Дружок

Седни Паша сказал, что отдаст меня в афтабат. Там много солдат, и им надо часто. А баб под рукой нету. Я тебя, говорит, на месиц сдам. А потом назад заберу, а ты лохом не будь, деньги бери, капи. Я тебе потом че-нить куплю на зиму, ты ж, сучок. Обносился, как бомжарик заделался, а ты, считай, при мне все ж таки личный пидар.

Я люблю Пашу и его машину мусаравос. Я часто с Пашей в кабине ездию, на полу, чтобы не видно было, что он с пидаром. Паша всегда хмурый, строгий такой, он мной иногда с разными, даже с гаишниками, делился.

Вот он и решил меня в афтабат сдать, пока он в диревню смотается, он с Гамидом, с друганом своим солдатом, сговорился меня в часть провесть. Мы пришли, а Гамид задержался, и тогда Паша солдатам стал сам про меня рассказывать и хвалить. Что я и сосу отлично, и на хуе верчусь убиться, и если что еще захотят, все им сделаю.

Они обалдели, их пять там было спирьва, обступили меня и давай хуями по роже лупасить и плювать, в хавальник. Харкать и сморкаться. Я был в своих трениках, как обычно, с дыркой на жопе и где яйцы, не нарочно. Они сами разъехались, в тельняшке рваной, котору Паша в бачке нашел, и в керзавых сапогах, которы Паша тож на помойке всё для меня нашел. Вот они в эту дырку и сцали на меткость. Все меткие!

Потом, еще Паша уйти не успел, они стали меня дальше спытывать, я одному жопень полизал, и он перднул мне в харю и хотел посрать, но не получилося. И меня (а Гамид все не шел) отвели в каптерку на матрас под шинель.

Тут пришел толстый-претолстый прапыр, сел на стул и велел лизать себе ноги вонючие, без носков. Я вообще-т это дело люблю: его ноги воняли, как у Паше. И это меня заставило кончить на пол. А он удивился и сказал: слезни. Я слезал, он сказал, что я пидыр конченый. И велел сосать. Остальные смотрели и смеялись. Говорили, что я пидарок — для всего афтабата подарок. Но прапар сказал. Что я грязный больно, офицерА точно не будут, побрезгают.

Тут и Гамид прибежал, пнул меня и сказал сапоги ему целовать, а после сказал, что щас распакует мне дупляк. Я обрадовался, даж штаны спустил. А он спрашивает. Фуу, кто на меня нассал. Я говорю, вот эти мужаки. А он, а почему тряпка из верзохи торчит. А я — потому говнизче наружу лезет, не держится. Меня ж и под два. Смычка… А он — охуеть, говноспуск какой слоновий. А я сдуру подумал, ему катит и потянул затычку. И тут все стали меня пинать. За вонину и погнали мыця и чтоб я все говно высрал, как следует. Чо я и сделал.

Потом меня Гамид перед всеми выибыл, потом Саша Гатаноф, потом Вася Акимушкин, потом Денис с Чирипафца в жопу, а Ваня Клямкин в ротак, и потом поменялися. Потом Лазарчук Петор Тимофеевич, прапор, кинул на клык, потом Гатанаф Саня опять и Гамид в жопу, пытались одновременно. Но у Сани болтяра сильно толстый, не вышло, Гамид даже обиделся и дал мне пня, и я упал на пол. Изчо Гамид сказал, что это он меня привел и что Паше он за меня триста рублей отдал, и чтоб ему тоже за это платили бы, то есть возвращали ба. Он мной будет типа у них торговать.

Потом Гатанов дал ему десятку и снова в жопу полез по новай. А до этого за так просто. Знакомились, Гамид сказал.

Я всегда считался очинь разъебанным, но Гатанов Санек своим хером меня всего заполнил, и жал всё.  Всё жал. И после еще солдат штук восемь, наверное, набежало. И тоже все драли в жопень и потом я облизувал.

За все за это Гамид взял деньги с ребят, которым я должен был еще ночью сапоги почистить всем и постирать портянки и камуфло.  И каждый платил рупь, и жилающих было двадцать пять человек.

Но после отбоя уже и когда мне идти стирать, ребята прикололись еще. Один сапох Гатановский натянули мне на балдень, я ползал слипой между шконками, а меня пинали и заставляли, чтоб я громче и веселей пел песню кап кап кап, и слезы у Марусе капают прямо на копье (на копье — это на хуй, наверные).

