Глава 10. «Телефонная станция»
«Что Вы сначала думаете о том, когда Вы слышите Bambi? Невинный? Наивный? Хорошо, на сей раз Вы должны думать дважды (вдвое)... этот Bambi – сексуально – голодная сука, ожидающая на кулак ее мокрый cunt и палка те два монстр dildos ее огромная и широкая киска. Смотрите на нее! Она может едва хлюпать их в ее рот, но она пробует трудно и получает то, что она хочет!»
Столик на шестерых заказал, естественно, М’ишаков. Как он умудрился заказать место в самом на данный момент популярном ресторане города, где все расписано на месяц вперед, остается только гадать. Х’оральный утверждает, что М’ишакову просто везет, а у меня нет даже предположений по этому поводу. Однако факт остается фактом: этому прохвосту постоянно удается заказывать «Розовое Кадиллак-Такси», хотя другие порой не могут элементарно дозвониться диспетчеру, не говоря уже о том, чтобы реально заполучить машину. Также к его услугам всегда столики в любых ресторанах города и любые телки, которые почему-то не могут ему отказать. Конечно, они не могут отказать и мне, но разве можно сравнивать меня с этой жирной скотиной; это ведь абсолютный nonsense.
При воспоминании о том, как на вечеринке у Мадлен М’ишаков уговорил на орал двух классных цыпочек, которые должны были достаться мне, у меня даже портится настроение. Кстати, надо будет не забыть поинтересоваться, как там Элен, наказываю я себе, потому что помню, как присвоил ее ногам статус уникальных, к тому же я до сих пор испытываю чувство неудовлетворенности, оттого, что даже не смог толком ее осеменить, что вообще не смог ее осеменить и, если бы не орудие из ротанга, спасшее наши вяло развивающиеся отношения, их на данный момент даже нельзя было бы охарактеризовать как близкие, в то время как чертов М’ишаков в первый же день знакомства умудрился засунуть ей в рот свой чертов болт...
Кажется, благодаря молодому организму Элен, романтический вечер прошел для нее безболезненно и набравшаяся острых ощущений красотка чувствует себя вполне сносно. Однако в последнюю неделю у меня было столько работы, что я не только не нашел времени сходить на второй этаж, в палату собственной клиники, куда определил пережившую глубочайший духовный оргазм писательницу, но даже не удосужился внимательно выслушать доклад своих помощников о ее состоянии. Кстати, пускать дело на самотек недопустимо, ведь в клинике круглосуточно пребывают многочисленные работники, а Джоник и Борюсик вообще живут там в нерабочем, хозяйственном крыле, и как бы эти двое не решили познакомиться с писательницей поближе, ведь всем известно, что эти чертовы негры не знают, что такое дисциплина, и вообще...
– Вы будете кого-то подхватывать по дороге? – спрашивает шофер и некоторое время я с недовольством смотрю на оторвавшего меня от размышлений мужлана в спецодежде, который к сорока годам добился всего лишь должности таксиста, пусть даже это «Розовое Кадиллак-Такси», и не могу сообразить, о чем он говорит.
– Сэр, – в итоге сквозь зубы цежу я.
– Простите, что?
– Сэр.
– Вы говорили, что собираетесь подхватить кого-то по дороге, сэр, – напоминает шофер.
– И?
– Назовите, пожалуйста, место, где вы собрались кого-то подхватить... сэр.
Некоторое время я на всякий случай сверлю затылок шофера строгим взглядом, затем извлекаю из правого кармана пиджака беспроволочный телефон.
– Х’оральный... ты сейчас на пересечении Круговой и Сорок пятой?
– Почему я должен быть на пересечении Круговой и Сорок пятой? – слышу я недоуменный голос этого недоноска и испытываю такое жгучее желание его придушить, что начинаю смотреть на шею шофера, словно примеряясь к ней, словно, раз рядом нет Х’орального, значит, нужно придушить кого-то еще, словно бы мне все равно кого душить, и все это почему-то пугает меня до такой степени, что я поспешно отвожу взгляд от шеи никчемного труженика руля и заставляю себя смотреть в окно, а для продолжения разговора с Х’оральным меняю голос, делая его приторным, таким, что самому становится противно, тем более что это ни к чему. Как будто, если начать общаться с недоносками таким голосом, исчезнет неподдающаяся контролю ярость.
– Потому что ты просил меня подхватить тебя по дороге, – терпеливо объясняю я, силясь проглотить неприятный комок неизвестно чего, который вроде бы застрял в горле, но я знаю, что это, естественно, фикция, что на самом деле ничего в горле не застряло, что никакого комка там нет, что так просто графоманы пишут в своих тупых книжках, когда им требуется подчеркнуть волнение персонажа, и все это доводит меня до такой степени бешенства, что я не удерживаюсь и рявкаю на опять повернувшего ко мне голову шофера: – На дорогу смотри, @лядь!.. Это я не тебе... – опять приторно говорю я в трубку и спрашиваю: – на чем мы остановились... ага, вот... ты просил подхватить тебя... – в моем голосе непроизвольно появляются нотки мстительности... – потому что ты не способен самостоятельно достать «Розовое Кадиллак-Такси»... зато я...
– Я давно еду на «Розовом Кадиллак-Такси», – перебивает меня этот лузер, который наверняка не может нормально удовлетворить ни одну приличную телку, и это вызывает у меня чувство превосходства над ним, хотя я и сам не собираюсь удовлетворять каких-то телок, потому что главное получить кайф самому, а на них наплевать... но это мое желание, моя, если угодно, осознанная позиция, в то время как этот уродец действительно не может этого сделать, и не смог бы, даже если бы очень этого захотел, а это совсем другое дело, это совсем не то, когда ты сам решаешь, кого и когда тебе удовлетворять...
– Что? – спрашиваю я, поняв, что пропустил что-то из объяснений этого неудачника, – говори громче, тут почему-то плохая связь... – У тебя, наверное, «Розовое Кадиллак-Такси» второго класса, а я еду в первом, с большим кристаллом на крыше... Х’оральный! Алло!
Убедившись, что связь прервалась, я сбрасываю звонок и, подумав, набираю М’ишакова.
– Алло, М’ишаков! Могу подобрать тебя, если ты... Что? Ты уже подъезжаешь к «Телефонной станции»? Ладно, отбой...
Некоторое время я пребываю в легкой растерянности, потому что, похоже, все сегодня умудрились достать «Розовое Кадиллак-Такси», затем обращаю внимание на опять притормозившего шофера.
– Тебе чего?
– Вы не будете кого-то подбирать, сэр? – невозмутимо спрашивает он и от этой его невозмутимости мне еще сильнее хочется свернуть ему шею – хотя бы ему, если невозможно свернуть ее кому-то другому, более значительному, мало-мальски соответствующему мне рангом.
– Не буду... – на всякий случай выждав паузу, буркаю я. И вдруг вижу идущего по улице негра в приличном костюме, который он наверняка выклянчил у какой-нибудь белой госпожи, к которой присосался в качестве дешевого альфонса, потому что у негра хорошая спортивная фигура, а сам он молодой и довольно симпатичный, если к ним вообще применимо такое определение. В руке негра дорогой кожаный портфель, а сам он похож на делового человека, хотя, ясное дело, это он прикидывается. Наверное, видел в кино, как выглядят всяческие хитрокрученые долбоебы, типа финансовых брокеров или кого-то вроде, и, как хороший имитатор, скопировал такой стиль. – Рули к бордюру...
– Вы хотите подобрать этого черного... мистера? – недоверчиво спрашивает шофер, который только что явно хотел употребить совсем другое слово. Наверное, решил, что негр может оказаться моим деловым партнером или просто знакомым, и спохватился.
– Я хочу с ним поговорить, – после трехсекундной паузы, во время которой решал, стоит ли ему отвечать, неохотно цежу я.
– Понял, сэр...
Шофер подруливает к бордюру и я, опустив стекло, дожидаюсь, когда негр приблизится. Он идет параллельно дороге, в ту же сторону, в которую еду я, поэтому через десяток секунд оказывается возле машины, только его вдруг загораживают трое невесть откуда появившихся молодых клерков или похожих на молодых клерков бездельников.
– Эй, Чарли! – выкрикиваю я, злясь на эту чертову троицу, которая может испортить мне так неожиданно представившееся развлечение. – Чарли!
– Это вы мне? – неуверенно спрашивает негритос, когда чертовы клерки проходят и он, наконец, видит меня.
– Тебе, тебе, – подтверждаю я, приблизив голову к раскрытому окну, пока негр оглядывается, желая убедиться, что рядом никого нет и я разговариваю именно с ним.
– Простите, вы, должно быть, с кем-то меня...
– Последняя партия была никуда не годной, – строго говорю я, сверля продолжающего озираться негра злобным взглядом.
– Какая, простите... о какой партии вы...
– Я, конечно, понимаю, – не слушая его, продолжаю я, – ты человек маленький и мне нужно предъявлять претензии скорее твоему боссу, но... пойми и меня тоже. Когда я покупаю партию наркоты, я, черт побери, хочу быть уверенным, что я покупаю партию качественной наркоты... что она не разбодяжена и все такое прочее... ведь речь идет о немалых деньгах...
– Простите... – голос негра становится твердым, он облизывает пухлые губы и смотрит на меня с прищуром, а шофер (я засекаю это боковым зрением, поскольку продолжаю сверлить негритоса тем злобным взглядом) повернув голову, прислушивается к нашему разговору, – вы меня с кем-то путаете, повторяю...
– Конечно! – гневно восклицаю я, играя желваками, – ничего другого я от тебя не ожидал, дружище! Среди ваших это самый хороший отмаз, ведь ничего умнее вы придумать не способны! Только вот что я тебе скажу, любезный... Не думай, что ты имеешь дело с очередным белым простаком и что я тебя не узнал! Ты вообразил, будто все мы слюнтяи и не способны постоять за себя? Это, может, у себя в Америке вы подмяли белых под себя, здесь же тебе не Америка, здесь Россия! Думаешь, я тебя не узнал? – Я дергаюсь, делая вид, что хочу открыть дверь и от волнения и ярости не могу справиться с ручкой, а негр начинает испуганно пятиться, не сводя с меня глаз, которые уже не прищурены, а широко раскрыты, он явно напуган или что-то вроде этого, во всяком случае чувствует себя не в своей тарелке, а я уже брызгаю слюной, жалея, что не научился искусственно вызывать пену на губах, как это мастерски получается у одного знакомого весельчака, владельца бюро ритуальных услуг... – Это ведь ты изнасиловал мою сестру на той вечеринке, затащив ее в комнату для прислуги! Ты тогда разносил гостям шампанское и воспользовался тем, что моя сестренка... моя несчастная маленькая девочка... ей тогда было всего четырнадцать... она перебрала виски и уже не могла контролировать себя...
