К юбилею России 19.08. 1991 – 19.08. 2011.
…Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
В тот назначенный час?!
Александр Галич
Двадцать лет – жизни нет! Всё эти Айсберги, Вайсберги и всякие там Рабиновичи. Не говоря уже о Розенкрейцерах, Гильденстернах и прочих азиатах с лицами кавказской национальности. Думаете это чекисты, олигархи и номенклатура из красных бригад подстроили? Нет! Это я, олух Царя Небесного, во всём виноват… Простите люди добрые, ведь не со зла, а по недомыслию.
Мистическое начало
В ту лихую годину среди партийных и комсомольских вожаков было модно создавать Совместные Предприятия. На дармовых райкомовских площадях, они росли, как грибы и приносили хороший гешефт благодаря бесплатным телефонам, факсам канцтоварам и всеобщему скудоумию в самой читающей стране. Братва не раздумывая принялась крышевать коммерцию. Дабы не забивать стрелки в скверах и кабаках, они стали обзаводиться собственными офисами. Не зная, как преобразить грязную коммуналку на Ленинском проспекте в чисто сверкающий хай-тек, такой деловой обратился ко мне. Я взялся, сколотив евробригаду из од-ного еврея и двух негров.
Замечу для бухгалтеров, что расчёты по договорам я вёл через легендарный Союз Графиков на Малой Грузинке. Он брал с бедных художников 50% за обналичку (не считая взяток кассирам и иным канцелярским крысам за скорость) и это всех устраивало. Институты и организации платили безналичные деньги от пуза, не держа их за реальное бабло. Однако времена менялись, и в тот раз заказчик сильно экономил на дизайне. Вместо крутого арт-декора, он настоял на дешёвом минимализме: кабинет ему, конура – секьюрити и переговорная для спаивания партнёров. Но главное мягкие спальные места для ВИП персон, чтобы засланным к ним Армидам было сподручней продвигать бизнес-планы.
Воскресным вечером 18-го августа я поставил в хай-теке последнюю жирную точку серебрянкой. Негр Ваня торжественно вынес мусор на помойку и вернулся через магазин. Мы отметили окончание проекта фуршетом и дискуссией о смысле жизни. Все сошлись на плодотворной роли дам в этом смысле и, перебивая друг-друга, стали козырять личными примерами. Только бледнолицый негр всю дорогу скатывался в полемике на политику. Около полуночи мы разъехались по домам в приподнятом настроении. Забыв, что завтра понедельник, мы предвкушали радость работодателя от нового интерьера и причитающуюся оплату.
Забегая вперёд, скажу, что продвинутый заказчик захотел нажить на начавшихся в стране демократических преобразованиях и не заплатить. Чтобы получить свой трудовой лавондос, мне пришлось целую неделю приводить гнилому жуку реальные аргументы. Но это другая история, а пока путь к моему дому лежал через Нескучный сад и Москвареку.
С трудом нащупав в темноте тропу, я брёл среди дремучей и бесплодной чащи. Вдали пробило полночь, ухнул филин. И сумрачный навес из бурных листьев сокрыл унылый лунный свет. И в узел вился каждый сук ползущий, и корни древ ступни мои цепляли.
Внезапно над кустом вынырнула уродливая морда. Над её взъерошенными прядями торчали куцые рожки, а внизу свисала клочьями седая бородёнка. Я оцепенел и покрылся холодным потом. Чудовище тоже застыло. Мы, молча, глядели друг на друга. Злые глаза врага мерцали огненными бляшками. Казалось, прошла целая вечность, пока он не выдержал и, мотнув головой, бросился на меня. В ужасе я позорно пустился наутёк. За спиной грохотал топот преследователя, который, не разбирая пути, сокрушал кусты и ветви деревьев.
Очнулся я лишь на середине Андреевского моста. Впоследствии, чтобы мне досадить, этот архитектурный шедевр Померанцева украла из-под моих окон городская голова. Она даже не стала надвигать на глаза кепку, чтобы остаться не узнанной. Мэр ловко использовал царящую вокруг него демократию и подменил бесценный подлинник на дешевый новодел. А ещё я узнал, что моим ночным визави был Бяша из живого уголка парка. Летом этого козла каждую ночь выпускали на длиннющей верёвке для променада и моциона.