И потом я стал чистить сапоги и стирать, но тут пришел Саня Гатанов, сел на толчок и свистнул миня. Ну чо, пацан, спросил он, нравиця те с салдаперами? Это удивило меня, что он меня пацаном обозвал вроде. Я давно, с зоны еще, машей щитался. А он: ПАЦАН, говорит! Я обрадовался. Подошел, а он: встань на коленки. Я стал, а он — ротак открой. Я сделал, и он хуй свой из толчка достает и мне прямо струищу в ебач пустил. Я зглотил. А он говорит: ты мине катишь, машка. Здесь бабы все узкие, а у тебя верзоха, как миномет, прям на меня точняк по калибру. Будешь со мной — не пропадешь, а будешь с Гамидом — пиздец те, все бапки ему пойдут, а тебе сорак хуев в сраку за день, не считая что за щеку. Будешь кровью срать и ползком, как диверсант в кине. По-пластунцки передвигаться.

Мне Саня очень, канешна, покатил сам. Ласковай, только херище страшенный такой!

Потом он вилел мне ибач пошире распакувать и сунул туда головку, я. Задыхнулся, а он подождал и ну дальше. Пхать. Говорит, у тебя и глотак под меня уж разъебан!.. Держит болтяру во мне, а сам срет и грит: а-а-а, заибись, хрящики так и клохчут!

Ну, он видит, что я совсем синий уже, вынул хер, говорит: продышись, маша, а потом выебешь меня языком в сраку, это твоя награда, типа.

Жопа у нево была вся. В говнище, я стал сперва пальцами собирать вокруг дырке, и пальцы обсасывать, а потом уже. Языком в очко. А он: а-а-а, хорошо, класс ибешь, машуля, талантище. И говорит: ты мне не маша, а настоящий друк, я Машей тебя только при ребятах звать буду, а так — дружком. Я обрадовался и говорю: и я тибя! Нет, говорит, я же солдат, называй меня господин салдат. Понравилась тебе моя жопа? Я: да, гаспадин солдат. Вот, говорит, и попрощайся с дерьмищем моим, оно ж тоже с жопы моей, поцелуй-ка его, а я воду пока спущу.

Я рылом сунулся в талчок колбасину поцуловать, А он: ты откуси и покажь, что правда поцуловал. Я сделал. А он: еще кусани, привыкай, дружок, это теперь тоже твой хавчик. Я балду в толчок сунул. А он воду спустил, и я чуть не захлибнулся. Он говорит: молодец, дружок! Будешь мне всегда жопу после сранья лезать? Я: буду, гаспадин салдат! Он: молодец, всосал, настоящая ты солдатская машка, дружок!

Я обрадовался, что я ему нравлюсь, и попер к его сапогам, и стал их лезать с подошвычик. И он тут совсем в охуй упал от восторга. Пиздец, говорит, ну как? Ничо, гаварю, тут и собачьего говна покушал нимножко, тоже налипло ведь.

А он: знаешь, чиво, дружок, ты ш тоже мужик, пацак, салдат будущий! Ты хер-ка навакси себе погущи и чисть их. Я так и сделал и два раза кончил нечаянно.

А он: вместе с гуталином давай по всему голенищу свой сочок, ярче жа заблестят. И это, говорит: дай-ка ротак опять, не могу не кончить. И стал мне в ибач болтяру. Пхать, по новой. Глотак, говорит, расслабь. Ну, я-то. Пытаюсь. А он: давай-давай, дружок, пацан же ведь ты, не зассышь такого красавца богатыря за щечкой погреть, ты ж не баба, не сука ж!

Пропхнул до гландов, а дальше. Все-таки не пошло. Тада Саня стал у меня в глотаке хуем типа крутить и яйцы сильно велел чесать. И так кончел, многа. Спермака, аж пролилось с языка мне на подбородак.

А он говорит: ну, дружок, до завтрева.

И ушел.

Я хотел уже дальше чистеть, но тут приперся Гамид и ну с порога кричать: а-а-а, ты охуел, падла, шо за нах, ты ничо еще не почистел! Подъем. Скора, а ты, сука мастевая, пиздой задней що не всосала, что армея здесь  И йопс меня по загрифку как раз сапогом Гатановским, чищеным.

Я показал ему, что вот же ш уже почистел! А он: ах ты ж, машка говножопая, этому уепку почистила, а. Мне хуй соси? Сука рваная!