– Я финансовый аналитик «Финаншл Маскуа Групп»! – истерично вскрикивает негр, начиная пятиться, а на нас глазеют начавшие останавливаться прохожие. Портфель он уже прижимает к груди двумя руками, словно опасается неожиданного выстрела и надеется таким образом защититься от пули. – Я никогда не подрабатывал официантом и никогда не видел вас и вашей сестры! Вы меня с кем-то путаете! Я работаю в маскуовской инвестиционной группе и ни разу в жизни...
– Значит, то, что ты разбодяжил мне наркоту, ты не отрицаешь! – победно кричу я и поворачиваюсь к шоферу, – да открой же эту чертову дверь, сейчас я пристрелю, к хренам, этого чертового ублюдка!
– Может быть, не надо, сэр... – говорит шофер, который, очевидно, оказался смышленым малым и которому надо будет отстегнуть за это нормальных чаевых, но я как бы не желаю его слушать.
– Открой, тебе сказали!.. Эй, черномазый, ты только не вздумай улизнуть! Если ты полагаешь, что твои проделки сойдут тебе с рук, ты глубоко ошибаешься... я тебя, стервец, просто раскатаю в блин... я тебя...
Негр, развернувшись, быстро уходит, готовый в любую секунду перейти на бег; у него напряженная спина и он, слегка повернув голову, старается проконтролировать, не выбрался ли я из машины и не бегу ли за ним; прохожие тычут в него пальцами, кто-то громко ржет, кто-то смотрит на меня, а я откидываюсь на спинку кресла и бросаю спокойным тоном:
– Ну, чего встал... Поехали, говорю...
– Сэр?
Я морщусь, чтобы показать обернувшемуся водиле свое недовольство, и беру несколько секунд на размышление.
– Ждем, – наконец говорю я.
Подъездные пути к ресторану «Телефонная станция» запружены машинами, среди которых с пяток Розовых Кадиллаков, три из которых первого класса, как мой. Тачки стоят в очереди, чтобы подъехать к ведущей к входным дверям ресторана дорожке и клиенты могли бы выйти солидно, соответственно своему статусу. Некоторые, тем не менее, не выдерживают, вылезают из тачек и оставшиеся десятки метров идут пешком по выложенному из цветных гранитных булыжников покрытию. По бокам дорожки светильники (кованые железные столбы с матовыми плафонами наверху), примерно через каждые пять метров, высотой в человеческий рост.
Просидев минут десять, я начинаю колебаться, не пройтись ли мне тоже, ведь это наверняка лучше, чем сидеть в машине еще минут пятнадцать, не меньше... хотя, тогда исчезнет эффект моего появления здесь на Розовом Кадиллаке... хотя, кто станет на меня смотреть... к тому же, вон идет Лифшиц, не последний человек в мэрии Маскуы, и ничего, гранитная дорожка не разверзлась под его ногами, а приехавшие в ресторан уроды кивают ему и подобострастно кланяются... а меня все равно никто не встречает и в пределах прямой видимости нет телок, на которых нужно бы было произвести впечатление...
Расплатившись с шофером, отсыпав ему неплохих чаевых за хорошо сыгранную роль в театральной постановке с негром, я покидаю машину.
– Л’еблан... заказано... – говорю через минуту холую на входе, не глядя на него, потому что это была бы слишком большая для него честь, и парень в костюме, справившись у кого-то о чем-то по рации, пропускает меня в холл, куда секундой до меня просочилась пара – элегантная девка в платье от «O'STIN», в сопровождении мужика с прилизанными блестящими волосами. Обоим около тридцати, вид независимый, какой бывает у людей, могущих себе эту независимость позволить, то есть, обладателей денег.
– Одну секунду, господа! – громко говорит нам метрдотель с гарнитурой на ухе. Он стоит возле стильного столика на высокой подставке, на котором ничего, кроме книжки записи гостей. Он вскидывает руку, прижимает палец к уху и повторяет: – Буквально одну секундочку!
Он убегает в какой-то коридор и мы, оставшись в холле, как идиоты топчемся на месте, не зная, что делать и говорить. Как бывает всегда в подобных случаях, возникает неловкая тишина, которую не могут разбавить даже звуки доносящейся из зала музыки. Поет Жанна Фирсте; мы украдкой бросаем друг на друга короткие взгляды.
– Кажется, его вызвали куда-то, – наконец, не выдержав, говорю я. И с улыбкой тычу пальцем в район своего правого уха. – Ну, по этой его штуковине.
– Лучше бы он сначала усадил нас за столик... – бурчит дамочка, в то время как я пытаюсь оценить ее ноги – их мне трудно разглядеть, потому что дамочку загораживает ее кавалер, а переместиться, чтобы добиться хорошего обзора, выглядело бы слишком вызывающе. На мужике костюм «Fabio Inghirami», серый, в едва заметную полоску.
– Возможно, у него какое-то действительно важное дело, – говорю я, успев только определить, что конечности этой вполне @бабельной девки со слегка великоватым носом (что придает ее облику еще больше @лядскости, чем в ней имеется на самом деле), хорошо загорели и цвет этого загара приятный, близкий к естественному, и смотрю на ее сопровождающего. – Возможно, ему сообщили, что в зале заложена бомба или, например...
– Господи! – испуганно восклицает шлюховатая, – вы что, думаете, что в зале...
– Ну, возможно, все не так страшно... леди, – успокаивающе говорю я и опять переключаю внимание на ее кавалера. – Я тебя узнал, парень, – расширив улыбку, радостно объявляю я, стараясь припомнить его имя, – на той вечеринке Мадлен ты здорово нажрался... – На мне сегодня костюм «Corneliani», линия «Via Ardig&» (элегантная неформальность), тоже серый, в едва заметную елочку. – Знаешь, если честно, мне нравятся парни, ведущие себя естественно. Некоторые ведь прикидываются, будто совсем не пьют, а потом их выносят с вечеринок заблеванными, словно они...
– Я ни разу не бывал на вечеринках Мадлен, – почему-то слегка нервно возражает он, и, бросив короткий взгляд на навострившую уши спутницу, дерганым движением пожимает плечами. – Он меня с кем-то путает, дорогая. Я даже не знаю, кто такая эта Мадлен.
– Точно, ты и не можешь помнить... Ты тогда здорово напился и ушел с той цыпочкой... ну, помнишь, блондинку, которая висла на тебе целый вечер, после того как обслужила орально двух черных официантов... а потом вы с ней еще...
– Простите, – повысив голос, говорит этот хмырь, – но я вам повторяю, что...
– Роберт! – все так же радостно восклицаю я и наставляю на него указательный палец. – Я вспомнил... Ты Роберт Перельман, руководитель кредитного отдела «Планктон Групп». Нас познакомил Х’оральный... помнишь тот уикенд с шашлыками, когда мы выбрались за город с теми заводными телками, ну, которых вызвонил твой приятель... черт, как там его...
Перельман почему-то краснеет, его лицо приобретает цвет вареной свеклы из винегрета, он бросает на меня короткий злой взгляд, поворачивается к своей подруге, хватает ее за запястье, та пытается выдернуть кисть... происходит короткая яростная борьба и только сейчас мне, наконец, удается разглядеть ноги этой шлюшки, они оказываются довольно неплохими, хотя кривоваты и тонковаты в икрах... но все это в пределах разумного, к тому же, несмотря на недостатки, они выглядят по-настоящему возбуждающе... я хочу добавить что-то еще, но тут из коридора появляется чертов метрдотель. Он подбегает к своему столику на подставке, быстро заглядывает в тетрадь записей посетителей и смотрит на готовую передраться парочку, которая не обращает на него ни малейшего внимания; кажется, они вообще не заметили его появления.
– Прошу еще раз простить меня за вынужденную задержку... Господин и госпожа Кленские, ваш столик номер двадцать шесть... – объявляет он и переводит внимание на меня, а в холле появляется сразу целая группа явно подвыпивших клиентов, похожих на быдловатых бизнесменов-скороспелок, – а вы...
– Л’еблан, – быстро подсказываю я и поворачиваю голову к прилизанному парню, – извини, дружище... я, кажется, обознался.
Парень, который явно оказался не Робертом Перельманом, смотрит на меня испепеляющим взглядом и бросает что-то шипящей ему тонконогой шлюшке, которая, судя по всему, оказалась его женой:
– Ты же видишь, дорогая, что этот господин... – он бросает на меня еще один негодующий взгляд, – обознался... он сам только что это признал... Поэтому я не понимаю, почему ты... ведь у нас романтический вечер, а столик здесь заказать так непросто...
– Мы уходим! – вскинув подбородок, чеканно бросает метрдотелю его подруга. – Вычеркните нас из списка, пожалуйста...
– Кажется, поругались... – поясняю я метрдотелю в дурацком фраке с бабочкой, который ничего не понимает, и, чувствуется, и не хочет вдаваться в подробности, – или, возможно, им не понравилось обслуживание. Понимаете, когда метрдотель неожиданно уходит неизвестно куда...
– Господин Л’еблан, ваш столик номер сорок пять... прошу...
Его уже осаждают нувориши, он что-то переспрашивает у здоровенного парня с наглым рылом, похожего на какого-то красавца актера, типа Догомарова, а я направляюсь в зал, где Жанна Фирсте как раз начинает петь припев: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, где пляшут звезды и луна», – и мгновенно окунаюсь в атмосферу непринужденного веселья, чем всегда и славилась «Телефонная станция». В качестве звукового фона здесь используется исключительно российская попса, причем достаточно старая, проверенная, времен, когда еще не было всех этих многочисленных звездных фабрик.
