинала вязать.
Сколько она уделяла рукоделию времени – неизвестно, но к концу декабря в её квартире появился мужчина. Не совсем обычный, но очень любимый и дорогой. Кавалер, в которого брошенная супругом женщина вложила всю душу.
Он важно сидел в старинном кресле, положив на подлокотники руки в лайковых перчатках. Голову вязаного манекена украшал гусарский кивер. Торс был затянут в доломан, а ноги плотно облегали чикиры. Военную форму Анастасией Филипповной позаимствовала из гардероба покойного деда.
«Здравия желаю, Ваше Высокоблагородие!» – радостно восклицала Анастасия Филипповна, являясь с вечернего променада; целовала гусара в бесчувственные губы и садилась напротив. В компании бравого офицера было не так скучно. Мотыльковская делилась с ним своими мыслями, рассказывала о прочитанных книгах, жаловалась на погоду и критиковала бывших знакомых. Как подобает культурному человеку, полковник не перебивал Анастасию Филипповну и никогда не задавал лишних вопросов. Можно сказать: это был идеальный собеседник!
Стеклянная позёмка рваными набегами атаковала парализованный холодом город. Она напоминала конницу снежной королевы, оккупирующую один район за другим. Воинствующие снежинки неистово кружились в морозном воздухе, заставляя прикрывать лицо воротником. Забежав в парадную, Анастасия Филипповна стряхнула с себя ледяную пыль.
– Вечер добрый! – поздоровалась она с усатым консьержем и поднялась к себе.
Непослушными пальцами крутанула барашек звонка. Аглашка открыла дверь.
– Здравия желаю, господин хороший! – с прихожей крикнула Мотыльковская и прошла в комнату. – Сидите?! Могли бы встретить! Праздник нынче!
Игнорируя замечание, полковник не шелохнулся. Мотыльковская привычно чмокнула его.
– Аглашка, накрывай стол!
Служанка спокойно относилась к господской придури, считая: что, чем бы барыня ни тешилась, лишь бы на неё не орала. Накрыв стол на две персоны, она перетащила в комнату бравого офицера, усадила его и удалилась в свою коморку.
Украшенная конфетами и яблоками колючая красавица наполняла комнату душистым запахом хвои; таинственно потрескивали свечи, выхватывая из полумрака маловыразительное лицо офицера. Анастасия Филипповна подливала себе шампанского, с нежностью смотрела на молчаливого кавалера.
– Пригласите барышню на танец! – подняв со стула куклу, она прижала её к себе. Напевая мотив вальса, закружилась по комнате.
Пузырьки шипучего вина взрывались в голове, туманили рассудок; ноги заплетались. Опустившись на обитый кожей диван, Анастасия Филипповна почувствовала такую усталость, что продолжать застолье не было желания. Положив рядом с собой «настоящего полковника», она тут же задремала.
В новогоднюю ночь ей снились умопомрачительные ласки. Чьи-то нежные руки касались набухшей груди, заставляя втягивать живот и стонать; горячие губы целовали щёки, глаза, полуоткрытый рот… Мертвая бабочка ожила. Вырвавшись из плена застеклённых рам, она неизвестно каким образом залетела в живот Мотыльковской и исполнила танец любви. Сладкие спазмы бежали по телу разомлевшей женщины. Так хорошо Анастасии Филипповне не было никогда. Она утопала в волшебстве блаженства.
Проснувшись от духоты, Мотыльковская удивилась своей наготе: «Может, это был не сон, а что-то другое, не имеющее объяснения?» Рядом лежал придавленный ею кавалер. Его вечно открытые глаза из перламутровых пуговиц светились счастьем. «Надо же, как опьянела! Ничего не помню!» – поднявшись, она перешагнула через брошенное на пол платье. Приоткрыла форточку и снова легла.