Я спугался и говорю: Гамид. Шо хочишь, заказывай! А он: я те в жопу проссаця хочу, а потом. Выибать.

Я раскупорел булки, диржу руками, а он: а харю в талчок! А мне смишно: я ж там уже тока што побувал и именно как дружок, а не маша, — как пацик, корочи! Я харю в тот жа толчок апустил, где. Срал Саня, от него запахан еще оставался. А этот Гамид сперва по спине мне струей прошелся, а после в жопень вставил и ну сцать. Но я ведь асобина после Сани был такой широкей, что из меня все полилось Гамидке на ляжки, под ноги. Он меня хряп кулачищем в спину и отскачил, а. Я упал харей вовси в талчок. А он: ах ты, пес! А я, типа, — нет, я ДРУЖОК!

Тогда он вилел мне сесть на толчок и свой абрес вправил в ротак мни. И стал вбивать глыбже и глыбже. А мне-та по хуй после Саниного херища! Хоть типерь с яйцами полезай! А он все садит и садит так зло, и рычит: пес ты, пес. А я про себя: нет, я ДРУЖОК! Он спустел и зубами скрижитал, и. Дал в ухо мни, а я стирпел, я же. Дружок, я не могу салдата подвесть, даж такое гавно, как этат Гамид, чирис меня обоссатый.

Патом он ушел, а я начал все чистеть и мыть, но сперьва в лужи у толчка. Посидел и сдрачнул, и скушал, ведь я заслужил, я ш. Всю ночь им работаю!..

*
А с Пашей я познакомился на выкзале, с кичи как рас откинулся и сежу среди бомжаков, а тута. Мужек подходит в зеленом полукомбези и тык мне чинарем в щеку на марочку: защикан? Я грю: не, круглай! А он: ка мни личным пойдешь? Я обрадовался, а он: сапох цулуй! Это ш сегда обычай такой, кого в личные бирут, тот сапох хазяину при всих цолует.

Привел он меня к себе, а там уже. Женщина, звать Суской, но Паша ее Соской звал, хоть еб и в пюзду и в жопучку. Ана злая сразу заделалась, что он пацака притащил, но он ее пнул, она успокоелась. А привел он миня вот зачем: у него грибок на ноге уже два месица был, а никакая мась не брала, и ему сказали: слюнкой бы нада. А Суска отказалась. А я рад: луче тута, чем на выкзале.

Он сапаги стинул, носки стинул, лег и телек включил, футбол. А мне: работай! Я одной рукой чисту ногу его чишу, а ногать бальной, чернай. В ротак забрал, чтоб он сегда в слюне нахадился. А другой грабкой я пятку ему еще скреб, очень. Хотел Паше понравиться.

К тому ш он брунет, оне епкии, и я хотел до хера к нему добрацця.

А Соска тут не подумала, решила, что я ниже плинтуса, и грит: а мне пусть махнатку вылижит! Паша матом на нее, что она, типа, бесстыжая. Но мне самаму интересна было ба, паспарт есть, а пезды. Не видел!

Час я лечил мужаку ногать без передыху. Тут разобрало его. «Спартак» аккурат выигрывал, и он грит: хер саси — Соске. А Соска обиделась и грит: пошла подъест мыть. Он мне тада: саси ты. Я обратна стараюсь, мокрай весь. А он: жопой садись уже, ты же круглай рас. Я сел, хер стоял, аж звинел, я. Давай, давай, и даж гавнизче из миня делось куда-то, не пролилось, чисто работаю. Он кончел к концу второго тайма, а «Спортак», ясен пень, выигрыл. Так я остался у Паше, а Соске я завтра полезал, када Паша уехал.

Так мы и живем втраем, она видит, что я. Безвредный, и даж я ее еп бес Паши када…

*
А с пюздой у меня так, карочи, вышло. Я лижу на полу и сплю, а Паша в рейс уехал. А Соска приходет вся потная после подъезда и грит: я горбачусь с утра, а етат пидыр морду барином плющет! Ну-ко работай!

Я вскачел, как бы она миня без Паше не поперла сафсем, а она спирьва велела пол подместь, а сама. Села на крывать и камандувает: ты не к окну, к двери, тварь, мити. Я стал делать, как она велит, а она. Подол задрала, ляшке раздвинула и сидит упырем, и пизда наружи, аш губищи под брюхом. Свесились и мотаются.