Огромный, похожий на сарай, ярко освещенный зал, в котором никакого уюта, столики, числом более сотни, стоят ровными рядами, как палатки в римском военном лагере, над каждым, на привинченной к центру стола металлической пластине, светится четырехгранный, расширяющийся кверху матовый плафон. На четырех сторонах плафонов – цифры, которые означают номер столика и, одновременно, номер телефона местной связи, а сами телефонные аппараты стоят под плафонами, на плоских деревянных подставках. Идея, кажется, украдена из какого-то американского фильма, потому что я явно видел такой фильм с таким рестораном, где посетители могут друг с другом созваниваться. Вдоль стен, по периметру, находятся барные стойки, перед которыми сиденья на высоких подставках, по центру расположена танцевальная площадка с пальмами, пальмы также рассредоточены по залу, а всего в нем может одновременно сидеть и болтаться до тысячи человек. Сортиров здесь четыре пары и ведут к ним четыре выхода, по одному на каждую из сторон зала.
Наш столик шестиместный, я вижу его сразу, потому что был здесь не раз и знаю, в каком районе он находится, к тому же мне призывно машет рукой привставший А’геев; он выглядит так, словно невероятно рад меня видеть.
– Привет... – бросаю я всем сразу и плюхаюсь на единственный свободный стул. И, скользнув взглядом по рассеянно кивнувшим сотрапезникам, трое из которых не заметили моего появления, спрашиваю А’геева: – Чего размахался? Я, по-твоему, не способен найти пронумерованный столик?
– А... это ты, Л’еблан, – не глядя на меня, равнодушно отзывается А’геев и отпивает из высокого бокала с закрепленной на его крае долькой лимона какую-то гадость. – Я не тебе... Там сидит одна блондинка, которая... – Он опять вскидывает руку и машет кому-то, а я, проследив за направлением его взгляда, обнаруживаю, что через три столика от нашего расположились четыре молодые, вполне @бабельные шкуры в стильных туалетах. Точнее, это так мне показалось сначала, будто все четверо @бабельные, потому что при более внимательном осмотре оказывается, что таковая среди них только одна, а при еще более детальном изучении я списываю и ее, потому что у нее не очень выразительные ноги в хардкоровских босоножках, которые абсолютно им не идут.
– М’ишаков, как дела? – спрашиваю я, уязвленный отсутствием внимания к своей персоне. И, не дожидаясь ответа, спрашиваю у всех сразу: – Вы уже заказали что-нибудь? Тут кто-то вообще принимает заказы? Где наша чертова официантка?
– Официант, – не глядя на меня, уточняет М’ишаков. И говорит: – Х’оральный, повторяешься. Ты уже спрашивал у меня, как дела.
– Мы что, сидим за столиком, который обслуживает официант? – недовольно говорю я, разглядывая перезрелую, примерно сорокапятилетнюю, похотливого вида телку, на голове которой явно парик, потому что волосы слишком пышные и какие-то неестественные, словно сделаны из пакли, которую я весьма смутно представляю, но мне это определение нравится и я со смаком проговариваю про себя: «@баная пакля».
– Ж’мудь, угомонись, – говорит Х’оральный, – какая разница, кто обслуживает наш столик... Пусть он будет даже гермафродитом, лишь бы делал это расторопно.
– Вы тут что, совсем охерели? – не выдерживаю я.
– А-а... это ты, Л’еблан... Привет, – говорит М’ишаков. – Что-то ты припозднился. Мы уже успели заказать по второй очереди коктейлей.
– Л’еблан появился здесь раньше всех, – возражает К’аналов. Он сидит с опущенной головой и жмет кнопки беспроволочного телефона, словно выискивая что-то. – Когда я пришел, он уже сидел на своем стуле. Официант сказал, что он тут со вчерашнего дня... Таким способом он застолбил для нас столик.
– Чепуха, – не глядя на него, возражает Х’оральный. – Ни в одном ресторане клиентам не дозволяется оставаться на ночь. Если, конечно, это не ночное заведение.
– Проснись! – неожиданно встревает А’геев. – По-твоему, где мы сидим? Это как раз ночное заведение.
– Это не ночное заведение, – возражает Ж’мудь. С каких пор бар «Уолл-Стрит» стал ночным заведением?
– Разве мы в «Уолл-Стрит»? – спрашивает К’аналов. Он отрывается от своего телефона и смотрит на всех поочередно, задержав взгляд на А’гееве, который опять машет кому-то рукой. – Мы же сидим в «Сорок пятой параллели».
– Это «Телефонная станция», – не выдержав, с раздражением говорю я, хотя не собирался этого делать.
– И Х’оральный никак не мог здесь ночевать, чтобы застолбить здесь столик, потому что столик я заказал еще три дня назад, – говорит М’ишаков.
– Здесь ночевал не Х’оральный, здесь ночевал Л’еблан, – говорит Ж’мудь, промокая салфеткой губы, – он сам только что это подтвердил.
– А разве Л’еблан уже здесь? – глядя в сторону, спрашивает А’геев.
– Разве мы сидим в «Телефонной станции»? – не поднимая головы, с удивлением переспрашивает К’аналов.
– Раскрой, @лядь, глаза! – опять не выдержав, рявкаю я. – По-твоему, что светится перед твоим носом на этой никелированной штуковине!
К’аналов наконец отрывается от своего телефона, некоторое время тупо пялится на матовый плафон с цифрами, потом на телефонный аппарат под ним, и внезапно с энтузиазмом восклицает:
– Ребята, мы же сидим в «Телефонной станции»! Я с самого начала говорил, что мы в «Телефонной станции»!
– Л’еблан никак не мог ночевать здесь, потому что сегодня утром его видели в том заведении... @лядь, как там было его название... ну, на Сто тридцать седьмой, которое содержит тот певец из телевизора... ну, короче, это такой салон, где @бут в жопу за деньги, – говорит Х’оральный.
– Кто меня там видел? – спрашиваю я, рассматривая потрясную цыпочку с отличными ногами и стильной прической, но вдруг понимаю, что это та, с париком, которую я выбраковал недавно, просто сейчас она сидит чуть под другим ракурсом, и моментально теряю к ней интерес.
– Кажется, К’аналов, – неуверенно говорит Х’оральный и смотрит на К’аналова.
– Нет, – отказывается тот, – наконец пряча беспроволочный телефон в карман, – я говорил, что Л’еблан вчера облажался с одной цыпочкой... она послала его на хрен прямо в центре города, попросту выкинула его из такси... это видели те парни, менеджеры из «Чаппи-Чаппи»... ну, из фирмы, которая поставляет в Маскуу собачий корм, который подмешивают в жратву клиентам в дорогих ресторанах... А когда Л’еблан выкатился из машины, она заплатила шоферу хорошие чаевые, чтобы тот еще надавал ему пинков.
– Что будете заказывать? – спрашивает наконец появившийся официант и все оживляются.
– Первым делом убери со стола все эти ваши фирменные коктейли... – строго говорит М’ишаков, – мы не пьем такого дерьма... – Словно общаясь с тугоумным, он для наглядности поочередно тычет пальцем в шесть абсолютно пустых бокалов, содержимое которых эти деятели выжрали еще до моего появления, – а потом... – Он умолкает и хмурится, словно внезапно забыл, что хотел заказать.
– ...и чтобы они были поджаристые, – бубнит Х’оральный. – Ты слышал, приятель? Нет, ты запиши, запиши... потому что если ты принесешь мне их недостаточно поджаристыми, я засуну все это тебе в штаны, понял?
– ...чтобы было на два пальца, не больше, – одновременно с ним говорит Ж’мудь, – и не взбалтывать. Понял? Ни в коем случае не взбалтывать, и чтобы там не было льда, иначе я выплесну эту бурду тебе за шиворот... ты записываешь?
Внезапно ресторанный телефон начинает издавать дребезжащий звук и М’ишаков снимает трубку.
– Алло... да... нет... что?.. нет... хорошо, я ему передам...
М’ишаков кладет трубку на место, тяжелым взглядом смотрит на официанта, который как раз записывает в блокнот какие-то указания Ж’мудя, или делает вид, что записывает какие-то его указания, и, наконец, говорит:
– Послушай... – он подается вперед, склоняется корпусом над столом, словно хочет сказать официанту что-то интимное, и наконец выдает: – Нам только что звонили знакомые с того столика... – не отрывая от прекратившего писать официанта взгляда, он неопределенно машет рукой куда-то в сторону, – короче, сказали, что ты обслуживал их в прошлый раз, и чтобы мы были настороже, потому что ты жук еще тот...
– Простите, не понял... – говорит официант, тощий длинный хрен лет двадцати пяти в черном смокинге, белой рубашке и красной бабочкой на шее. Щеки и лоб его худощавого вытянутого лица покрыты прыщами, но не яркими, а притушенными, словно он припудрил их или замазал каким-то кремом, чтобы они не так бросались в глаза.
– Ребята передали, что ты приписал к их счету лишние коктейли, – строго поясняет М’ишаков. – Десять дорогих коктейлей, не считая всяких мелочей... Это правда?
– Это исключено, – дернув острым кадыком, довольно уверенно говорит официант.
– Сэр, – говорит М’ишаков.
– Простите... что?
– Это исключено, сэр, – объясняет М’ишаков.
– Это исключено, сэр, – повторяет официант. И, поколебавшись, спрашивает, явно делая над собой усилие: – Я могу идти... сэр?
– Надеюсь, у тебя есть санитарная книжка, – бурчит М’ишаков, сверля спину удаляющегося официанта строгим взглядом, – и она не просрочена... – Затем достает из бокового кармана пиджака беспроволочный телефон и начинает тыкать в клавиши.
– А кто на самом деле звонил? – с любопытством спрашивает А’геев. – Телки?
– Для телок еще рановато, – говорит Ж’мудь и в его голосе слышится явное сожаление. Он вытягивает шею, высматривая кого-то, и повторяет: – Рановато... Никто еще не вошел в кондицию... Может, сами кому-нибудь позвоним?
– Сначала неплохо бы выпить, – говорю я. – Да и пожрать не мешает... – Я замечаю, что К’аналов вытаскивает из внутреннего кармана пиджака упаковку каких-то таблеток, одну, вылущив из фольги, забрасывает в рот и опять прячет упаковку во внутренний карман, но на другой стороне пиджака. – Ты что, глотаешь колеса?
– Чего? – спрашивает К’аналов.
«А я все летала... А я так и знала...», – начинают петь «Блестки».
– Какая-то телка звонила, – отвечает М’ишаков. – Спрашивала, не хочет ли темноволосый парень в костюме «Lardini» прогуляться с ней под пальмами возле танцпола.
