Амалфи
Солнце. Море. Горы. Если в трех словах описать волшебное место Майори на Амалфийском побережье в Кампании.
Солнце. Уже в начале своего дневного пути оно жгучее. В зените немилосердно бьет прямыми лучами, согревая море, но и раскаляя песок. Когда идешь по пляжу в полуденный час, ощущаешь себя грешником, танцующим на расаленной сковородке. Но постепенно солнце клонится к закату, ярость его снижается, переходя в ласковое вечернее тепло. Зайдя за гору, светило еще долго окрашивает небо нежным абрикосовым светом.
Море. Вода теплая, даже слишком. Море теплое и грязноватое, по причине природной неряшливости неаполитанцев. Бумажки, полиэтилен, порой огрызки яблок и персиков качаются на волнах у берега. Похоже, это обстоятельство нисколько не смущает неаполитанцев. Они барахтаются средь этого мусора и чувствуют себя вполне комфортно. Лишь отплыв метров на двадцать, можно найти чистую воду. А еще чуть дальше в море напротив городского пляжа стоят на якоре рыбацкие лодки. Видимо в порту повысилась плата за стоянку, и рыбаки нашли простой и дешевый способ выживания – якориться в море. Загадка – как они добираются до своих лодок.
Горы. Может быть жителю Кавказа или австрийцу амалфийские горы покажутся игрушечными, слишком низкими. А мне, с детства привыкшему к широте степей, – вполне достаточными для восхищения. Изрезанные террасами виноградников и лимоников горы величественно обрамляют бухту Майори, будто воздвигая грандиозные кулисы театральной сцены. За их вершины цепляются облака, питающие многочисленные ручьи и ручейки. Редко какая туча прорывается за ограду вершин, но если она все же прорывается яростное солнце довольно скоро растапливает его над морем. Благодаря горам небо над городом, над пляжем, над морем почти всегда безоблачное.
Солнце, море, горы – это главные достопримечательности Майори, если же подробней...
Патриархальность. Время здесь замерло, уснуло, уютно свернувшись калачиком под виноградной лозой. Где-то в большом мире создавались и рушились империи, стартовали космические корабли на Луну и Марс, проходили кровавые войны и делались потрясавшие мир открытия, а здесь... Всё так же, как во времена Цезаря и Калигулы жители выращивают на террасах виноград и лимоны и на осликах по каменным вечным ступеням спускают урожай в город. Все так же, как во времена королевства Обеих Сицилий рыбачьи лодки выходят в море за тунцом и окунем. Единственное изменение, вызванное неумолимым прогрессом – весла и парус заменил мотор. И всё так же, как две тысячи лет назад днем в самую жару обязательная трехчасовая сиеста.
А вечером, когда спадает жара майорцы (или майорийцы, или даже майоры) выходят на прогулку. Что за прелесть наблюдать за ними! В отличии от курортов Греции, Португалии и в особенности Испании, где возникли туристические города, сплошь состоящие из отелей, ресторанов и магазинов сувениров, Майори город итальянцев, с небольшой интернациональной туристической примесью. В сумерках всё население Майори выбирается на прогулочную милю. Она начинается от порта, расположенного у западного скалистого выступа; идет по широкой ухоженной набережной с бесчисленными кафешками и киосками мороженного – его неаполитанцы обожают, несмотря на лишний вес многих из них – и заканчивается у восточной скалы, которую венчает полуразрушенная «Башня норманов». В середине прогулочной мили в море впадает ручей, который в городе течет в глубоком бетонном русле, а последнюю сотню метров перед впадением в море протекает в подземной трубе. За миллионы лет этот ручей прорыл в горах узкую долину, сильно расширяющуюся к морю. Там, на расширении, и построен Майори.