После праздников, в душе Анастасии Филипповны произошёл переворот. Она уже не проявляла симпатий к безразличному ухажёру. Более того, он начал вызывать у неё раздражение. Она стащила с его рук перчатки, сдёрнула с головы кивер и запихала опостылевшую куклу в шкаф. «Настоящий полковник» ушёл из её жизни, оставив после себя приступы мигрени, тошноту и отвращение к привычной пище.
Кулинарные пристрастия Анастасии Филипповны резко изменились, приобретя оттенок сумасшествия. Ей нравилось выдёргивать из шали волоски шерсти и смаковать их. Сначала она скатывала их языком в небольшие шарики, а затем глотала и наслаждалась неповторимым вкусом. Скоро от шали остались одни воспоминания, организм же будущей матери требовал дополнительного питания. Мотыльковская съела все шерстяные вещи в доме. Её не останавливал ни запах нафталина, ни ценность лакомого блюда, ни его внешний вид. Когда вязаные изделия закончились, она вспомнила о молчаливом кавалере. Вытащив его из шкафа, Анастасия Филлиповна аппетитно облизнулась и за несколько дней уничтожила бывшую любовь.
Считая, что барыня тронулась умом, Аглашка дивилась, но помалкивала. Исполняла все её капризы. Узнав о новой беременности Анастасии Филипповны, Пётр Иванович, уже собравшийся простить супругу, перестал привозить деньги лично и передавал их с посыльным.
***
Прошло несколько месяцев. Пьяный пономарь покосившегося храма вскарабкался на звонницу. Окинув окрестности рассеянным взглядом, он поплевал на мозолистые ладони. Взялся за привязанную к колокольному языку верёвку, потянул её на себя. Потом резче и сильнее... Низкий, бархатный звон волной обрушился вниз, покатился по мостовым. Отскакивая от стен домов, он вспугнул ворон, облепивших кресты на церковных куполах. Попрошайки неистово закрестились и стали во весь голос требовать подаяния. То ли день был неудачный, то ли убогие не вызывали сострадания, но милостыню подавали неохотно. Нищие негодовали. От такой несправедливости солнце закатилось за тучку и бросило тень на цитадель истины.
В квартире Анастасии Филипповны, Лукьян Спиридонович готовился принять роды. Уложив барышню на диван, он раздвинул ей ноги.
– Тужьтесь, голубушка! – он приготовился принять ребёнка, но упал в обморок.
Его помощница, автоматически подхватила плод, смахивающий на огромный кокон, охнула и выронила его из рук. Ударившись об пол, он треснул. Из образовавшейся щели показались шевелящиеся усики. Прикрыв голову руками, женщина с криком выскочила вон. Догадываясь, что опять родила нечто особенное, Мотыльковская попыталась присесть, но силы оставили её. Она беспомощно откинулась на спину и смотрела на многочисленных бабочек, взлетающих к потолку.
Услышав, как хлопнула входная дверь, Аглашка бросилась к комнате барыни. Оттуда слышались возня и мольбы о помощи. Ей не терпелось узнать: что происходит, но оковы страха оказались сильны. Девка испуганно таращила глаза, не решаясь заглянуть. Когда всё стихло, любопытство победило. Приоткрыв дверь, Аглашка стала свидетелем жуткой картины. На кровати происходило нечто ужасное: тысячи бабочек облепили тело Анастасии Филипповны и пожирали её плоть. На полу лежал Лукьян Спиридонович. Мерзкие насекомые не проявляли к нему никакого интереса. По всей вероятности здесь имел место наследственный каннибализм: самка пожирает самца, после чего, её пожирают рождённые дети.
Потоко воздуха потревожил копошащуюся массу. Она взмахнула многочисленными крыльями и устремилась в дверной проём. Громко визжа, Аглашка обратилась в бегство.
Вырвавшись наружу, бабочки разлетелись в разные стороны. Шурша крыльями: «Прах, к праху! Прах, к праху…» – они торопились занять места между оконными рамами домов и терпеливо ждать своего часа.