Но в ту ночь я долго вспоминал сатанинский лик и не мог уснуть. Лишь под утро мной овладело лихорадочное забытьё, которое тотчас развеялось грохотом танков. Это насторожило: танки даже на парады никогда не барражировали под моими окнами. Питая с детства неприязнь к будильникам в любых обличиях, я встал с отвратным настроением. Борясь с недосыпом, я убедил себя, что ранняя птичка всё успевает и, выпив кофе, позвонил заказчику. Все телефоны СП дружно молчали.
В недоумении я включил голубой экран и услышал голубую музыку на всех каналах. Привыкнув к "Взгляду", "600 секундам" и иным разносолам, смотреть один лебединый балет было несносно. Чтобы пролить свет на тревожные события я сделал звонок другу.
Он всегда всё знал и без всяких камней владел техникой речи не хуже Демосфена. Полемист с юности оттачивал искусство красноречия во вред красным, покрывая каждое чужое слово сотней своих. После «Плешки» и ПТУ он с головой ушёл в журналистику и, показав себя в «Фас» и «Профиль», предпочёл телевидение, однако. Умная еврейская голова разом подвела черту под рогатой мордой, танками и лебединой песнью:
– Переворот, Серёга! Эти подонки опять узурпировали власть. Я написал статью "Хунта у власти", но они арестовали весь тираж "Независимой газеты".
С начала Перестройки было ясно, что большевики что-нибудь, да отчебучат. Но забить на конституцию это одно, а будить мирных граждан танками совсем другое. Такого даже Пиночет себе не позволил, ограничившись артиллерией и пехотой. Следуя утописту-демократу, я воскликнул: «Что делать?». Вторя поэту, приятель посоветовал выйти на площадь.
Противостояние
В полдень я прибыл на Манежную. Примыкающие улицы были заполнены бронетехникой и перекрыты троллейбусами, оторванными от проводов. На самой площади стояло несколько военных машин под парами, а вокруг клубилось свыше тысячи человек. Белело несколько ватманов: "Нет фашизму!", "Путчистов - под суд!", "Свободу России!". У гостиницы "Националь" и Исторического музея стояли десятки автобусов с омоновцами. Уныло ожидая приказ на разгон граждан, они отводили взгляд и вжимались в сиденья.
Избегая скопления людей, я никогда не участвовал в демонстрациях. Ни в красных, ни иного колера. Эта отрешенность у меня с первой американской выставки в Сокольниках. Абстракции Поллока, круговая панорама Америки снятая из кабриолета и прочие чудеса поразили восьмилетнего ребёнка.
Больше всего понравилась Кока-кола. Я выпил наверно ведро, непрерывно занимая места в несколько очередей. У меня даже зуд на зубах появился от их картонных одноразовых стаканчиков. Они против наших родных гранёных стаканов, что тянучки ирис Кис-кис против Дабал-бабал гам.
Но ещё больше мне понравились стройные загорелые красавицы, сидящие на розливе. Они походили друг на друга сексапильностью и в корне отличались от толстых торговок газировкой в грязно-белых халатах. Дозируя водопой, дамы каждый раз улыбались мне, как родному, и изящно показывали длинные точёные ножки выше колен. Их возраст не определялся. 18 лет им точно стукнуло, а вот 20, 30 или 40, было не ясно. Ведь в то время о макияже не знали ни я, ни женщины в русских селеньях. Хотя, городские модницы употребляли румяна с пудрой и тушь, которую, из-за дефицита, готовили из сапожной ваксы предприимчивые цыганки.
Ужас настиг меня, когда толпе кинули значки и каталоги Кадиллаков, Бьюиков и прочих Понтиаков. Обладая быстрой реакцией я опередил ораву почитателей импорта и хапнул жменю бэджесов с парой буклетов. Тут-то меня и накрыли крепко сбитые мужики, и подмяли. Как тогда, когда ты маленький, укутанный в шубу, съезжаешь с ледяной горки и бухаешься в снег, а на тебя с хохотом и криком: "Куча-мала" наваливаются взрослые пацаны, и ты задыхаешься паническим страхом смерти. В прошлой жизни я, точно, был шахтёром и погиб в штольне, давая стране угля на-гора, или рыцарем, замурованным в подземелье своего замка восставшими вассалами. Может это наследники их науськали, а может марксисты, но скорей всего от простой зависти к праву первой брачной ночи.