На прогулке встречаются все: вошедшие в пубертет рогаци, дородные, как правило, мамаши с кучей бамбино, старушки и старички. Причем, в этом и состоит умиляющая сердце патриархальность, исключая мамаш с детьми, майорцы прогуливаются в компаниях по половому и возрастному признакам. Отдельно девушки и девочки, отделно юноши и мальчики. Старушки, по большей части в темных длинных платьях, группами по три-пять гуляют отдельно от своих старичков. Старушки судачат: стоит ли Джулии выходить замуж за Марио или продолжать надеяться на приезд из Рима Альберто, который – такой негодяй – бросил бедняжку Джулию ради университета. «Подумайте – восклицает полная Амалия, поднимая руки, словно небо призывая в свидетели – университет или Джулия! Совсем молодеж испортилась, и что дальше будет». А старички в сторонке от своих дам говорят конечно же о футболе и о лото. Потому что нет такого итальянца, который не пытался бы регулярно выиграть в лото или на татолизаторе много, много, много миллионов. Влюбленные парочки не гуляют. Они страстно до самозабвения целуются на камнях за портом или на лавочках пирса, закрытого от города стеной.
Примерно такие патриархальные нравы были у нас в провинции в семидесятые.
Религиозность. Религиозность неаполитанцев всеобъемлющая и какая-то языческая. На город с населением примерно в пять тысяч человек приходится собор, слишком большой и роскошный, женский монастырь, в котором монашки, по большей части негритянки (в середине нашего отдыха был какой-то релириозный праздник; монашки крестным ходом пронесли икону, наверняка – чудотворную), две большие церкви и дюжина церквушек и часовен. Но и этого мало. На бесчисленных лестницах, ведущих к виноградникам часто встречаются ниши в стенах. А там крест, статуэтка Девы Марии или святого поскромнее, лампадка или свечка, обязательный увядший букетик. В одном из восхождений, когда каменные ступеньки уже закончились и пошли насыпные, с проступью из бревна или доски, мы увидели алтарь, устроенный под корнями поваленного дерева. Ну не язычество ли это, обличенное в католичество? Не есть ли страстное поклонение святым перелицованное многобожие? В дохристианскую эпоху каждый выбирал себе бога-покровителя. Теперь же выбирают святого-покровителя. Но существенной разницы, признаться, я не вижу.
Помойка. Эта отдельная песнь, полная печали и слёз. Нигде я не встречал такого трепетного отношения к мусору, и нигде я не видел, включая Украину в период нехватки бензина или забастовок коммунальщиков, таких роскошных рог помойки. Особенно высоки и живописны они в Неаполе, но о нем речь впереди. Неаполитанцы насчитали семь видов мусора. Это меня удивило. Я в своем невежестве привык к трем: бумага, стекло и всё остальное. Так вот, неаполитанцы «и всё остальное» расщепили на пять элементов: органическое и неорганическое, пластик и два последних что-то вроде металлическое и неметаллическое.
Сложность помоечного гешефта состоит даже не в унижающей человеческое достоинство сортировке мусора, а в том, что нельзя выбросить всё сразу. Если, скажем, в понедельник можно органику, то запрещается неорганика, а во вторник – наоборот. Вторая трудность – кратковременность процесса. Выбрасывать можно с десяти вечера до двух ночи. Не успел, забыл – держи свой мусор при себе сутки или двое, а это итальянским жарким летом может привести к катастрофе. Правила чрезвычайно сложные, штрафы за их нарушения – драконовские.
Казалось бы, при таких условиях чистота должна быть идеальной. Ничуть. Неаполитанец честный и порядочный, соблюдает все правила и законы только когда на него смотрит полицейский, но стоит полицейскому отвернуться неаполитанец выбросит свой мусор в живописный горный ручей, засунет пакет с помойкой под лавку или выкинет его в неположенное время в неположенную урну. Хитрость у них какая-то хохлятская.