– Кто у нас в костюме «Lardini»? – спрашивает Ж’мудь и некоторое время мы приглядываемся друг к другу.
– Л’еблан в костюме»Lardini», – наконец говорит А’геев. – И он темноволосый.
– Я не в «Lardini», – говорю я. – Кстати, ты тоже темноволосый.
– Но у меня «Paoloni», – говорит А’геев и, словно сомневаясь, опускает взгляд на свой костюм.
– Точно! – говорит М’ишаков. – Она говорила про «Paoloni».
– @б твою мать! – с чувством восклицает А’геев. И добавляет плачущим голосом: – М’ишаков, я тебя прибью... Она сказала, с какого она столика?
– Хрен ее знает, – беспечно говорит М’ишаков, ковыряясь в телефоне.
– @б твою мать... – плачуще повторяет А’геев и начинает крутить головой, словно намереваясь визуально, без наличия хоть каких-то зацепок вычислить проявившую к нему интерес телку.
– Это таблетки для похудения, – поясняет К’аналов.
– Тайские? – спрашивает Ж’мудь. Он внезапно оживляется и смотрит на К’аналова изучающее, так, что тот медлит с ответом, явно прикидывая, откуда можно ожидать подвох.
– Нет... кажется... – наконец решается осторожно сказать К’аналов. И, поскольку Ж’мудь смотрит на него теперь сочувственно, начинает откровенно нервничать. – Я знаю, – наконец, не выдержав, выдает он в стремлении упредить какую-нибудь неприятную новость, – сейчас скажешь, что они вредно влияют на почки или что-то вроде того... Что, типа, какая-нибудь звезда их принимала, а теперь не может вылечить угробленную печень... Только вот какая штука... – Теперь уже обретший уверенность К’аналов тянет с продолжением, и делает это с удовольствием.
– Ну и какая? – спрашивает Ж’мудь.
– Не верю я во все это, вот какая... – К’аналов победно усмехается и с преувеличенным безразличием начинает заниматься своим беспроволочным телефоном...
Я отвлекаюсь на высокую блондинку, которая идет в соседнем проходе между рядами столиков в сопровождении подлинного Роберта Перельмана, руководителя кредитного отдела «Планктон Групп», и поэтому не слышу и не слушаю К’аналова, отмечаю только, что он говорит как бы нехотя, по обязанности, только потому, что следование правилам хорошего тона не позволяет ему закончить разговор на полуслове
– Роберт! – кричу я и, приподнявшись, машу ему рукой.
Парень в темном костюме «Enrico Monti» приостанавливается как раз в рассчитанном мной месте, в просвете между столиками, поворачивает ко мне голову, блондинка, соответственно, останавливается тоже, и я могу оценить ее ноги в хардкоровских босоножках на прозрачных платформах. Ноги не кажутся мне привлекательными до такой степени, чтобы ради них оставаться в приподнятом положении, и я, не опуская руки, медленно опускаюсь на стул. У ее ног что-то не то с икрами, но что, я понять не могу – кажется, слегка чрезмерно выпирают камбаловидные мышцы, то есть, они не слишком тщательно выверены эстетически и такая невнимательность к своему телу не делает этой курице чести.
– Потом поговорим... – рассеянно бросаю я Перельману, с которым все равно не знаком, и, потеряв к нему интерес, опускаю руку.
Звучит песня «Иванушек International». «Тополиный пух, жара, июль, – поет какой-то из трех красавцев, – ночи такие звездные... Ты пойми, что первый поцелуй, – вступает второй, – это еще не любовь, это лишь такой закон противоположностей... Тополиный пух, жара, июль, ветер уносит в небо, – поют они теперь хором, – только ты не веришь никому, ждешь ты только снега, снега, снега»...
– Не думай, что так легко отделался... – зловеще говорит Ж’мудь явно старающемуся увильнуть от подозрительной темы К’аналову, – не все в этой жизни так просто, малыш...
Он затихает, потому что появившийся официант начинает расставлять на столике заказанное, и, наверное, думает, что этот жест делает его похожим на знатного мафиози, прекратившего обсуждение дел при появлении постороннего.
Я заказал говядину по-тирольски, но, глядя на плов из щуки, который принесли А’гееву, внезапно вспоминаю, что давно не ел рыбы и мне немедленно начинает настолько хотеться этой щуки, что даже мелькает мысль дождаться, когда А’геев отвернется, и быстро поменять тарелки.
– Все, меня нет! – восклицает Ж’мудь и набрасывается на отварной говяжий язык с таким азартом, словно не жрал не меньше недели.
– Кому ты нужен... – бурчит Х’оральный, примеряясь к телятине, пассерованной с вином и помидорами.
М’ишаков, как всегда, не смог обойтись без супа. Он заказал «Виндзорский», а решивший сегодня примкнуть к нему К’аналов приглядывается к принесенному ему супу из овощей с консервированной гусятиной.
Я неспешно приступаю к бразильскому салату, первым делом выковыривая из него кусочки ананаса, и размышляю, правильно ли сделал, остановив выбор на соусе «Деми-глясе», не лучше ли было заказать «Деми-глясе» с томатами.
На некоторое время над столом нависает тишина, слышится только стук ложек и вилок в паузах между песнями...
– Неплохо... – наконец резюмирует, откидываясь на спинку стула, Ж’мудь.
– Ничего удивительного... – с набитым ртом поддакивает А’геев, – говорят, здешний повар когда-то работал в отеле «Риц».
– А как здесь с десертом? – спрашивает Ж’мудь и зачем-то смотрит на часы, словно куда-то опаздывает и желает приступить к десерту немедленно.
– Неплохо, – говорит М’ишаков. – В прошлый раз мне подали отличный бисквитный пудинг. Но сегодня я, пожалуй, закажу ореховое мороженое. Мне нахваливал его тот парень... ну, которого уволили из «Кэпитэл-Бэнк», за то что он отказался участвовать в корпоративном гей-параде. Помните, там у них управляющий раз в месяц заставлял сотрудников маршировать возле банка в прозрачных колготках, пока не уволили его самого.
– Так что там с тайскими таблетками, – возвращается к старой теме К’аналов и подчеркнуто безразличный тон выдает его с потрохами. Ясно, что все это время он набирался решимости услышать продолжение, каким бы неприятным оно ни оказалось.
– А что там с таблетками? – тоже безразлично спрашивает М’ишаков, но его безразличие совсем другое, оно естественное.
– Да Ж’мудь хотел открыть какую-то страшную тайну про тайские таблетки, – поясняет А’геев.
– Сначала я бы хотел узнать, кто из вас принимал эти таблетки, – говорит Ж’мудь и по его виду я понимаю, что тех, кто их принимал, действительно ожидает какой-то чрезвычайно неприятный сюрприз.
– Я, кажется, глотал, – говорит М’ишаков, – когда эти таблетки только входили в моду. Но они ни хрена не помогли. И что?
– Я нет, – поколебавшись, говорит Х’оральный, и говорит это таким тоном, что становится понятным – естественно, он эти таблетки принимал. – А ты сам?
Ж’мудь отрицательно мотает головой и смотрит на меня.
– Мне химия ни к чему, я и так стройный как кипарис, – говорю я, размышляя, не заказать ли мне еще и щуку, потому что говядины оказалось явно маловато. Хотя, лучше еще проглотить какой-нибудь нейтральный салат.
– В том-то и дело, что это не совсем химия, – с удовольствием говорит Ж’мудь и я думаю, что неплохо бы под занавес заказать еще кусок какого-нибудь бисквитного торта.
– А что? – Только что расправившийся с телятиной Х’оральный вытирает губы красной (без узоров, только с тиснением) салфеткой, жадно разглядывая салат из яблок и креветок. – Это чей?
А’геев молча придвигает салат к себе, словно опасается, как бы Х’оральный не прибрал его к рукам, и тот обиженно замечает:
– Я всего лишь спросил...
– Короче, это совсем даже не химия, это... вообще черт знает что. Дело в том, что внутри этих таблеток были солитеры.
К’аналов давится пищей и кашляет. Затем брезгливо отставляет салат из бараньих и телячьих ножек и смотрит на Ж’мудя с неприязнью, а тот подмигивает ему, едва сдерживая смех.
– Лечебный набор состоял из двух таблеток – одна запускала солитера в организм, а вторая его убивала.
– Что за солитер такой? – беззаботно спрашивает Х’оральный.
– Да всего лишь паразитический ленточный червь, он же Eucestoda,– спокойно говорит Ж’мудь и поперхнувшийся Х’оральный резким движением отстраняет от себя тарелку. Он порывистым движением хватает салфетку (красная, без узоров, только с тиснением), прикладывает к губам и несколько секунд сидит, склонившись над пустой вазочкой из-под салата, с трудом удерживая съеденную телятину в себе.
Я выдавливаю кислую улыбку, пытаясь вспомнить, глотал ли я вторую, убивающую солитера, таблетку, и глотал ли первую, и не могу вспомнить, хотя точно помню, что собирался их принимать. Мне, естественно, кажется, что я принял первую и не принял вторую, и я, естественно, тут же начинаю чувствовать, что в моем кишечнике явно что-то шевелится, кажется, там какой-то здоровенный гад переползает с места на место.
– Не волнуйтесь, – говорит довольный Ж’мудь, поочередно сканируя внимательным взглядом каждого, – это только звучит так страшно, на деле же это всего лишь безмозглый глист.
– Достигающий полутора – двух метров в длину, – говорит М’ишаков и широко, не прикрывая рта, зевает. Он спокоен, но перестает есть свой суп, и я с облегчением понимаю, что его спокойствие и зевок – деланные, что не может не вызвать у меня удовлетворения, оттого что этот деятель тоже влетел.
– Ну почему же, – надеясь, что уж мое спокойствие нельзя определить как деланное, говорю я, – это только в случае, если солитер свиной. В случае же, если солитер бычий, его длина четыре – десять метров, а в отдельных случаях может достигать двадцати пяти – тридцати.
– Быть такого не может... – выдыхает пораженный такими цифрами Х’оральный. – Это... это где ж он там поместится...
– Кишечник человека позволяет ему чувствовать себя там комфортно, – заявляю я и у меня появляется уверенность, что во мне, конечно, поселился именно такой, метров двадцати. – Потому что он еще длиннее.