Народ на Манежной меня поразил. Стоило какой-нибудь военной машине тронуться, как несколько смельчаков сразу бросались под гусеницы. Несколько человек забрались на водомет и открыли капот. Желая его обездвижить, они колотили по внутренностям. Понимая, что Отечество в опасности, я протиснулся между них и, под шумок, сдёрнул и выкинул свечной провод.
Вскоре от Большого театра начала движение в нашу сторону большая колонна бронетранспортеров. Человек сто ринулись на встречу и, взявшись за руки, остановили. Другая колонна попыталась пройти между Манежем и Александровским садом, но тоже была остановлена демонстрантами. Ещё со стороны старого университета на площадь хотели прорваться водометы, но под напором людей, понявших, как правильно ломать машины, отступили, бросив покалеченных товарищей.
Среди демонстрантов я встретил приятелей. Они рассказали, что полчаса назад на площадь заявился Жириновский, поддерживающий переворот. Народ осерчал и криками "Фашист!" прогнал вождя Либерально-демократической партии СССР.
Потом прибыл молодой человек со значком депутата и мегафоном. Объявив об антиконституционном перевороте, он призвал к всеобщей забастовке и на защиту «Белого Дома». Люди ринулись пешком по Тверской на Краснопресненскую набережную, а мы нырнули в метро и всех опередили.
По обе стороны всех мостов через Москвареку стояли танки, направив пушки на проезжую часть. Другие вместе с БТР шли по садовому кольцу в районе Зубовской площади.
Вокруг здания Верховного Совета России тоже было большое скопление военных и техники. На Калининском мосту стояли танки, а между ними сновала публика. На обращение Ельцина с броневичка, мы опоздали. Но народ любезно передал нам его призыв к москвичам дать отпор путчистам. Молодые и доброжелательные Таманцы высовывались из танков и стреляли сигареты. За вирджинский табак каждый пообещал мне держать нейтралитет, потому что не выдали боекомплектов.
У входа в «Белый Дом» стояло насмерть человек тридцать интеллигентов, в основном женщины. Своей решимостью, они воодушевили всех вокруг и внутри здания. Столько светлых глаз я никогда раньше не видел, а уж позже тем более. Люди были готовы к самопожертвованию, обессилев терпеть ненавистный режим. Если бы начался штурм, то эти они приняли смерть, но не отступили. За себя не скажу, так как меня дома ждала беременная жена, но подножку штурмовикам подставил бы, непременно.
В воздухе висела тревога, но царил Божественный дух. У православных был великий праздник Преображения Господня, да и все другие конфессии молились за правое левое дело.
Все ждали, что вот-вот прибудет Альфа от КГБ, а от МВД дивизия Дзержинского и начнётся штурм. Слухи назначили его на два часа пополудни, потом перенесли на три, а затем, уж совсем точно на четыре. Потому что в Кантемировцам уже раздали патроны, по Минке к нам двигалась армада танков с расчехленными стволами, а с Бородинского моста доносились выстрелы. Мы не знали, что в это время серые замы кардиналов сидели и делили посты. И если кому-то из них новые сферы влияния показались маловаты, то спецназ мигом бы прилетел и размазал по белым стенам кровь горстки смельчаков.
Умные богатые слиняли из Москвы ещё ранним утром, резонно считая, что на всех демонстрантов достаточно одной ракеты «воздух-земля». Ещё мудрей поступило на перепутье одно знаменитое семейство, от ползания которого у России зуд. Батя полетел кланяться в Кремль, старшенький жаловаться за бугор, а младшенький в Дом Советов, и не прогадал.
Часа в два из дома вышло уполномоченное лицо и дрожащими руками раздало нам листовки с указом «О незаконности действий ГКЧП». Не успели мы дочитать, как оно появился вновь, и уже c большей уверенностью распорядилось:
– Пора браться за баррикады.
На все наши вопросы чиновник ответил, что беспокоиться не стоит, так как председателем Комитета РСФСР по обороне назначен генерал-полковник Кобец. Моя душа возрадовалась хоть раз послужить под началом генерала и откликнулась поэзией:
– Раз за нас встал сам Кобец,
Значит хунте всей пиzdец.
За строй матерьялом для баррикад все настоящие мужчины отправились в Краснопресненский парк. Там стояли неподъёмные скамейки отлитые из железного бетона. Руководство зелёной зоной пошло на это, чтобы хулиганы не растаскивали их по тёмным углам парка и не занимались там всяким безобразиями со своими возлюбленными.