Кстати о хохлах. Их удивительно много в Кампании. Причем, не из восточных регионов, где русский смешался с украинским в причудливую смесь, а западных украинцев, с их удивительно певучей речью. Говорят, що украинська мова по мелодийности на другому мисти писля италийськой. И откуда завелись хохлы в Кампании? Быть может лет десять назад в западных областях Украины какая-то турфирма вербовала горничных и садовников. Со времен Рима иметь своег раба было пристижно. Хохлы освоились и прижились настолько, что в самом центре Неаполя, на самой живописной, самой грязной улице появился магазин «Украинськи стравы». И возле этого магазина живописные итальянские старухи и молодые негры торгуют контрабандными сигаретами. И я купил пачку мальборо. Каково же было мое удивление, когда я прочитал предупреждение о вредности курения и вероятности импотенции на риднэнькой украинськой мове. О времена! О нравы! О слияние! О глаболизация!
Впрочем оставим помойку неаполитанцам и каморе, которая подписалась под это дело; оставим украинскую организованную преступность сливаться с каморой; есть темы куда аппетитней и места такие интересные, что дух захватывает. Безусловно к ним относится Помпеи – мертвый город, город мертвых.
Помпеи
В античном искусстве, дошедшем до нас по большей части в виде развалин и обломков, борются две тенденции: консервировать, чтобы грядущие поколения исследователей могли сложить верное представление и глубже проникнуть; или реставрировать, чтобы досужий обыватель мог полюбоваться первозданной красотой. Весь двадцатый век верховодили консерваторы, но последние годы всё большую популярность получает идея реставрации. Начали греки. Это они во второй раз открыли ящик Пандоры. Для привлечения туристов греки стали восстанавливать свои храмы. Итальянцам ничего не оставалось делать, как только включиться в этот процесс. Пять лет назад Колизей стоял во всем величии своего падения: с огрызками кирпичных стен, без арены, без лож для патрициев и каменных лавок для плебса. А сегодня там дают концерты безголосые итальянские певцы. Я был убежден, что катастрофическое падение уровня эстрады – явление исключительно российское. Оказывается нет – в Италии то же самое.
Но вернемся в Помпеи. Целые кварталы города закрыты на реставрацию. Многие дома одели крыши, но с современной системой водоотвода. И скоро мы узреем Помпеи в виде, в каком по представлениям реставраторов он был в трагический день взрыва Везувия. Проемы перекрываются деревянными брусками. Появились двери. Окон в римских домах не было; либо двери, либо открытые проемы. Отсутствие окон, бедные глухие фасады жилых кварталов – этим античные города отличаются от средневековых и современных. Вероятно изменение градостроительной идеологии произошло когда научились делать относительно дешевое стекло.
Помпеи очень похожи на восточный город. Каждый дом – это крепость. От улицы он огорожен глухой стеной с крепкой дверью, ведущей во внутренний двор. Вся жизнь происходила в закрытом от мира пространстве. Рабы и господа, слуги и хозяева. Какие трагедии разыгрывались в этом микрокосмосе. Какие страсти кипели в этом котле.
Жилые кварталы Помпеев, как и жилые кварталы современных городов, однообразны и скучны. Ваятелей древности привлекал, как и современных архитекторов, привлекает размах общественных строений. Форум. Храм Аполона. Храм Зевса. Величественные статуи и торговые ряды на форуме. Даже в развалинах ощущается величие замысла. Даже по современным масштабам постройки грандиозны.
Город имел и имеет два театра и стадион. В малом театре ставились трагедии и драмы. А на большой арене проходили гладиаторские бои, до которых древние римляне были очень охочи. Общественные или публичные бани – любимое место отдыха горожан. В жизни римлян бани играли ту же роль, какую играли клубы в викторианской Англии или салоны во Франции. Патриции в бане могли провести весь день. Там они совершали сделки и принимали клиентов, сплетничали, плели заговоры и заключали политические альянсы. Там они мылись, брились, стриглись, рабы натирали их маслом и делали им массаж. Там они вкушали трапезу, лежа на ложах, а порой утешались молоденькими рабынями. Словом бани – это средоточие общественной и политической жизни римлян.
