Обезумев от страха, Она бежала, бежала, совсем уже выбиваясь из сил. Спотыкаясь, проваливаясь в неверном, покрывшемся тонкой ледяною коркой снегу. Потерявши голос от крика, захлебываясь отчаянными бессильными слезами. А собаки почти настигали её. Она слышала их нетерпеливое повизгивание, чувствовала совсем близко невыносимый запах псины и смрад из дышащей паром собачьей пасти. Расстояние, разделяющее их, всё сокращалось, уменьшившись почти уже до одного, последнего смертельного собачьего прыжка. И вдруг дорога прямо перед ней прервалась, и Паша увидала впереди зияющую пропасть. Она остановилась, судорожно взмахнув руками, чтобы не упасть, всего в паре шагов до края. Несчастную шатало от усталости, мутило от нетерпимого более ужаса… И вдруг, в разреженном клубящемся тумане на противоположном берегу обрыва, она увидела нечеткую, размытую, но будто бы знакомую, и связанную с чем-то очень важным для неё, стоящую фигуру. И почему-то за спиной всё разом стихло, а Пашино измученное существо вдруг охватило непреодолимое, но сладостное оцепенение… Она лишь вглядывалась впереди себя, и вот уж стали различимы очертания - темною глыбой вырисовывались из тумана широкие мужские плечи, шапка густых, растрёпанных волос, широкая, чуть шевелящаяся на ветру тёмная борода. И тот, стоящий на другом краю, откуда-то знакомый ей мужчина тянул навстречу Паше руки и звал её… И этим человеком был отец.
А потом она засмеялась и прыгнула. Она взлетела, позабыв про страх, по-птичьи рассекая воздух. Она летела через пропасть, выкинув перед собою руки, покуда не почувствовала в своих замерших хрупких пальцах тяжёлую, горячую отцовскую ладонь. Она сжала её со всею силою… Да тут же и упала. Правда на что-то мягкое и совсем не больно.
На повороте сани немилосердно тряхнуло, Иван Егорович быстро нагнулся к лежащей на дне саней девице, дабы попридержать её, опустил было руку…
- О! Так ты, голуба моя, поди как очнулась! Смотрю, - улыбаешься! – воскликнул он весело, намеренно громко. А после, склонившись к девице, добавил уже потише и даже немного смущённо:
- Да что ж ты вцепилась-то так?...
Повернул голову Кузьма Иванович, кивнул одобрительно, усмехнулся, однако же продолжил ехать молча, обозревая дорогу.
День медленно, но верно таял, как скользкая льдинка в оттепель в темной воде – потихоньку, будто бы едва заметно, растворяясь в наплывавшем мраке. Дорога здесь пока ещё просматривалась на несколько вёрст, а дальше уходила в сумрак, проглатываемая сплошным пятном сгрудившихся таёжных вековых деревьев. Лошадки по безветрию пока бежали слаженно, довольно бодро, и задние сани почти не отставали то передних.
Дно саней было щедро устлано сеном, да покрыто овчиною. Иван сгрёб сена побольше, и подложил охапкой под спину девчонке, помог ей сесть. Она же рассматривала его, не отводя глаза, с такой спокойною доверчивостью, что Хлепикову стало даже несколько не по себе.
- Меня зовут Иван…
Она ничего не сказала, однако кивнула.
- Это,- он указал вперёд, - товарищ мой, Кузьма Иванович.
Тот снова обернулся, мотнул головой.
- А ты кто будешь такая, наша ты спасёнка?...
- Паша. Прасковья.
Голос у неё был тихий, но уверенный, грудной и мягкий. В нём не ощущалось и тени испуга. Казалось, всё происходившее с нею теперь было нормальным, вполне себе ожидаемым и разумеющимся.
Иван хотел было уже заговорить о том, о чём старался не задумываться всё это время пути от Филипповки, но о чём не думать было совершенно невозможно. О том, о чём молчал, но явно размышлял Кузьма Иванович, за что свидетельствовало и самоё несвойственное для мастера молчание, и напряжённая его спина. О том, что предстояло обсудить им всем, как бы то ни было – пусть или раньше, нежели немногим позже.
Хлепиков повернулся к Паше, заботливо поправил сбившуюся шубу…
- А вот скажи-ка нам голуба Паша, что это за словцо у вас мудрёное такое – «баланжа»?