Какое-то время все молчат, словно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Никого уже не интересуют телки за столиками вокруг – которых сегодня очень много, ими буквально забит зал, – и, тем более, еда.
– Это как такое может быть... – наконец неуверенно говорит К’аналов. – Ну, чтобы кто-то специально заряжал ничего не подозревающий народ такой мерзостью...
– Может, – радостно говорит Ж’мудь, – если процент прибыли достаточно привлекателен... Маркса помнишь?
– Как же такое называется... – со злостью на него посмотрев, говорит К’аналов и Ж’мудь опять радостно откликается:
– Анималотерапия. Лечение с помощью животных.
– Тогда уж глистотерапия, – изрекает М’ишаков и я издаю одобрительный смешок.
– Вообще-то доводилось мне о подобной ерунде слышать, – говорит пришедший в себя Х’оральный. Ему наконец удается окончательно справиться с рвотными позывами, он тянется к коктейлю и я замечаю, как у него подрагивает рука. – Только не знал, что этой гадостью напичканы тайские таблетки... Такой способ Нурали Латыпов еще в прошлом веке придумал.
– Это еще кто такой? – спрашивает Ж’мудь. Кажется, этот деятель ожидал большего эффекта от своего заявления, возможно, рассчитывал, что кто-то съездит в Ригу, не выходя из-за стола. По крайней мере, он выглядит слегка разочарованным.
– Бывший знаток, – встревает М’ишаков. – Из передачи «Что, где, когда».
– Бывших знатоков не бывает, – веско произносит А’геев, – как и ментов. – Он хочет что-то добавить, но его перебивают.
– А... это тот сумасшедший... – говорит Ж’мудь. Он презрительно кривит губы.
– Почему сумасшедший? – с интересом спрашивает Х’оральный. – Он вообще-то книгу написал. Или даже две. И первым из знатоков «Хрустальную Сову» получил.
– Можно подумать, книги пишут нормальные люди! – фыркает Ж’мудь. – И будто мало сумасшедших получает все эти «Совы». Вы только посмотрите на их лица... присмотритесь повнимательнее, когда будет передача. И прислушайтесь, как они говорят, рассуждают... Они все давно спятили, точно вам говорю. Не знаю только, до передачи это произошло или непосредственно участие в играх так на них повлияло...
– Так что там этот сумасшедший Латыпов? – спрашиваю я с нарочито беззаботным видом, вытягиваю шею и машу рукой, будто увидел сидящего справа от нас знакомого.
– Латыпов еще лет двадцать назад предлагал такой способ борьбы с лишним весом, – поясняет Х’оральный и тоже вытягивает шею, пытаясь определить, кому я сигнализирую. – Он в какой-то момент начал придумывать всякое там... ну, не в техническом плане, не как изобретатель или рационализатор, а на уровне идей...
– Говорю же, человек элементарно сошел с ума, – быстро вставляет Ж’мудь, а Х’оральный, не слушая его, заканчивает:
– Короче, среди других идей он выдвинул и эту, с солитером.
– Это не он первый придумал, – говорю я, продолжая внимательно прислушиваться к ощущениям в собственном животе. Кажется, в моих в кишках, чуть снизу и справа, только что пошевелился солитер.
– Так он еще и вор! – восклицает Ж’мудь радостно, словно давно хотел поймать Латыпова на плагиате, только никак не мог заполучить весомые доказательства его интеллектуального воровства.
– А кто первый? – с интересом спрашивает М’ишаков.
– Сергей Розвал. Он описал такие пилюли в своей книге «Лучи жизни», вышедшей еще в 1945 году. Или, по другой версии, в конце пятидесятых.
– Фантастика? – с интересом спрашивает Х’оральный и я вспоминаю, что он известный любитель этого жанра.
– С социальным уклоном.
– Ну да... – понимающе говорит Х’оральный, – в то время другой фантастики, небось, не было. Интересная книга?
– Довольно-таки... Показано загнивающее капиталистическое общество, как они там за бабки готовы хоть друг другу глотки перегрызть, хоть собственный народ уничтожить. Вполне качественное чтиво.
– А аудиовариант есть? – Х’оральный выглядит по-настоящему заинтересованным.
– Не знаю.
– Ну, а тайские таблетки там каким боком? – спрашивает М’ишаков.
– Ну, в книге они не тайские, конечно... – я отламываю кусочек хлеба, мну его двумя пальцами и он превращается в мякиш, – просто таблетки для похудения. Назывались такие пилюли «Счастье толстяков»... Про солитеров потребителю не сообщалось, разумеется. Через пример с этими таблетками автор вскрывал гнилое нутро капитализма, показывал, что в мире чистогана производители в погоне за прибылями готовы заразить народ хоть солитерами, хоть зародышами «Чужих», лишь бы срубить легкого бабла.
– А-а-а... – говорит К’аналов. – Л’еблан, ты у нас всегда все знаешь.
– Ну, не все... это преувеличение... – скромно говорю я, не понимая, как я мог так проколоться с этим солитером, ведь я действительно интеллектуально значим гораздо больше, чем любой за этим столом... а вот на тебе, опасности в этом варианте легкой сгонки веса, не разглядел... и вообще, на хрена мне понадобилось сгонять вес, если у меня совершенно нет лишнего веса, ведь у меня одни только мышцы, а сейчас этот чертов солитер шевелится где-то в моем чреве и теперь надо еще придумать, как его оттуда изгнать, и... – Что? – вскидываюсь я, заметив, что все уставились на меня в ожидании какого-то ответа.
– Так ты тоже глотал эти таблетки? – повторяет Х’оральный.
– Кажется, нет... – говорю я и тут же вспоминаю, как случайно наглотался какой-то дряни в той аптеке, в которой, судя по статьям в газете, какой-то маньяк убил несчастного охранника. Возможно, среди всех этих таблеток были и с солитерами, и тогда все становится непредсказуемым, ведь невозможно точно сказать, какое количество тайских таблеток я проглотил, а главное, определить их парность – возможно, я съел большее количество убивающих эту мерзость, и тогда все нормально, а возможно...
«Бананы, кокосы, а-а-а... апельсиновый рай... стоит только захотеть – можно и звезды... стоит только захотеть, с неба собрать»... – поют «Блестки».
– Врешь, Л’еблан, – злорадно говорит Ж’мудь, – жрал ты эти таблетки, еще как жрал... и сейчас в твоем брюхе... Что ты, кстати, заказал на десерт?
– Торт... – с усилием сглотнув неприятной консистенции, какую-то тягучую слюну, зачем-то говорю я, хотя только что собирался послать этого идиота на хрен, – а что...
– Вот видишь, – с удовлетворением кивает Ж’мудь, – ты думаешь, что это твое желание, а на самом деле это твой солитер требует продолжения банкета.
– Я заказал всего лишь легкое мороженое, – упреждая его вопрос, быстро говорит Х’оральный. – Даже без сливок, фруктовое, на основе обычного сока.
– Значит, солитер захотел пить, – мстительно говорю я.
– Я вспомнил, – говорит М’ишаков. – Я не глотал тайских таблеток. Это были обычные таблетки для похудения.
– Однако ты заказал пудинг, – замечает К’аналов. – А перед этим ел суп.
М’ишаков, не отвечая, начинает обмахиваться красной (без узоров, только с тиснением) салфеткой, а К’аналов торопливо сообщает, хотя его никто не спрашивает:
– Я заказал только кофе...
Тут раздается телефонный сигнал и общую трубку опять хватает М’ишаков.
– Алло!.. – Некоторое время он слушает, затем переводит взгляд на Х’орального. – Дамочка, у нас нет никого в костюме «Lardini»... Как вы сказали? Темноволосый? – А’геев вскидывается и, тыча пальцем правой руки в свою грудь, левую тянет к трубке, но М’ишаков словно не замечает его жестов. – Что? Может быть и «Paoloni», говорите?
– Может быть, «Corneliani»? – подобравшись, подсказываю я, но М’ишаков игнорирует и меня.
– Дамочка, вы с какого столика? – наконец спрашивает он. Затем, после очередной паузы, говорит: – Нет, я спрашиваю номер не для того, чтобы послать вам бутылочку вина... возможно я пришлю за ваш столик каталог мужской одежды. Я еще подумаю над этим...
Мы с А’геевым не верим, что он сейчас положит трубку, но он делает именно это. Затем промокает лоб красной (без узоров, только с тиснением) салфеткой и спрашивает:
– Ну, чего вылупились.
– М’ишаков, ты разнузданный мудак, – говорит А’геев и берет коктейльный бокал с тонкой ножкой. Кажется, у него там коктейль «Веспер»: джин «Gordon's» – водка – столовое вино «Kina Lillet», по рецепту Джеймса Бонда из романа «Казино Рояль».
– М’ишаков, ты разнузданный мудак, – говорю я и беру свой коктейль «Link Up» (фруктовый ликер «Southern Comfort» – 20 мл; водка – 20 мл; лимонный сок – 10 мл; смешать, влить в коктейльный бокал, добавить лед), названный так в честь слияния Советского Союза и США в космическом пространстве в рамках проекта «Союз-Апполон» в 1975 году. По легенде президенты двух держав чокнулись тогда в праздновании этого события рюмками с этим коктейлем.
Надеюсь, символичное название поможет мне слиться этим вечером с какой-нибудь цыпочкой с приличными ногами, наподобие тех, что были у той шлюшки, которая пришла с тем парнем, Робертом Долговым, который оказался Кленским.
– Почему разнузданный? – с интересом спрашивает нас М’ишаков. Он двумя пальцами берет из вазочки лесной орешек и забрасывает его в рот, наверняка чтобы подкормить своего солитера.
– Почему разнузданный? – спрашиваю я А’геева, но тот увлечен разглядыванием кого-то за столиком у входа в зал.
«Ах эти желтые ботинки... – поет Жанна Агузарова, – шагают тихо по асфальту»...
Раздается звонок и я первым успеваю взять трубку общественного телефона.
– Привет, красавчик! – бьет мне в ухо голос явно поддатой дамочки. Тембр его настолько сексуальный, что я немедленно представляю шикарную блондинку со стоячими грудями и чувствую, как у меня встает член. Дальше я произвожу бессмысленнейшее действие, которое механически делает большинство поднявших в этом ресторане трубку: озираюсь в поисках звонящего. Естественно, никакого результата это не приносит – зал полон держащих трубки людей обоих полов, всюду клубы табачного дыма, через который вообще плохо видно сидящих за столиками, всюду снующие туда-сюда официанты и люди. – Извини, красавчик, но мне нужен не ты, мне нужен тот парень, в сером «Lardini»...