И еще об одном нельзя не упомянуть, рассказывая о Помпеях. Публичные дома. То есть дома, где удовлетворялись сексуальные потребности простой публики: моряков и бедняков. До смерти города это убогое, презренные заведение находилось на грани общественного устройства, нынче же стали едва ли не главной туристической достопримечательностью. Только побывав в подобном месте, понимаешь откуда происходит название – публичный дом, дом терпимости. Публичный дом для плебса можно сравнить с деревенской деревянной уборной. Всё очень просто функционально и грязно. Открытые проемы шести крошечных коморок, половину пространства которых занимает узкое каменное ложе, выходят в узкий темный коридор. На его стенах в неверном свете факелов шевелились и дрожали словно живые парнографические фрески, призванные возбудить ожидающих своей очереди матросов, чтобы они быстрее отправили свои потребности, ибо время – это деньги. В торце открытый туалет (деревянная кадка в коморке не больше телефонной будки) и выход. Зашел – отправил потребности – ушел. Женщины-рабыни терпели там на износ. И ненадолго их хватало. Для путешествующих патрийцев и богатых купцов, волею богов оказавшихся оторванными от дома, от жен и рабынь в Помпеях было заведение другого рода. Три в одном: ресторан, где на греческий манер трапезничали лежа, отель и публичный дом. Патрицев за трапезой обслуживали во всех смыслах несколько рабынь, и горе той рабыне, коей останется недоволен дорогой гость. Сейчас здание древнего ресторана находится на реставрации. Его обещают открыть для публики через пару лет. Но войти в него будет возможно за отдельную плату. Оно и понятно.
Древнее искусство – мозаика и скульптура – потрясают совершенством форм и тщательностью исполнения. Как-то считается само собой разумеющимся, что искусство куда-то движется и как-то развивается. Никуда оно не движется, в лучшем случае – топчется на месте, а если и развивается, то только вспять – в сторону упрощения. Всякое искусство, в смысле произведенный руками человека предмет, состоит из двух частей: самого произведения искусства и комментарий к нему. Так вот: тенденция такова, что сами произведения становятся всё примитивней и гаже, а комментарии – всё изощреней и сложнее. Конечный пункт такого развития, мне видится, – великолепные комментарии без произведения искусства.
Античная скульптура не требует комментариев, она прекрасна сама по себе. А скульптура Родена нуждается в обширнейших пояснениях. Без них Роден не гений, а неумелый ученик плохого скульптора, произведения которого древние римляни или греки возмущенно разбили бы на мелкие куски. Но если скажем Платон на хорошей латыни рассказал бы римлянам, что изломанность линий Мыслителя – это изломанность души художника, что несовершенство форм символизирует несовершенство нашего бытия, что искусство не должно быть фотографично, что в произведении важнее внутреннее видение творца, чем похожесть, что, что, что... Тогда бы римляни склеили только что разбитые статуи, и сказали бы: О! О Роден! О! О гений!
Мозаика на полу одной из помпейских вил «Битва Александра и царя Дария» не нуждается в пояснениях – отчего она так хороша. А «Черный квадрат» Малевича без комментариев остался бы черным квадратом, который в силах изобразить любой ребенок трехлетнего возраста. Гениальность Малевича в его наглости – объявить геометрическую фигуру произведением искусства. Да, в эпоху Возрождения были открыты законы перспективы. Но не есть ли всё изобразительное искусство – передача на плоскости объёмного изображения – движения в сторону абсолютного примитива?
В Помпеях не было музеев и галерей. Скульптура, мозаика и фрески экспонировались в публичных местах и были разбросаны по богатым домам. Впрочем, то что удалось откопать в Помпеях представлены копиями, а оригиналы собраны в архиологическом музее Неаполя.