Но разве преграда для урлы может стать помехой русским мужикам? Они, словно мураши, облепили лавку со всех сторон и, поплевав на руки, оторвали от земли. Крехтя и попёрдывая дядьки поволокли её, останавливаясь, каждый метр, чтобы перекурить. А вот мы с приятелем попятились только от одного вида этакой тяжести. Стесняясь своей неприспособленности к физическому труду, мы бочком вернулись обратно. Облюбовали близстоящую телефонную будку, мы её раскачали и опрокинули под аплодисменты дам.
Это и стало САМЫМ ПЕРВЫМ КАМНЕМ в построении нового общества. Не все поняли наш порыв и многие ещё три дня возмущалась:
– Позвонить неоткуда! И что за муdаkи опрокинули единственную в округе будку?
Мы с подельником опускали глаза и продолжали возводить баррикады с удвоенной энергией. Таская мусорные баки и спиленные деревья, я от рвения порвал и перепачкал белую итальянскую куртку. Какая-то сердобольная дама начала жалеть дорогой импорт с карманами, но я ответил по-революционному:
– Не печалься, гражданка. Свобода – важнее! Победим, так я себе ещё пять таких куплю. А если их возьмёт, так нам всем бесплатно дадут по телогрейке с порядковым номером.
После четырёх прибыло около полусотни казаков в красивой форме с лампасами. Среди них было несколько бравых молодцов в папахах набекрень и нагайками наперевес. На радости, что в нашем полку прибыло, мы рукоплескали лихим орлам стоя. А к пяти подъехала небольшая команда подмосковного ОМОНа с натуральными калашами. Минуя нас, войны проходили в Белый Дом и строили там свои баррикады. Сопротивление путчистам крепчало прямо на глазах.
К нам примкнул священник и судя по его страстному темпераменту – расстрига. От нуворошей подгребла охрана из ветеранов-афганцев и бандюганы с волынами и водкой. А уж на бухло слетелись бомжи со всех вокзалов.
По реке проплыл утлый ботик с Российским триколором и приветствовал нас троекратным гудком. Народ рукоплескал, но чепчики вверх не бросал, опасаясь сглазить исход предстоящей баталии. Мы разбирали камни из мостовой для отражения штурма, а кто-то принёс несколько бутылок с коктейлем Молотова.
Добрые бабушки из ближайших переулков напекли пирожков с картошкой. Артритными ногами они выписывали кренделя по замусоренной мостовой и угощали всех желающих. Одна дородная дама с приклеенной в уголке рта сигаретой, устроила в огромном пакете табачный банк. Стреляя у сочувствующих прохожих разносортицу, она предлагала курево защитникам отечества на выбор.
Около шести пришёл Вовка Иванов, бывший тогда депутатом Москворецкого района. С собой он привёл несколько тысяч человек с огромным флагом и сказал, что бастует завод Лихачева и «Калибр», а гб арестовало Гдляна. Этот бывший следователь был в ту пору видным демократом, так как его уволили из генпрокуратуры, за неверную раскрутку «хлопкового дела» о коррупции в Узбекистане.
Я поинтересовался, почему они так долго добирались. Володя объяснил, что им много раз перекрывали путь кордоны милиции. Молчаливое большинство начинало пробуксовывать. Тогда он с парочкой сорвиголов бросался, как «тафгай», на ментовскую цепь, увлекая за собой народные массы. Служивые не применяли дубинок и отступали, чуя его дьявольский темперамент (слыша слово о Боге, Иванов всегда входит в раж и безотчетно матерится). Когда новая демократическая власть посягнула на наши ракушки, взбешённый Вован разогнал голыми руками десяток мужиков и только когда они привели роту подмоги, достал из машины биту. Но это другая история, а в то время на балкон «Белого дома» вышел Президент РСФСР.
С одной стороны ему держали микрофон, а с другой прикрывали бронированным кейсом. Обратившись к соотечественникам и военнослужащим, он обрисовал положение и пообещал что руководители России будут круглосуточно находиться в Доме Советов. Заканчивая речь, Борис поставил мощную точку:
– Возврата к прошлому нет и не будет! Дни заговорщиков сочтены!