Нравица, говорит. Я: нравица, хуя не хватаит! А есть, типа, и хуй, ну-кося поищи. Я думал: это прыщ, а это хуй у них, у всех женчин. Такой! Она аж подпрыгнула.

Я все ей лезал, а она все прыгала, а я потом и языком в нее внутырь залез, а она: давай-давай!

Горька-а-а-а там!.. Но типерь мне ясна, почиму на свадьбе горька кричат, хотя жиних с нивестай просто при всех сосутся, а в пезду он при гостях-то язычаркой не лезит обычно.

А она, Соска, такая добрая сделалась и грит: хочишь, я тебя мужаком тожа сделаю? А то пюздолис в твоем возрасте несолидно же как-та уже. А я гаварю: хочу, а Паша не заругаит? А она: а ты о сибе сам подумай-ка! Знаешь, через миня скока парней прошло, и все мужакаме стали, все жинатики, которые не спились. А я: я ш пидар, круглый, мне вроде как не положено. А она: ну и что ш, что ты пидыр, я тожа до тринадцати лет целкой ходила, а жизнь, знаешь, какая разная? То она к тибе пюздой, то жопай, а то такой херище из нее высунется и тебя ж напополам, как орешек, расколит! Думай давай, будешь универсал, все дороги тада твои!

А я согласился, залес и зделал. Но хер у миня нибальшой, я тык-пиздык, и все дела, а она: как заиц, но ниче, я тебя. Воспитаю себе под пизду. Ты еще и самотык будешь сувать плюс к хую, научишься, мы же друзья-подруги!

Я обрадовался, что у меня теперь друк опять есть. Хоть и женчина.

А она тут и говорит: я теперь в жопу хачу! Видать, у нее свои какие воспоминания. И стала мне хуй сасать, чтобы спытать, как я в жопу к ней залезу и с самотыком, потому у нее рюзиновай длиннай есть. Она его от Паше прячит под краватью.

Было прикольно, что женчина мне. Сасет. Страшно аш. Но Сильвия на киче луче сасал, почему я про Сильвею теперь расскажу.

*
Но спирьва я про дедом расскажу, я ж там рос-та. Был у нас там такой пацак, Грушей звали, фамилия Грушын. Очень он шустрай был, и мы вмести качалися. Я у ниво как рас и. Сосать стал, И он часто миня припахивал на стреме стаять, када он камки бамбит. А мне чо, интересно жа. Дурак был, думал, шо не посадют. Но на третий рас у нас залет и случись! Повязали и меня, и канечна, Грушю. И следак, карочи, мне говорит: вот висяки у нас за гот накапилися, выбирай! Я подумал, это миня вешыть будут, пересрал, а нет. Он все объяснил, я выбрал, он одобрел. Чаем миня напаил и с конфетами, а Грушя в другой камире сидел, его забили там вовси, и он повесился. А я живой, при конфетах — плоха мне?..

Тада я и понял, што нужна жить визде, где можна. Где, корочи, дают и на ихнех условиях. И в первые ш две игры я прадул и ратак и дупляк, но я ш и понимал, што этим все кончеця. Тада ж миня и машей обозвали, и гинералом параши заделали.

Чо ш, рас порядке у них такие.

Я к хуям быстро привыкнул, как женчина, сам канчал от них, асобина, если по многу их сразу или, пускай, один, а другие все в очеридь и подрочивают себе, ожидая-то. Мужаке поняли, что я и сам ведь тащусь, и на День ментуры подарили мне липчик и две клизьмы в ниво вместо сисярочик.

На День милиции у миня ведь и День рождения, патаму миня участковый в памойке нашел и ращитал, што я, наверно, в День минтуры родился. И харашо, што случилось так: а то п я на малолетку попал. А там. Жесть! Вилы конкретныи. А на взросляке у миня цена наабарот высокая, рас я маладой. Танцуй, пока маладой, — правильна говорят!

На зони в отряде было нас два питуха: я и ищо один, Сильвия. Его в честь итальяхи какого-то обозвали, патаму он брунет и артист, на актера учился-то.

Его по наркате пасадиле, вот он. Сасал зашибись, и мужакам нашем, и мне асобина!