Любопытство смешанное с ужасом вызывают гипсовые слепки жертв катастрофы. При раскопках иногда обнаруживались полости загадочного происхождения. Фиорелли догадался залить в очередную полость гипс. А когда раскопали, появился – о, ужас! – слепок тени человека. Органика давно исчезла, а занимаемый человеком в момент гибели объем остался. Что-то в этих гипсовых глыбах есть очень неправильное, непозволительное, словно послание с той стороны бытия, на которой мы все рано или поздно окажемся, но спешить туда, не исполнив своего земного предназначения, право, не стоит.
Погода в тот день стояла жаркая, безветренная. Ни единого облачка не было на синим небе, солнце немилосердно пекло.
Выехали мы довольно поздно. Путеводители утверждают, что карабкающаяся по горам вдоль моря дорога от Амалфи до Солерно самая живописная в Европе. Вероятно так оно и есть. Узкая лента – не во всех местах возможно разъехаться двум автобусам – изобилует крытыми поворотами, обходящие скальные выступы и огибающие многочисленные ущелья. Каждый поворот открывает новый вид – один лучше другого. На скальных поворотах видна пропасть стометровой глубины, на дне которой плещется неестественно синие море. Живое воображение невольно рисует картину, что будет если... Но, кажется, привыкших к убийственному серпантину неаполитанцев нисколько не занимает это «если...». Они обгоняют, подрезают и вообще ведут себя со свойственной им непосредственностью, очевидно полагаясь на верность глаза и надежность мотора. Частенько, правда, глазомер подводит; очень много машин с помятыми боками, а на поворотах низкий парапет во многих местах исцарапан. Иногда и он не спасает; встречаются привязанные к парапету засохшие букетики цветов и иконки – немые свидетельства былых катастроф.
В Солерно мы сели на поезд, идущий в Неаполь и ровно в полдень вышли в Помпеях. От вокзала до раскопок мертвого города рукой подать, если знать, где раскопки находятся. А если не знаешь, таксист домчит по кружной дороге на самый дальний вход всего за двадцать европейских денежных единиц. Не следует малодушничать и поддаваться на горячие уговоры таксистов, а следует держать путь на Везувий и через четверть часа неспешного хода приходишь к кассам. Пять лет назад у касс и за квартал до них было множество киосков, торговавших сувенирами Помпей, открытками Помпей, флажками, значками и еще черт знает чем, связанным с Помпеями. Теперь – никого, словно вся торговля провалилась в Тартар.
Зашли мы в восточные ворота и попали на городское кладбище. Кладбище на кладбище – смерть полна парадоксов. В хождениях по музеям, по городским улицам со множеством достопримечательностей большое искусство правильно рассчитать силы. Если первому, что встретится на пути уделить слишком много внимание, на остальное просто не хватает. Пять лет назад мы слишком задержались, а теперь, лишь мельком взглянув на усыпальни тех, кому посчастливилось не дожить до катастрофы, прошли в город, начинающийся за огрызками невысокой крепостной стены. В восточной части города расположены Амфитеатр, стадион и казармы то ли гладиаторов, то ли легионеров. Амфитеатр впечатляет. Его постоили ещё до рождения Христа, и, как утверждают путеводители, он стал примером постройки Колизея. Овальная чаша огорожена могучими стенами частью из кирпича, частью из дикого камня. Стены сдерживают земляную насыпь, на склонах которой устроены каменные ступеньки – зрительские места. Сохранились только нижние ступени, да и то не везде. На дне чаши – арена. Просторная, вполне достаточная для одиночных и групповых боев. Сколько гладиаторов нашли здесь свою смерть, сколько крови впитал в себя песок арены! Крови первых христиан арена помпейского амфитеатра не знала. Везувий извергся до появления христианства на Апеннинском полуострове.