– Может, в «Corneliani»? – осторожно подсказываю я, но шлюха, тембр которой все же не такой приятный, как показалось мне сначала, только противно хихикает и я понимаю, что у нее наверняка дурные ноги, а груди поддерживаются хитрой системой подтяжек старушечьего лифчика. Мой член немедленно опадает, а лицо принимает кислое выражение, словно я вздумал разжевать лимонную дольку, закрепленную на А’геевском бокале с «Веспером».
– Нет, – говорит эта шлюха и опять глупо хихикает, а А’геев обрывает разговор со Ж’мудем и смотрит на меня вопросительно, – но, возможно, он в костюме «Paoloni»...
– Простите, юная... леди, – сухо говорю я, – но вы, должно быть, ошиблись столиком... у нас нет никого в костюме «Paoloni»... – А’геев делает резкий дерганый жест, явно намереваясь вырвать у меня трубку, но я, сделав боксерский уклон корпусом, ловко ускользаю от его руки и добавляю: – И в «Lardini» тоже... Возможно, вам следовало бы получше изучить модные модели этого сезона, чтобы... – А’геев вскакивает, огибает Ж’мудя и, оказавшись у меня за спиной, вцепляется в трубку, но я еще успеваю крикнуть: – Если вы назовете мне номер вашего столика, я, возможно, вышлю вам соответствующий каталог! – И двумя пальцами бью по кнопке отбоя. Затем, уступив уже бесполезную трубку А’гееву, непринужденно поворачиваюсь к М’ишакову: – Ты, кажется, спрашивал, кто такой разнузданный мудак?
В этот миг я чувствую себя настолько превосходно, что даже забываю о сидящем во мне гаде, который, кажется, как раз принимается в очередной раз ворочаться в моих кишках. Но через секунду мне вдруг начинает нестерпимо хотеться чего-то сладкого, я со злостью понимаю, что это наверняка желание долбаного солитера, и вспышка хорошего настроения моментально сходит на нет.
А’геев с трубкой в руке изрыгает проклятия, а М’ишаков смеется в голос, запрокинув голову.
Алена Апина поет: «Ксюш, Ксюш, Ксюша, ю-убочка из плюша, русая-а-а коса-а-а»...
Ж’мудь куда-то исчез, А’геев роется в своем беспроволочном телефоне, М’ишаков поглощает мороженое, я продолжаю прислушиваться к своему солитеру, который беспрерывно переползает с места на место, тыкается мордой в стенки кишечника и требует то какой-либо жратвы, то выпивки.
К’аналов набирает какой-то номер и орет в трубку, стараясь перекричать музыку, которая звучит уже совсем громко:
– Любезный! Ты забыл о нашем столике! Тебя не было уже... – он приподнимает руку и мимолетно смотрит на запястье (часы «Ice Link Ambassador Show», стекло – кристалл сапфира), – десять минут! Изволь поднять свою перетруженную задницу и притащить ее к нашему столику! Можешь сразу захватить коктейль «Tequila-boom»! – К’аналов так же мимолетно смотрит на делающего знак М’ишакова и кричит: – Два коктейля «Tequila-boom»! – Он косится на три пальца, которые я ему показываю, и кричит: – Три коктейля «Tequila-boom»!.. Редкостный болван... – выдохшись и бросив трубку, резюмирует К’аналов. Он вытирает лоб красной (без узоров, только с тиснением) салфеткой, комкает ее и бросает в чью-то пустую тарелку, которую до сих пор не удосужился унести прыщавый официант.
Раздается телефонный звонок и на сей раз трубку шустро хватает А’геев.
– Алло! – радостно кричит он, заранее расплываясь в улыбке, – леди, говорите, я вас слушаю! Это я в костюме «Lardini» и у меня черные волосы! Что?.. – Он отстраняет трубку от уха и с недоумением смотрит на нас с К’аналовым. – Мы заказывал три «Текилы бум!»?
«Лучшие друзья девушек – это бриллиа-а-а-анты!», – поют крошки из «Виагры».
– Заказывали! – зло кричит М’ишаков. – Скажи этому уроду, чтобы мухой сюда летел!
– Извините, вы ошиблись номером, – говорит А’геев, брякает трубку на аппарат и смотрит на нас с М’ишаковым с мстительной ухмылкой.
– Твою мать... – комментирует М’ишаков, а я встаю и направляюсь в сторону ближайших туалетов.
Пройдя по длинному, с разветвлениями, коридору с темным кафелем и приглушенным матовым светом, я оказываюсь в просторном тамбуре с более светлым кафелем, перед дверью с табличкой, на которой изображен стоя писающий в горшок мальчик. В другой стороне еще одна дверь, с сидящей на горшке девочкой с бантиком на голове.
Эта дверь внезапно раскрывается и на пороге появляется заметно пьяная блондинка с волосами – паклей, которую я выбраковал еще в самом начале вечера. Увидев меня, она всплескивает руками, в одной из которых сумка «Grey Mer» с огромным блестящим замком.
– Какие люди! Мистер с сорок пятого столика!
– Господин, – возражаю я. – А вы... э-э-э... простите...
– Мисс... – подсказывает блондинка, – столик номер тридцать семь... Ты разглядывал меня, когда зашел... – Она делает несколько шагов и останавливается напротив меня, почти вплотную, обдавая ароматом дорогих духов, марку которых я не могу определить. – Я не замужем, красавчик.
– Это намек? – спрашиваю я, разглядывая ее ноги. Они оказываются вполне неплохими, гораздо лучше, чем могли бы быть, если бы не оказались такими привлекательными.
– Вообще-то, меня уже сняли... – Она поднимает руку, протягивает ее и касается моих волос, кажется, слегка их поправляя. – Это было так романтично... Он позвонил, назначил встречу под пальмой возле танцплощадки, а потом я сделала ему миньет в какой-то подсобке...
– Текила? – говорю я, ощутив ее дыхание. И, не дожидаясь ответа, спрашиваю: – А где он сейчас?
Она опять поднимает руку, молча показывает большим пальцем за спину, на дверь туалета с мальчиком, и я вижу ее аккуратный маникюр с розовым лаком.
– Подождешь? – спрашиваю я и, опять не дожидаясь ответа, обхожу кивнувшую блондинку, чтобы пройти в туалет.
Внезапно его дверь открывается и оттуда вываливаются два пьяных кренделя в темных костюмах, которые едва не утыкаются в меня.
– Извините... – бормочет один, на правой поле пиджака которого мокрое пятно, какое может образоваться, если наспех замыть блевотину. Он обходит меня и, распространяя запах желудочного сока, выходит из тамбура в коридор.
– Привет... – говорит второй, с короткими прилизанными волосами. Он обходит меня, приостанавливается и, приглаживая волосы левой ладонью, окидывает блондинку оценивающим взглядом. – Скажи своей подруге, что у нее на голове пакля...
Он уходит за приятелем, а я опять смотрю на блондинку. Кажется, она более пьяна, чем я решил сначала.
– На твоей голове пакля, – говорю я, а в тамбуре появляется отличнейшая крошка с отличнейшими ногами, которые я провожаю внимательным взглядом и оцениваю их примерно на три целых и четыре десятых балла. – А над верхней губой сперма.
Блондинка, покачнувшись, направляется к ряду зеркал над умывальниками вдоль стены, хмурясь, смотрит на свое отражение, затем ставит сумочку на кафельный выступ и начинает рыться в ней, наверное, ища помаду, или пачку бумажных платков, или что-то вроде этого, а я наконец иду в туалет.
Мужик лет тридцати пяти, в сером костюме, который зашел сюда при мне, заканчивает мочиться в писсуар, больше на виду никого нет. Наверное, загадочный кавалер блондинки заперся в какой-то из кабинок, которых здесь восемь.
Я быстро мочусь в один из писсуаров, которых здесь тоже восемь, выбрав четвертый от выхода и размышляя о том, что здесь, получается, нет среднего, и пытаясь сообразить, хорошо это или плохо, затем подхожу к умывальнику и делаю вид, что разглядываю в зеркале свою физиономию, а на самом деле искоса наблюдаю за мужиком. Он заканчивает мыть руки и выходит, а я, пройдя на середину, присаживаюсь на корточки и осматриваю пространство под дверьми, которые не доходят до кафельного пола примерно на два десятка сантиметров. В крайней, дальней от входа кабинке, кто-то находится, и, судя по расположению ног, сидит на толчке.
– Эй... – негромко говорю я, подойдя к этой кабинке. – Эй, приятель, ты там что, уснул?
Никто не отвечает и я, взявшись за круглую пластмассовую ручку, осторожно тяну дверцу на себя. Кабинка оказывается не запертой и я вижу черноволосого мужика в сером костюме «Berkeley» с распахнутым пиджаком. Мужик мне незнаком. Он сидит на захлопнутой крышке стульчака, опустив голову на грудь, имея вид чего-то нанюхавшегося или чем-то уколовшегося человека.
– Разве так можно... – тихо говорю я, протискиваясь в кабинку и закрываясь изнутри на защелку. – Ты совсем не следишь за своим здоровьем, приятель...
С этими словами я достаю из правого кармана брюк нож «M – UDT», (старая модель, черная рукоятка из алюминия 6061 – T6), фирмы «Micro Tech», с мягким металлическим щелчком выщелкиваю лезвие и без лишних разговоров бью чернявого соню в левую половину груди.
– Извини, ничего личного...
В этот момент раздается громкий электронный звук, который заставляет меня вздрогнуть, но я тут же беру себя в руки, сообразив, что это всего лишь сигнал беспроволочного телефона, который я тут же извлекаю из кармана пиджака незнакомца. Он оказывается престижным, из последних моделей, усеянным кристаллами Сваровски, и я мимолетно испытываю к парню легкую симпатию.
После некоторых колебаний я решаю принять вызов.
– Алло...
– Роберт, дружище, ты где застрял? – врывается в ухо громкий голос выпившего человека и я начинаю лихорадочно искать кнопку, регулирующую уровень звука, потому что в туалет опять кто-то вошел. Судя по голосам, мужчин двое, они пьяны и обмениваются громкими фразами.
– Я... немного занят, дружище... – опять после паузы говорю я.