Стихийный митинг разразился овациями, потом немного побродил вокруг здания и стал расходиться. В штабе почуяли массовое дезертирство и обратились в «Эхо Москвы». Эта радиостанция весь день торчала у путчистов занозой в заднице, а к полуночи направила нам сменку.
В последнем синем троллейбусе, воспетом поэтом, и в метро, где ему никогда не было тесно, прибыли интеллигенты. Они были среднего возраста и экипированы гораздо лучше, тех полоумных, которые с утра выскочили на подмогу отечеству. Привыкшие к походам и Грушинским слётам, очкарики надели тёплые вязанные свитера и штормовки. Провожая, их сердобольные жёны снабдили своих половинок термосами с кофе и бутербродами. Приехав, друзья взялись за руки, чтобы не пропасть поодиночке, и образовали живое кольцо вокруг Белого Дома. Постояв с ними час-другой, я понял, что проголодался и, что теперь уже справятся без меня. Уйдя по-английски, я замаршировал домой через ночной город. На середине пути я позвонил и успокоил беременную жену, соврав, что не мог дозвониться из-за неизвестного вандала.
У корыта
На следующий день в Белый Дом примчался Растропович и много приличных людей, среди которых затесался Шамиль Басаев, Ходорковский и Лужков с суп-ругой. Вокруг дома клубилось уже несколько тысяч. Баррикады топорщились неприступными пиками из разобранных оград детского сквера и Дома Совета. На его балконе один выступавший сменялся другим.
Расторопные дельцы наделали ксерокопии с воззванием «К гражданам России» и развернули бойкую торговлю прокламациями. По кругу ходили шапки, собирая деньги на сопротивление и пропитание для забаррикадированных.
У баррикад возникли КПП и какие-то шестёрки попытались не пустить меня внутрь. Но разве можно удержать молодца, умеющего с детства прикидываться нинзей и проникать на кинофестивали и сейшены или выходить незамеченным из валютных Берёзок?
Внутри командовали командирским голосом несколько человек в камуфляже. Они направляли разрозненные массы в пикеты на дозор, на укрепление баррикад, за сигаретами или в другие места, требующие присутствия их сателлита. Ещё появился стол за которым сидела на складном стульчике революционно настроенная девица. Подобно комиссаршам, она была в кожаной косухе и составляла списки "Живого кольца". Будучи конченым индивидуалистом, я не стал записываться. Сейчас жалею, так как не получил впоследствии медаль «Защитник свободной России» из натуральной латуни. Её выдали почти двум тысячам человек, но неизвестно есть ли среди них хоть один из той первой тридцатки, которая заразила своим мужеством трусливых чиновников Белого Дома.
До конца противостояния, меня, как убийцу телефонной будки, тянуло на место преступления. Но нельзя войти дважды в одну баррикаду и то первое ощущение Агалитэ, Франтерлитэ и Либертэ не повторилось. В лихорадочном состояние я метался по городу. Я дал пару интервью журналистам, улюлюкал сносу железного Феликса и даже помог Жукову экспроприировать какие-то бумаги со Старой площади. Он загрузил меня и ещё пяток, подобных лохов, коробками с документами и мы переместили их из ЦК в хитрый особнячок на Маросейке. Видать в них было много ценной информации, раз Жуков и по сей день держится на плаву.
На третьи сутки пролилась кровь и с прогнившим режимом было покончено. А потом вся страна хоронила трёх мальчиков. Один бросился на танк, двое других были убиты шальными пулями. Жертв наверняка было больше, но отобрали по одному от каждой конфессии: православного, иудея и мусульманина. Театрализованные похороны транслировались в прямом эфире. Народ рыдал. Я желал погибшим царствия Небесного, но в моей душе возникли первые сомнения.
По наивности, я ждал ещё целую неделю, когда вывесят списки стукачей и со мной начнут делить золото партии. В октябре 93-го я немного поумнел и уже не повёлся на зов Егора Тимуровича, да и Ельцин не был такой рохлей, как путчисты.
И всё же, тот двунадесятый праздник стал одним из лучших дней моей жизни. Но до сих пор думаю: а не заложи я тогда первый камень, может быть преображение страны пошло по-иному? И она просияла бы, как солнце и одежды её сделались белы, как свет…
Вверху картина маслом "Перестройка" Х.М. 131 на 180 см. 1991г.
© Copyright: Лев Верабук, левый берег Москвареки, август 2011 года.