Афтаритет главный у нас Гмызя был, маладой мужек, чусвиный. И он вилел Сильвии представленья давать, ибать меня в жопу и сасать мне, если миня шпилит хто. И вилел к Новаму году, штоп я при всех Сильвиею в жопу выибыл. И мы при всех кажный вечер рипитиравале, Сильвея зажигался прям. Он, наверно, любил меня, этат Сильвия. Я иво тож, наверна, любил, но мужаков больно многа. Было, удрочишься всех-то любить! А Сильвия такой прямо выдумчик, больше всего любил ибать меня в жопу посли всех, када кишка наружу до коленке чуть не торчит и не закрываешься, и весь аш горишь, и там все сочится и ноги все от яиц и от жопы склизкыи.

А к 8 марта Гмызя нам с Сильвеей поручил, штып мы цветки искусвеные вставили сибе под залупу и дрочили. И спустили бы на цветки ба при всех, их ба апсеменили п. Типа: весна пришла. А цветки были на провалаке, было больно в хуй-та пхать. И тада Сильвея стал мне тренить галовку хера, закалять ее языком и другими подручными сресвами. И у нас получилась! Почему я и думаю все время, что Сильвия меня ведь же любил, мог бы и не тренить, ни готовить, а сразу втыкнуть

А так мы весь день с Сильвеей в сартере обычна были, а к нам хадили. И хто что придумает, как кому моча в репу вдарит. Один, к примеру, любил, штып я его говном Сильвию в рот ибал, но он гнелой был и сам скора падох. Никто бумашками там не пользувался, мы им чистоту наводили собой, тока сам Гмызя афтаретет с бумашкой, но он бумашки с-под себя нам с Сильвеей скармливал.

Этат Гмызя страшеннай. Был: черепан косой и челюсь щучья, и злой. Сильвею первым освабадиле, и он на паселении жил возли нас, а ко мне за взятку преходил уже как вольняшка, в таком классном светере, иму с дому прислале, синий с красненьким. Он гаварел, што он миня, может. Дождеця и мы будем вместе жить, морда у миня больно хорошая и душа какая-то, типа там, необычная.

Я так мечтал вмисти с ним. С человекам карошим, жить!

И вот как-то Гмызя мне говарит: у меня, машонка, к тибе новась есть, скажу, если Тимошку выибишь. Я обрадувался, мы пошли, а у нас там. Свинья была, Тиможкой зовут, его в попу дрючили, а на жопе при этом картинки раскладывали с бабыми. Но я чесна сказал, што у миня в жопу ибать Тиможку-то, наверныя, не получиця. А он: тада хуй иму пососешь, а то он у нас бес ласки еще окочурится. А я: там жа под ним грязи ужас прям, как я полезу-та? А он: тада не скажю!

Хуй у свинье интересный: крученый весь, но говнище прям в ноздри преця, никак почти и не проползешь под жирнава этава. А говно у свиньи едучее, жется аш!

Тиможка старенький был уже, не кусался, не взбрыкывыл. Я тока кончик хуя у ниво ухватил в губищи. А Гмызя говорит: ладно, хучь он и не кончел, да ты все одно заслужила, тварь. Вот тибе охуенная новась: седни ночью твою подрушку пришили, за свитир, наверные. Свитера при ней не нашли.

Я тут заплакал, а он заржал, как конь, и на нас с Тиможкой посцал, люди ш все злые прям!

Все надо мной смеялися, а я полдня, как убитай, весь в говнище ходил и. Плакал. Тут ка-ак один гражданен начальничик заарет: эта што еще за ептвоюмать?!!! И миня срочняк вымыли, хламье дали новые, а за старое вычли. А я и чичас, бываит. Плачу, как же бис слес?

Вот такая про друга моего, про Сильвею, вам история…

*
А все равно жись у нас так устроина, что бес друзей человек редко живет, всегда друзья к ниму набегают какие-та. Вот и позапозавчера Саня Гатаноф миня по-всяк на сотик сымал, себе на памить. Мне показал:

— Красив?

— Ой! Ужос проста…

— А мне, дружок, катит! Бывает, вся душа в пливках, чисто мрачняк, а глянешь на тибя с говнизчем в пасти — и веселей как-та становиця!

Ну што ш, говорю, рас тибе легче, то. И мне харашо, ну и пожалуста, мы ш друзья. Он заржал, ему тож хорошо ведь. Что у него дружок настоящий имееця. Гамид бы ради ниво репу в талчок не сунул ба.