– Ты все еще с той белобрысой, у которой на голове пакля?
– Ну... в общем-то...
– Ладно, как знаешь. Короче, мы убираемся из этого кабака. Наверное, рванем в «Сорок пятую параллель»... Поедешь своим ходом?
– Ну... если честно...
Звучат короткие гудки, я выключаю аппарат и прячу его обратно в карман парня, из груди которого торчит рукоять одной из самых моих любимых моделей ножа. Мне настолько жаль этого ножа, что я чуть было не поддаюсь порыву вытащить его из ребер этого кренделя, но в последний момент удерживаю себя в руках. Более того, ради такого случая я решаю пожертвовать еще одним ножом, который достаю из правого кармана пиджака – в конце концов, не каждый день испытываешь душевный подъем, стопроцентно гарантированный, если ты развлекаешься в «Телефонной станции», где действительно всегда царит веселая, непринужденная атмосфера... Это отличный тактический нож «Ladyhawk», с выкидным лезвием, фирмы «Masters of Defense» (черная рукоятка).
– Ну как всегда... – бурчит пьяный голос одного из помочившихся в писсуар, – некоторые и в сортире не могут угомониться... заключают договора, сидя на толчках... бизнесмены, @лядь...
Второй ничего не отвечает. Кто-то из этих двоих включает воду, которая с шумом бьет в фаянсовую раковину, и что-то говорит, но я не слышу, что, да и не слушаю.
Я раздвигаю Роберту ноги, несколькими движениями бесшумно взрезаю ткань фирменного костюма, стараясь не порезать при этом кожу, ибо это будет проявлением непрофессионализма, и приседаю перед ним на корточки. Потом, поколебавшись, потому что мне чертовски не хочется делать задуманное без перчаток, левой рукой оттягиваю парню уже не нужные ему причиндалы, которые он, оказывается, тщательно, подобно заправскому порноактеру, выбривал, и отхватываю их тремя точными, отработанными взмахами правой руки. Его штаны сразу пропитываются кровью, которая стекает по ногам и расплывается ярким пятном вокруг черных ботинок «Bottega Veneta», но ее не так много, как могло бы быть, не воткни я ему предварительно нож в сердце.
Вся операция занимает совсем немного времени. В туалет я зашел не более двух минут назад, так что меня наверняка даже не успела заждаться та блондинка с паклей вместо волос, которая совсем недавно держала в своем крашеном рту то, что сейчас свисает из моей левой кисти и что уже никогда не сможет обслужить ни одну телку, какой бы привлекательной она ни была.
Настает время покинуть кабинку, поскольку эти двое уже убрались, а больше, к счастью, никто не зашел, и я незамедлительно это делаю, механически подобрав с пола и сунув в карман кусочек глянцевого картона, который выпал из кармана навсегда уснувшего в сортире парня.
С мясным набором в руке, состоящим из члена и яиц белокожего мужчины, средних возраста, роста и телосложения, я быстро прохожу к умывальникам, держа все на расстоянии от себя, чтобы не запачкаться капающей кровью. Отмотав от висящего на стене бумажного полотенца сразу с десяток разделенных перфорацией листов, я заматываю добычу в тройной слой мгновенно пропитавшегося кровью полотенца, кладу все это на горизонтальную часть раковины, на место отсутствующего мыла, и быстро споласкиваю руки. Затем беру сверток, выхожу в тамбур, где уже пусто, быстро пересекаю его и выхожу в полутемный коридор, уступив дорогу появившемуся мужику в костюме, марку которого я не успеваю определить.
– Эй... леди! – кричу я, заметив удаляющийся женский силуэт.
Блондинка останавливается и разворачивается лицом ко мне. Она стоит, пошатываясь, пока я не подхожу к ней вплотную.
– Ты меня больше не любишь? – спрашиваю я, беря ее за руку и надеясь, что мой голос звучит сексуально.
Мы отодвигаемся к стене, давая пройти к туалетам двум парням в пиджаках и шикарной брюнетке в хардкоровских босоножках, затем она невнятно, еле ворочая языком, поясняет:
– Тебя долго не было...
– Где ты была с этим своим... парнем? Покажешь?
До блондинки не сразу доходит, затем она запрокидывает голову и смеется, а отсмеявшись, сама берет меня за руку и, протащив за собой по коридору и нырнув в одно из его ответвлений, открывает дверь с надписью «Служебный ход». За дверью оказывается другой коридор, без шикарной отделки, для персонала. Наверное, тут можно пройти на кухню, или в сортир для работников ресторана, или в какие-то другие служебные помещения.
Пройдя по коридору несколько метров, мы сворачиваем налево и оказываемся перед серой дверью, на которой ничего не написано и которую, предварительно нажав на ручку, блондинка уверенно толкает от себя.
Через секунду мы оказываемся в тесной темной кладовке, где пахнет мылом, ароматизаторами и чем-то ацетоновым. Очевидно, это вотчина работников, занимающихся уборкой, где хранятся всякие предназначенные для мытья полов или чего-то подобного штуки. Отпустив мою руку, блондинка начинает шарить ладонью по стене и я догадываюсь, что она ищет выключатель, который мне не нужен, как и рождающийся от него свет.
Я незамедлительно разворачиваю пьяную мадам к себе и бью ее кулаком прямо в губы, которыми она сразу, наверное, рассчитывая на поцелуй, потянулась ко мне. Блондинка улетает куда-то в темноту, производя шум чего-то падающего, бьющегося и рассыпающегося, а я, не теряя ни секунды, в рассеянном свете из коридора управляюсь с застежкой бежевой сумочки, которая упала прямо под мои ноги. Затем, скинув на пол бумажную обертку, всовываю в сумочку блондинки причиндалы ее любовника.
Затем аккуратно закрываю за собой дверь и через минуту я уже опять в зале, иду к своему столику, улыбаясь какой-то пялящейся на меня грудастой девке с растрепанными волосами, которая машет мне рукой, а затем изображает поднесенную к уху трубку.
– Конечно же, я позвоню тебе, детка... – бормочу я и плюхаюсь на свой стул.
– Л’еблан, опаздываешь... – говорит тотально опьяневший А’геев. – Ресторан скоро закрывается, а ты только что соизволил подъехать... Хотя бы поздоровался, что ли...
– Л’еблан сидел тут со вчерашнего вечера... – икнув, возражает Ж’мудь и смотрит на меня бессмысленным взглядом.
М’ишакова и К’аналова нет. Наверное, они танцуют или ушли на свиданки с вызвоненными по телефону крошками.
Я обвожу взглядом зал и вижу, что веселье в самом разгаре. Танцевальная площадка забита до отказа, между топчущимися парочками не протиснулась бы, наверное, и камбала. Все сиденья перед барными стойками по всему периметру зала забиты общающимися парочками. По проходам между столиками туда-сюда снуют подвыпившие клиенты. Все орут, дымят, размахивают руками, смеются или подпевают звучащей песне, а на скамейках под пальмами вовсю обнимаются и разве что не занимаются сексом в открытую. В общем, все как всегда.
– Л’еблан... выпьем?
«Если нам скажут: «Ваш поезд ушел»; то мы ответим просто, что подождем другой; и чтоб на перроне скучать не пришлось; мы накроем стол и выпьем за любовь»... – поет Верка Сердючка.
– Что, твой солитер решил подзаправиться спиртным? – спрашиваю я Ж’мудя и вытягиваю шею, чтобы разглядеть таращащуюся на меня брюнетку с высокой прической. Она за тридцать шестым столиком – разглядев номер, я немедленно берусь за трубку.
– Я не глотал тайских таблеток... – вяло протестует Ж’мудь и пытается перехватить у меня трубку. – М’ишаков, отдай, это звонят мне...
– Крошка, позови ту крошку... которая справа от тебя, с такой высокой растрепанной @уйней на голове, – говорю я, заметив, что трубку за четырехместным столиком номер тридцать шесть сняла какая-то некрасивая шлюха с короткими рыжими волосами.
– С какого столика ее спрашивают? – требовательно, голосом строгой мамочки спрашивает рыжая и, естественно, начинает озираться.
– Тебе не один ли @уй... – бормочу я и бросаю трубку.
А’геев ржет в голос, но непонятно над кем или чем – он копается в своем беспроволочном телефоне, но при этом вроде бы контролирует происходящее за столом.
– А’геев, ты не забыл про своего солитера? – спрашиваю я.
Он сует телефон в карман и смотрит на меня бессмысленными глазами.
– Чего?
– Закажи ему коктейль, – говорю я, растягивая губы в дружелюбной улыбке. – Лучше на основе шампанского.
– Почему шампанского? – с любопытством спрашивает Ж’мудь. – И кому ты звонил?
– Это не я звонил, это интересовались А’геевым, – говорю я.
– Так что ты молчишь! – А’геев отхлебывает что-то из своего бокала и пытается сфокусировать взгляд. – Кто интересовался?
– Вон, за тридцать шестым столиком... посмотри, но только не сразу, – говорю я, и А’геев, естественно, немедленно поворачивает башку и начинает пялиться в сторону тридцать шестого столика, – видишь ту, черную, с высокой прической.
– Нормальная курица, – говорит Ж’мудь, а А’геев опять смотрит на меня.
– И что она сказала?
– Сказала, что через пять минут будет ждать тебя под пальмой возле танцевального пола, – говорю я, – это там, слева, на скамейке.
А’геев пытается встать, но его заносит, он опять плюхается на стул, со второй попытки встает и, пошатываясь, бредет к левой стойке бара в район танцпола.
Я беру телефонную трубку, набираю ноль – три – шесть, и мне отвечает, естественно, опять рыжая шкура.
– Леди... – быстро говорю я, – очень хорошо, что трубку сняли вы, а не та некрасивая девица с черными волосами... ну, с такой претенциозной высоченной прической... – я вижу, как рыжая с победной улыбкой косится на черноволосую подругу, которая разговаривает по беспроволочному телефону, и быстро продолжаю: – посмотрите... видите того красавчика, который сейчас в районе десятого стола... да смотрите, смотрите же, пока он не скрылся... он в костюме «Lardini»...
– Мне кажется, он в костюме «Paoloni», – говорит вытянувшаяся шею шлюха, – и что?
«Полет к новым мирам, полет над землею; полет к звездным домам, полет рядом с тобою!; взлететь в небо стрелой, расправить гордые крылья; и быть свободной такой с тобой!», – поет Анита Цой.
