Павлине Павловне Кнопкиной было за семьдесят. Выглядела солидно, статно. Несмотря на высокий рост, крупную и полную фигуру, была подвижна и лёгка на подъём, физически-сильна - запросто мешок с зерном вскидывала на спину и несла. Ступала важно, под ноги и по сторонам не смотрела. Фамилию свою считала незаслуженно обидной и несправедливой и потому просила величать себя по имени отчеству – Павла Павловна. Соседи же её звали Павлой, а иногда за недюженную силу и крупность фигуры - Палпалычем, и она не обижалась. За глаза называли „Солюдной“ потому что высшей оценкой человека у неё была фраза - „ Солюдный такой сам из себя“. До пенсии жила в деревне, ломила за двоих, но „пензию“ получила маленькую и, уйдя на заслуженный отдых, перебралась в город. „В городу жись куда как лекше: усад косить не надо, скотину держать – тоже. А хлебушка да молока много ли и надо-то, куплю и в магазине“, - говорила она деревенским, когда переезд был решённым.
Купила дом на окраине города и переселилась. Поначалу наслаждалась тишиной и покоем. Правда, просыпалась с петухами по привычке и так и не засыпала больше. Вставала, делала немудрёные дела и потом отдыхала так, как и мечтала: лежала на диване у телевизора, на лавочке с соседками болела о чьей-нибудь жизни, ходила в магазин за вкусненьким и съедала „в одну харю“, как она выражалась. Но вскоре такая беззаботная и бесцельная жизнь ей надоела, стала потихоньку заводить живность: начала с кошки и собаки, затем появился кабанчик, пяток кур с красавцем петухом, и завершила приобретения козой. Запущенный огород на зависть соседям преобразился на глазах – закрасовались аккуратные грядки, помолодели кусты смородины, малины. Но гордостью Павлины Павловны была садовая земляника - крупная, сладкая. „Вектория“, - с почтением говорила. Жить стало интересней и легче – продаст земляники, огурчиков, молодой картошечки, вот тебе и лишняя копейка, и занята вроде как делами.
Как-то увидела передачу про самогонщиков и нет бы их осудить, а она подумала: " А не попробовать ли варить этот самый самогон на продажу". Сказано – сделано. Дело было привычным, в деревне частенько гнала для нужд. А как же – кто просто так помогать будет, а мало ли чего по хозяйству надо сделать, что сама не можешь. Решила гнать из ячменя и приступила к делу. В две фляги насыпала зерна, залила тёплой водой, добавила сахар и дрожжи, плотно закрыла и придвинула ближе к газовому котлу. Погодя немного передумала и решила задвинуть за печь подальше от чужих глаз – мало ли что.
Передвигает Павла фляги, как чашки на столе – без усилий. Довольная собой - большие барыши впереди виднеются. Не услышала, как соседка Татьяна в дом вошла, вздрогнула, когда та её окликнула.
- Никак самогон гнать собралась? Ну, ты ловка! А кто в прошлом годе громче всех орал про Ритку Самойлову? Помнишь, когда Мишка Трофимов, то есть Михаил Никитич, её поймал за этим самым делом? – напомнила соседка возмущенным голосом.
Павла, конечно, помнила. И про Ритку, и про участкового Михаила, и про то, как она возмущалась больше всех. Сейчас же прикинулась непомнящей:
- Не помню я ничего, не было такого. Я после всё узнала. В город ездила по тот день.
- Да счас! Дома была ты! Брагу выливали Риткину у еённого крыльца, дак ты впереди всех глядельщиков стояла.
Павла занервничала, засуетилась, с надеждой забвения своего тогдашнего поведения пригласила Татьяну:
- Проходи, Тань, проходи давай! Сегодня стряпалась, дак таки ватрушки сдобные да сладкие получились. Давай, со мной повечеряй?
Но соседка смотрела осуждающе, хмурила белёсые бровки, с места не двигалась и молчала. Павла вдруг разозлилась:
- Чего вытаращилась на меня? Поди, вон, ташши дальше по улице-то, может полегше кому от этого сделается. А кто мне где-чего приколотит за просто так-то? А? Одна я и помощи ждать неоткуда. Картофельник, вон, надо по весне пахать, да и огород тоже ждать не будет. Что взъелась на меня, завидки берут, так заделай и ты, - наступала Павла.