За стадионом начинаются жилые кварталы с узкими улицами, замощенными огромными булыжниками. По этим камням текли нечистоты и пробирались полуголые рабы, неся носилки с господином или госпожой. Свободные граждане ходили по узким тротуарам. На перекрестках имеются переходы, обозначенные подъемом над мостовой двух плоских больших камней. Помпейцы переходили улицы по этом камням, подобно тому, как селяни переходят по камням ручей.
Разноголосица, разноязычие, разноплеменность, суета и растерянность царствуют нынче на улицах Помпей. Так было, наверное, в Вавилоне сразу после наказания Господне. Вот проплыла стайка дисциплинированных японцев. Посмотрите сюда – все смотрят в указанное место через фотоаппараты; посмотрите на этот фонтан – и этот фонтан все снимут. Вот прошли степенные голландцы, за ними французы, навстречу крикливые итальянцы, смешались на минуту и разошлись. На входе в публичный дом турецкие туристы. Какой жгучий интерес правоверных к богомерзким картинкам на стенах этого заведения!
К форуму мы подошли совершенно утомленные, разомлевшие от жары. На последних силах снимали храм Аполлона, храм Зевса, развалины какай-то капеллы, построенной корпорацией сукновалов. Запечатлев на форуме всё достойное быть запечатленным, мы двинулись к западным воротам, где кафе обещали нам кофе и короткий отдых. Нашли кафе, заказали дуэ капучини и тут хлынул дождь. Как-то незаметно набежали тучи дождевые, укутали Везувий, накрыли Помпеи дождем, слава Христу – не огненным.
После остановки в кафе мы еще бродили некоторое время по городу, но это уже был обратный путь. Дождь кончился, но небо всё еще хмурилось недовольно. Вечерело. Мы покинули развалины, когда уже начали выходить собаки из дневных укрытий на ночную службу; их очень много на этом грандиозном кладбище. Очевидно, они несут охрану от ночных визитеров. Днем они смирные. Лежат большими группами в прохладе домов, не обращая на людей не малейшего внимание. Но как они себя ведут, встретив запоздалого туриста?
В Майори мы вернулись поздно, чрезвычайно довольные исполненной программой. И вновь потекли безмятежные дни, заполненные солнцем, морем и горами. Однако всё имеет свойство заканчиваться. Закончились и наши две недели отдыха в Майори. Самолет из Неаполя вылетал поздним вечером, номер следовало сдать до десяти утра, так что вольно или невольно оставался целый день на столицу Кампании – веселый город Неаполь.
Неаполь.
«В Неаполе нечего смотреть, – гласит немецкий путеводитель, – фасады бедные и грязные, – и это истинно так, – главная достопримечательность Неаполя – сами неаполитанцы», – и это правда. Весь этот день крутилась в голове навязчивая песенка: «Я веселый Чиполлино, вырос я в Неаполе... Чиполлучи, Чиполлото...и так далее». Так и гляди, чтобы какой-нибудь веселый Чиполлучи–Чиполлото не стащил ненужный мне бумажник или не освободил от обременительного чемодана (его, слава святой Магдалине, удалось пристроить в камере хранения за какие-то пять европейских денег).
Грязь – потрясающая, кучи мусора – гороподобные (если Европу постигнет новая чума, то начнется они в Неаполе, подобно тому как средневековая чума пошла из Венеции), фасады – невероятной абшарпаности. Их убогость еще милостиво скрывает развешанное повсюду бельё. При все при этом появляется стойкое ощущение, что попал на вечный праздник жизни. Крик, гам, суета. Машины ездят как попало, между ними снуют мотоциклисты, подрезая машины самым опасным образом. Молодая женщина с балкона третьего этажа спустила на веревке маленькое пластиковое ведерко. Другая женщина внизу пытается втиснуть в него большую сумку. У неё не выходит – ведерко мало. Женщины громко на всю улицу переругиваются, машины снуют, мотоциклы рычат; вокруг нижней женщины собрался консилиум; все одновременно, не слушая друг друга, что-то лапочут, отчаянно жестикулируя... Наконец, ведерко со снедью и торчащим из него французским батоном поплыло вверх. Никто не уходит. Все стоят и с интересом наблюдают, и будут стоять пока не закончатся подъемные работы.