– Да-да, конечно, он в костюме «Paoloni», – быстро подтверждаю я и продолжаю: – понимаете, он очень стеснительный... поэтому попросил меня позвонить вам и сказать, что он будет ждать вас возле пальмы, слева от танцпола... – я ищу взглядом свой бокал, но все бокалы давно перемешались и я просто беру наиболее полный... кажется, это коктейль М’ишакова... отпиваю сначала осторожно, убеждаюсь, что это то что надо, что виски – самое то, чтобы, возможно, заставить солитера вылезти из своего убежища... но потом вдруг соображаю, что не готов к такому повороту, что не знаю, что делать, если он вылезет прямо сейчас, на глазах у всех, а ведь у меня даже нет чертового тазика, и какой вообще нужен тазик, чтобы в нем уместился гад длиной двадцать метров... и я даже не знаю, какой он толщины, и, к тому же...
– Алло... вы что, уснули...
– Да-да... на чем я остановился...
– Вы сказали, ваш друг очень стеснительный и что он попросил вас позвонить...
– Ну так, черт возьми, чего вы тогда сидите! – взрываюсь я, поворачиваю голову, вижу, что шлюха, конечно, уже вычислила звонящего и смотрит на меня, и чувствую настоящее бешенство, – или вам не нравятся парни в костюмах «Paoloni»! Или, может быть, ваш солитер не позволяет вам в достаточной мере оценить доброжелательное отношение к вашей персоне нормальных парней, которые...
– Хам! – коротко бросает эта тварь и швыряет трубку.
Я вижу, что она хватает свою сумочку, достает оттуда зеркальце, наспех производит какие-то манипуляции со своей мордахой, кажется, подкрашивает губы, затем, не выпуская сумочки, быстро идет между столиками в направлении, в котором скрылся А’геев. Я облегченно выдыхаю, отпиваю еще виски из бокала М’ишакова, подмигиваю Ж’мудю и опять берусь за трубку.
– Алло! – Я вижу, что трубку взяла черноволосая, опередив еще одну некрасивую за их столом, с короткой мальчишеской стрижкой, и выдыхаю еще раз. – Алло, красавица... ты не отказалась бы встретиться с одним молодым, очень приличным человеком приятной наружности... – я быстро допиваю коктейль М’ишакова и хватаю еще чей-то, кажется, К’аналова, – в костюме «Paoloni»... нет, извините... в «Lardini»... нет, извините... черт... – шлюха хихикает, а я ищу глазами еще чей-нибудь бокал, потому что у К’аналова оказалось чертово шампанское, а мне сейчас не хочется глотать пузыри, мне кажется, чертового солитера может вспучить от шампанского и он начнет вылезать прямо сейчас или, еще хуже, когда я встречусь с этой телкой, которая нравится мне все больше и больше...
– Алло! Вы уснули, молодой приличный человек? Кстати, за каким вы столиком?
– Пусть это будет нашей маленькой тайной... очаровательная леди... – бормочу я, не сводя с нее глаз, а она вертит головой, выискивая меня взглядом. – Давай встретимся, крошка, у пальмы возле танцпола, с левой стороны, через пять минут... только будь одна, не приводи с собой своих страшных подруг... Нет, с правой стороны, с правой! – спохватившись, кричу я, но девица, конечно, уже бросила трубку.
«Чтобы в кайф нам всем жилось; чтоб хотелось и моглось; чтобы в кайф жилось нам всем; чтобы не было проблем», – поет Лада Дэнс, а я встаю и, осушив шампанское до дна, говорю подвалившему М’ишакову:
– Дерьмо у тебя в бокале, парень... ты бы заказал что-нибудь приличное, что ли...
И иду между столиков к пальме с левой стороны танцевальной площадки, и, ловко вырулив между двух пьяных мудаков в темных костюмах, оказываюсь перед пальмой, под которой на мягкой скамейке сидит моя черноволосая красотка с этой сволочью А’геевым, который уже положил руку ей на плечо. Пару секунд он пьяно таращится на меня и молчит, затем расплывается в тупой ухмылке.
– О... это мой лучший друг, К’аналов, – говорит А’геев, а красотка громко смеется и я вижу, что она совсем пьяная, и тут меня сзади хлопают по плечу, и я оборачиваюсь, и вижу некрасивую рыжую шкуру, которая улыбается во весь рот, и смотрит на меня с интересом, и одновременно поправляет платье, вцепившись в него пальцами и слегка поводя бедрами, как делают шлюхи, у которых материя застряла между двух половинок задницы, и говорит:
– Опаздываешь, красавчик! – и подмигивает черноволосой, и объясняет: – очень стеснительный... представляешь, попросил друга, чтобы он позвонил мне и назначил свидание, потому что сам боится красивых женщин...
И я чувствую, как у меня начинает здорово стучать в висках, даже попросту молотить огромным молотом, и темнеет в глазах, и появляется неприятное чувство в животе, словно солитер крутится там вокруг своей оси очень-очень быстро, и при этом извивается, распирая своим упругим телом стенки кишечника, и...
«Мама, ну не виноватая я, не виноватая я; что вот осталась я одна така не сватанная; не виноватая я, не виноватая я, все говорят – любовь нагрянет вдруг негаданная», – поет группа «Фабрика».
И...
– Очень приятно... – говорит черноволосая, и принимается открыто меня разглядывать, явно сравнивая с А’геевым, и опять смеется... и тут появляется блондинка с паклей на голове и разбитым лицом, и останавливается в паре метров от нас, и смотрит на нас бессмысленными глазами, и две шлюхи пугаются, и...
– Виолетка! – кричит рыжая, и бросается к ней, и обнимает ее за плечи, и говорит: – Мы думали, ты давно уехала домой!
– Тебя что, избили? – спрашивает черноволосая, и А’геев смотрит на все это и ничего не понимает... и я смотрю на всех сразу и ничего не понимаю, и потом вдруг врубаюсь, что именно этих шлюх я разглядывал, когда только что вошел в зал, и что черноволосая тогда почему-то не показалась мне комильфо, наверное, она в тот момент сидела под каким-то неправильным ракурсом... и А’геев с черноволосой красоткой сидят в обнимку, а мы стоим перед ними – я, рыжая и блондинка с паклей на голове... и блондинка выглядит словно бомжиха, очнувшаяся после крутой пьянки, и недоверчиво щупает свое распухшее лицо и недоверчиво говорит:
– Меня что, избили? – и говорит еще: – Открой мою сумочку, я хочу посмотреться в зеркальце...
И рыжая дрожащими руками вскрывает ее сумочку, и нетерпеливо ее встряхивает, и из сумочки выпадает кусок мяса, и шмякается оземь, точнехонько между всеми нами, в самом центре компании... и все начинают смотреть на это мясо, и черноволосая первой догадывается, что это такое, и сбрасывает со своих плеч руку А’геева... и вскакивает, и прижимает к щекам ладони, и начинает истерично визжать, пятясь и не отрывая глаз от этого чертового мяса, пока не упирается спиной в пальму... и та, покачнувшись, падает... и с треском лопается ее огромный керамический горшок, и на полу разваливается огромный ком земли с корнями, о которые тут же спотыкается какой-то пьяный крендель в «Hilton Vestimente»... и падает мордой прямо в землю, и брюнетка все пронзительно визжит... и к ее визгу присоединяется визг рыжей шлюхи и опомнившейся блондинки... и А’геев пялится на них с недоумением, и парень в «Hilton Vestimente» ругается во всю глотку, и пытается встать, и опять зарывается в землю, в которой, кажется, копошатся огромные розовые червяки, а может, голодные солитеры... хотя солитеры, кажется, белые... и как раз кончается песня... и в наступившей относительной тишине визг этих @лядей режет уши... и тут очень вовремя опять врубается музыка, и...
«Я прокушу мочку твоего уха, и слизну твою кровь; и стон твой обожжет мои вены; и возникнет любовь, и она будет чистой; потому что грязной любви не бывает; это говорю я, Дитя Порока», – поет Боря Моисеев, и...
И я вдруг четко понимаю, что вечер фактически закончился, а я никого не успел снять, и это означает, что я пролетел с телкой... да, я не успел снять никакую, вообще никакую, даже некрасивую... и еще вспоминаю, что во мне сидит чертов солитер, и мне нестерпимо хочется выпить чего-то крепкого, а может, это солитеру хочется выпить чего-то крепкого, и мне только кажется, что это хочется мне, и...
И...
– Пошли вы все на @уй... – бормочу я, и разворачиваюсь и направляюсь к выходу из зала, натыкаясь на каких-то мудаков, которых даже толком не вижу, потому что они предстают в моих глазах какими-то расплывчатыми разноцветными пятнами... и беспрерывно тычусь в этих мудаков, потому что они почему-то бегут мне навстречу, туда, где почему-то истерично визжат какие-то дуры и ругается какой-то мужик, и мне настолько @уево, что я едва плетусь, и...
И наконец выхожу на стоянку, и говорю распорядителю в дурацком смокинге с дурацкой бабочкой на шее:
– Давай быстро такси... дружище... если бы ты знал, как мне @уево... если бы ты только это знал, дружище... быстрее, и ты получишь королевские чаевые...
И он делает знак, и к нам немедленно подъезжает такси, черный «Мерседес» с тонированными стеклами и кожаным салоном, и я пытаюсь улыбнуться, и говорю распорядителю, который с отработанным поклоном распахивает передо мной заднюю дверь:
– Ты отработал свои деньги, дружище... видит бог, ты их честно отработал... на держи...
И...
И, перед тем как сесть в такси, сую руку в карман, и нащупываю там что-то плотное, и достаю это из кармана, и смотрю на кусочек матового глянца, и...
И вижу, что это чья-то визитка, и...
И читаю, беззвучно шевеля губами:
– Роберт Перельман... Руководитель кредитного отдела «Планктон Групп», – и...
И сую эту визитку застывшему с дежурной улыбкой распорядителю, и говорю:
– Это тебе, дружище... позвони по этому номеру и ты получишь бабки... огромную кучу бабок, дружище... клянусь...
И всовываю в его пальцы эту карточку, и хлопаю его по плечу, и буквально вваливаюсь в такси, и мы трогаемся, и...
И только сейчас окончательно осознаю, что остался на сегодня без бабы...