Татьяна так и взвилась на месте и с поддёвкой зашипела:
- Это тебе-то нанимать надо? Тебе-то? Да ты пуще всякого мужика!
На удивление это Павлу успокоило и она бесстрастно оборвала Татьяну:
- Иди, Тань, не доводи до греха. Чего нам собачиться, соседи всё-таки.
Павла понимала Татьяну: её злость, её крик, её желание обидеть её. В прошлом году многих в улице „потрясли“ и оштрафовали за самогон. Не обошли и Татьяну, пришлось ей штраф заплатить. Гулом гудела улица - кто же набрехал участковому Михаилу Никитичу? Думали-рядили, да каждый при своих догадках остался, вслух никто ничего не высказывал. Только как-то поздним вечером, когда Павла на ночь уже постель разобрала, к ней постучалась Татьяна. Встала в дверях у притолоки, глаза сощурила, зубки сжала и сквозь них процедила:
- Ты, ведь, натрёкала на меня? Знаю-знаю, тыыыыы.
И вышла. Не дала даже слово в свою защиту сказать. Здороваться - здоровались, а чтоб чаёк, как прежде вечерами гонять, с тех пор ни-ни.
Татьяна шла домой, бормотала, придумывая месть для Павлы:
- Завтра же к Мишке Трофимову схожу. А что, он участковый, к кому, как не к ему идти? Нет, лучше напишу. А то, дак пьяницам дорогу укажу - пусть ночами постучат-помучают её. Узнает каково это от пензии штраф заплатить.
Утром другого дня проснулась с внутренним беспокойством. Вспомнила про Павлу, поморщилась, вздохнула, подумала, что может это вовсе и не Павла была виновата. И так стало жаль себя, Павлу и всех одиноких соседок, которым по своему бабьему сиротству за каждую мелочь приходилось рассчитываться самогоном, что даже чуток всплакнула.
Так и жили бы бок о бок Павла Павловна с Татьяной, друг на дружку едва взглядывая, если бы не один курьёзный случай, насмешивший весь их небольшой городок.
Гуляла-гуляла у Павлы бражка, да срок вышел - самогон надо гнать. Ближе к ночи слила бражку, самогонный аппарат приладила - капает самогон чистый, как слеза. Павла, меж тем, зерно из фляг в таз кувырнула да на заулок вынесла. Разбросала по траве - поди найди. И потянулась ночь „самогонная“. Всю-то ноченьку Павла как „Ванька-встанька“ - заведёт будильник, прикорнёт, и только, казалось бы, веки смежит, а тут и затрезвонит. Измучилась вся, и потому последняя банка „докапывалась“ без пригляду - Павла, похрапывая, сладко спала.
Утром забарабанили в окно. Выглянула, а там участковый. Руками машет, говорит чего-то, глаза вытаращены, слёзы из них брызжут. Не понять: то ли ругается, то ли смеётся. Всполошилась, закидалась, заметалась по дому, не знает где-чего и взять. Самогонный аппарат на столе, банки с самогоном по всей кухне. Выскочила как угорелая на улицу.
- Палпалыч, это что у тебя за пьяная тусовка в огороде? - орёт участковый. - А я ещё с поздна вчерась учуял, что самогон кто-то из вас гонит. Только в толк не мог взять - кто?
А вокруг уже соседи толкаются, хохочут, держась за животы. Только соседка Татьяна впилась глазами со свирепым видом в неё. От возмущения сказать ничего не может, пальцем на заулок тычет. Обернулась Павла и обомлела - вся земля дохлыми воронами усеяна.
- Это как же? Чево это приключилося с ими? Чево они у миня тута попридохли-то? - запричитала она. - Тань, ташши мешки, мы их счас туды попихаем да ... - проговорила и растерянно замолчала, совершенно не соображая, что говорит.
Лицо Татьяны сморщилось, словно она собралась заплакать, но она захохотала, усевшись на траву.
- Какие ещё мешки? Вороны-то пьяные вдрызг! Очухаются, дак сами поулетают, - объяснил участковый и, всё ещё смеясь, ушёл.
Павла поняла, что наказания сию минуту не будет, взглянула на Татьяну, и они вмиг поняли друг друга. Подхватились враз и кинулись к Павле в дом. Через полчаса всё было спрятано.
Разомлевшие от чая с несколькими „каплями“ самогона в нём Павла с Татьяной чинно сидели за столом. Об обиде друг на дружку не было сказано ни слова.