И тут такая темка, карочи… Он вилел мне помыться, дал подменку чистую и ни рваную, и мы ночью чирис забор пролезли. Он сказал, што мои фотки очень одному кексу гражданскому покатили, кекс — ни кекс проста, а. Солидол, у ниво крыша съехавши, но главные, что заплатит ведь. А Сане нада к дембилю барахла прикупить, деньги нужны ш. И мне че-нить перипадет, наверные.

Сам Саня тоже надраился, как на парат. Даже трусы сминил.

Ночью мы пролезли, а там уже машина, но жигуль, ждет. Я удивился: солидолы ведь на мерсах там всяких, а тут жугуль всего-та. А мужек за рулем ничиво человек, старый уже, лет, наверные, трицать, рожа наглая, но нас он забаялся, мне кажеця, Думал, мы с Саней иму сзади по балдищи. Накатим, а машину сибе, тош ведь деньги. Но может, он гуще потом заплатет?..

А Саня мни шепнул, што это еще вовси ни салидол, а так. Шистерка, а тачка — штып внимания ни привлекать. Тогда луче мусаравос ваще, сказал я Сане. А Саня грит: мы ш как рас от мусарни и рихтуимся, при чем тут мусаравос-то? И вертанул мне пальцем у лабешника.

И такой таинственай зделался. Я даж. И сам забаялся…

Я ващет люблю в тачке катаця. Сидишь барином, а тибе типа кино показывают в окошко. Но тут было мало чиво видать, одне огни.

А Саня с сотиком возится, че-то читает все, сморит, кнопками пикает. Я тоже сотик. Хачу, даже ворованный. Я б тогда Паше позвонил: аллё, привет, с вами гаварит амлет. Иле: с вами говорит генерал Власов (па радио гаварили, был вроди такой).

Но Паша поймет, что это. Я, заругаит. Хоть бы мат его услахать, так почему-то. Соскучился!.. И Соске пизду полизать, поибать ее с самотыком-та, все ж таки хорошо, и она. Не дирется.

А Саня мне:

— Ни ссышь?

А я:

— А нада?

Он гыгыгыгы. Хорошие у мужика настроение.

Но тут мы на узкую дарогу съехале, а после ваще лес попер, чернай, ни огонька. Страшна!

А если. Убьют?..

*
Но тут показались как рас. Огоньки, и мы чирис ворота въехали ва двор. Окна были кои-где освещеныи, дом бальшой, с двумя башенкыми. Я ужас разволновался, что такие богачи нас к сибе ждут, ищо не понравимся.

Мы куда-то в сторону свирнули, остановились, вышли. Вадила спрашивает у Сани тихо:

— Совсем уебок?

Наверные, про миня.

А Санек:

— А тебе жмет?

Ни сказал, что я уебон! Мы ш дружки!..

А водила грит:

— Туда вон, пириоденьтесь. У нас вичирина ролевая нынче, тема: гражданская война.

Санек:

— Уже?!..

А водила буркнул че-то под нос сибе, я и не понил.

И с нами пошел.

И мы вошли в комнату светлую, с зеркалом, и там на диване и на вешалке сякое барахло, фурашке, беске, тельнике, кожаны, сапаги такие высокее. И коропка с красныме бантами посриди комнаты. Саня выбрал бушлат и беску, морской волк, вид зашибись, так бы и прилип. К нему, атсасал бы хотя ба! А на миня тельник рванай напялиле, галифе и тапачки. И этат, который водила, тош оделся в гимнастерку и кожынку, тош ничиво, хоть о кожан бы подрочить, кожан и так весь. Истертый жа. И красные банты он нам и сибе нацапил, будто мы бабы все.

— А че ш, Слава, мы ш за говно вроде как договоривались? — Саня спросил.

— Нет, ты своим другом сильно хозяина напугал. Пока он просто так на твое сокровизче поглядит.

А Санек обрадовался (и я): значить, мы еще рас сюда преедем, ещо баблосиков отсасем!

И Слава этат взял свой сотик и гаварит в него:

— Анатолей Борисыч! Мы готовы.

И я услышал, как в трупке сказали:

— Наганы взяли?

А этот, шистерка:

— Так точно.

А я говарю:

— А где ноган?

А он гаварит:

— У тибя в жопе. Пошли!

И мы вышли на лесницу, потом внис, типа, в подвал. Я ещо удивился и. Присцал малька.