Словом – праздник. Убрать помойку – как-нибудь потом, после праздника. Отремонтировать дороги – а нам и так хорошо. Покрасить дома – да вы просто издеваетесь. Так и живут – весело и грязно.
По карте, полученной в туристической информации мы выбрались на улицу, рекомендованную нам как исключительно неаполитанскую. Церкви здесь перемешаны с мелкими торговыми заведениями. Что ни дом, то церковь или забегаловка с неизменной пицей, если ни то и не другое, то часовня или овощная лавка. В одном месте, в здании обшарпаней прочих, нам встретилась штаб-квартира ультро-революционной партии. Красные флаги, устрашающие плакаты, но всё это как бы невсерьез, как бы понарошку. Нет у них российской мрачной решимости «до основанья, а затем...». Поиграют в пламенных революционеров и разойдутся по домам, или засядут всем центральным комитетом в ближайшем кафе.
Археологический музей – величественный дворец в прекрасном состоянии (могут же!) – встретил нас прохладой, тишиной, почти физическим ощущением вязкости времени. За четыре тысячи лет, с тех веков, когда на территории Кампании появились первые греческие колонии, люди создали немало прекрасных произведений, но ветер времени засыпал их землей. Теперь их откапывают, реставрируют до первоначального блеска и выставляют на обозрение в прохладных гулких залах. Начинается экспозиция греческой скульптурой. Огромные, в два-три человеческих роста боги и полубоги равнодушно взирают на копошащихся у их пьедесталов суетливых людишек. Позволяют себя осматривать, фотографировать, но трогать их нельзя. За соблюдением этого закона строго следят служители богов в синей униформе. Жителей Олимпа сменяют римские герои. Один Марк Аврелий представлен в пяти бюстах, изображающих его в разные годы жизни.
Экспонаты из Помпей – по большей части неблекнующая мозаика, исполненная так тонко, словно картина не выложена мельчайшими цветными камушками, а написана красками – и экспонаты, относящиеся ко времени рассвета Римской империи представлены в бельэтаже. Экспозиция относительно небольшая, потому что ваятельное искусство эпохи экспонируется на нулевом этаже. Неизменный интерес публики вызывает так называемый «Секретный кабинет», где собрана эротика Помпей. Культ фалоса. Эрогированный фалос – считалось в Помпеях – приносит счастье в дом. С этим трудно не согласиться.
Боковые залы верхнего этажа заполнены мелкими вещами ушедших эпох: ювелирные украшения и монеты, утварь и мебель, оружие и инструменты. Сил на детальный осмотр верхнего этажа уже не было, и мы, быстро пройдя боковые помещения, сели отдохнуть в центральном зале. Помещение это огромное, светлое, высокое. Вероятно раньше здесь танцевали. Здесь флиртовала королева Мария Каролина Австрийская, родная сестра казненной революцией Марии Антуанетты. Здесь влюбленный адмирал Нельсон танцевал с леди Гамильтон, а сэр Гамильтон в это время беседовал с королем Фердинандом об охоте и рыбалке. Здесь Иохим Мюрат, волею Наполеона ставший королем Неаполя, отплясывал мазурку, а его жена, Каролина Бонапарт, беседовала в это время с посланниками Талерана и Фуше. Здесь звучала музыка, шуршали дамские платья и звенели кавалерийские шпоры. Здесь плелись интриги и составлялись сложнейшие заговоры. А теперь... здесь сидим мы и рассматриваем развешанные на стенах картины. Впрочем, к археологии картины не имеют отношения. Но их наличие указывает, что бег времени во дворце застыл на 19-ом столетии.