Странно: дом весь такой освищенный, а нигде ни одной роже, кроме нас! У них даж и подпал, как у нас в части — краснай уголок, и ищо даже круче: белай мрамыр, как в криматории.

И двери такие, резные. Наверна, дубовые.

И мы входим в зало такое подземное, а там жирный такой колобок в мундире афицерскам в кресли сидит, маленький.

Мы вашли, поздаровались, а он вскачел да ка-ак заарет:

— Хамы! Сволочи! Чернь ванючия! Пачиму бес даклада врываитесь?! Ты кэ-эк пирит афицерам стоишь, скэтина?!

Подлител к Сане, подпрыгнул и хрясть его кулачонком в табло. А тот покачнулся, скулу патер и грит:

— Анатолей Барисыч, мы ш на гавнище вот с этим вот дагаваривалесь, че ш вы еще и диретесь-то? Крутое садомазо уже получается, жисткач, за это ваще тариф двойной, разви не знаете?

А этат все мечится:

— Ах ты, пидар! Ах ты, хам!

А у самаво нос белай. Я с зоны знаю: эта от кокоши случаиця.

А Саня обиделся: и неожиданно это все, и што пидаром обозвали (причем тут эта-то, пидыр-то) и грит:

— Вы его вон бейте, на кого договаривались! Миня-то за што?

А калабок на мине тока зыркает и, видать же, боится. Думаит, я ево ваще уничтожу, в клочки парву, если он ка мне прикаснеца. И патом, какой он в песду афицер, щас видна, што ряженай.

Во интересна-та! Все миня лупасят, а этат, Главный! Стремаеця…

— Посрите на него луче, — Саня про миня калобку, успокоившись, советывает. Потому — понимаит, шта клиент сегда прав, но не с того конца закипает щас, коротнуло его чево-т. Разрядка нужна в таких случаях.

А я че-то ни хачу, штоп калобок этот на миня просерался, пускай луче эти два, мужака. И морду косорылю, как зверь с тайги, будто от неновесте.

Саня тут в охуй упал. Отвернулся, чтоб вслух не заржать. И даж на мести подпрыгиваит, будто хочит посцать.

А я дальше харю мидвежью кроЮ, хоть посмияться потом с Саней нам.

А этат, колыбок, на миня косится, а на своево шистерку напускаеця:

— А-а! Морда камисарская! Пачиму штаны ни кожаные? Ах, ни нашоол?! А вот я щас с тебя шкуру сыму, штып было, чем жопень прикрывать!

И хрясть ему! Хрясть! Хрясть! Хрясть!..

А он аш обиделся:

— Натолей Баресыч! Вы ш говорили, мы расстреляем вас! Че же вы хулиганите?

— Ах, ты, сволачь! Шефа учить!

И — хрясть, хрясть, хрясть!!!

Аш сам подпрыгивать запыхался.

А этат, дядь Слава каторый, ноган из кожана достает и гаварет:

— Сука ты, Толик! Дастал ты меня, паскуда наркошная! Палучай же, блять!

И — бабах! Бабах! Бабах!

А калобок хрюкнул так удивленна, на бок завалился, лицо виноватое-виноватое, быдто он первоклассник вдруг, хрюк. Нул — и все. Каюк!

Тут мы пересрале, канечна, оба, я и Санек. Чо, если и нас рядом. Положит?

А он сморит на нас и. Ноган опустил.

— Похуй, блять, — гаварит. — Надоело мне! Пиздец! Революция…

Тут Санек подкинулся, потому видит: перегорел дядя Славок. И гаварет:

— Че що за революция-то?! На киче сдохнуть тебе ништяк? Есть здесь камеры?

— Нет, в этой комнате нету, зачем?

— Ну и твой бох ваще! Сам в перчатках, ноган — дураку, и давай охрану зови. Не сцы, Славок, отмоемся! Мне ш тоже вилы сечас: салдат с какого хуя сюда попал?

И ко мни обращаеця:

— Слышь, дружок! Не подкачай! Ты же ш дружок веть нам! Ты жа пацан, мужек! Скажи, шта ты это! С тибя все одно какой спрос, с убогава, а нам жить! Сичешь?

— Сику, — говорю. — А чо, типерь я на киче помру?

Да тут охрана вломилась на выстрелы. Ни успел Санек мне атветить-та…

Жалка их!

23.08.2011

© — Copyright Валерий Бондаренко