Дорога на юг

Александра Калиновская
Дорога на юг
(Повесть о войне, которой не было)

Часть первая
Я
1.
До рассвета недалеко, а мне так и не удалось уснуть. Мысли в голове роились, бились одна об другую, каждая норовила выползти на передний план. Человеческая жадность приводит к горю. Война расползается по земле, как степной пожар в ветреный солнечный день. Трусость, откровенная трусость и разобщенность... Страны на западе сдавались одна за другой – во имя спасения бесценной жизни каждого своего гражданина. Правители явно не понимали, что в оккупации эти жизни не будут иметь и той цены, что на поле боя под пулями.
Вместе с тем в голову лезли откровенные глупости. Я пыталась представить, что станет с моим дипломом. Мне уже не надо было ежедневно ходить в университет, и я решила съездить на пару недель к деду, а теперь отрезана от дома и неизвестно, вернусь ли туда вообще. Еще вспоминалась какая-то кофточка, которую я начала вязать перед отъездом и благополучно забыла в своем любимом кресле. Я сожалела о незаконченной работе все время, пока жила у деда – до дня, когда на город сбросили бомбы, и половина города перестала существовать. Здесь, на северо-западе, росло много лесов, и дома в основном строили из дерева: резные ставни, затейливо украшенные столбики на террасах, дощатые тротуары, звонко хлопавшие под ногами. Дедов домик спасло только то, что он стоял на противоположной окраине. Мелкая речушка, делившая городок надвое, почти вскипела, обрушился старый мост, но огонь остановился.
Война началась полтора года назад, и мы уже привыкли к мысли о ней – так, наверное, работающий в угольной шахте готов к мысли о возможном обвале. Одна за другой сдавались западные страны, а мы все надеялись, мечтали – пронесет... Соседи не смогли сдержать врага, и теперь настала наша очередь – сдаваться или бороться.
Дед ворочался в соседней комнате, скрипел кроватью – деревянной, разумеется, и сделанной им самим, как почти все в этом маленьком домике. Дед был мастером-краснодеревщиком, известным если не всему округу, то половине – уж точно.
Первым делом постарались эвакуировать тех, кто остался без дома. Затем пришел и черед остальных. Вчера мы до позднего вечера готовились к дороге. Укладывали те вещи, которые собирались взять с собой, а остальное носили в погреб – глубокий каменный погреб, устроенный под домом. Просторный – прямо-таки еще один этаж. Носили книги и те из дедушкиных работ, которые он так и не отдал ни одному музею. Может быть, еще вернемся... Взамен мы доставали из подпола продукты, которые могли бы выдержать хотя бы часть пути – не то чтобы далекого, но наверняка долгого. Дед застал предыдущую войну, о которой я только читала. Пятилетний мальчишка, он вместе с матерью уходил из родного города под зарево далеких пожаров и посвист пуль. Прабабушка все надеялась – пронесет... Дед сказал, как отрубил: не стану ждать, пока в городе начнутся бои. Не хочу снова уезжать в кузове случайного грузовика. Завтра будет поезд, и поедем.
По сравнению с тем разом, мы действительно лучше подготовлены. Хватает еды, на нас будут теплые вещи, а не те, которые случайно попали под руку. И бежим мы не очертя голову в неизвестном направлении, как моя прабабка. Далеко на юго-востоке остался мой город, моя Южная Звезда. Там безопасно – пока. Там родители, и старый ленивый кот, и все привычно.
Я не стремилась быть героиней, не рвалась, как многие мои сверстницы, на передовую. Куда мне! Маленького роста, кругленькая, бегать быстро не могла никогда из-за больного сердца. Глаза видят слабо, но очки я почти не надевала – на моем изящном носике все они держались плохо, какие ни возьми. Я предпочитала щуриться. Какое уж тут геройство...
Серое небо за окном чуть порозовело, в ветках старой липы защебетали птицы. Пора вставать.

2.
Вокзал уцелел – как и дедушкин дом, он стоял на левом берегу. Одно из немногих каменных зданий в наших краях; низкие платформы, впрочем, были деревянными. Тусклое мартовское солнце нагрело их: сидя на своей туго набитой сумке, я случайно чиркнула рукой по доскам. Когда кто-нибудь проходил мимо, с платформы поднималось облачко пыли.
Никто не знал, когда придет поезд: такие вещи, как расписание, остались в мирной жизни. Мы жили недалеко, пришли рано и поэтому устроились на платформе, а к полудню весь вокзал, и сквер перед ним, и ближайшие улицы, оказались забитыми. В основном – старики, женщины и дети. В толпе прохаживались патрульные.
Некоторых горожан, что сидели неподалеку, я знала: мы сталкивались в библиотеке или в магазинах. То и дело к деду подходили разные люди, здоровались, задавали один-два вопроса и тут же отходили, чувствуя их неуместность. Я пряталась от необходимости отвечать за книгой (несколько штук все же ухитрилась втиснуть в сумку).
Эти разговоры были сродни моим мыслям о доме, сродни тщательности, с которой дед сортировал вещи и решал, что взять, а что оставить. Каждый по-разному боролся с воспоминаниями и паникой. Натужные шутки, несвоевременные вопросы, чрезмерная говорливость. Я каждую фразу перечитывала по нескольку раз, точно учила роль наизусть. Дважды я ходила за водой для себя и деда и видела, как матери срывались на детей на ровном месте. И еще – как патрульные разводили двух сцепившихся женщин. Но, в целом, все обстояло лучше, чем несколько дней назад.
После налета власти отреагировали быстро и эффективно – может, потому, что город был небольшим. Организовали пункты мобилизации и первой помощи; количество патрульных на улицах удвоилось – и мародерство так и осталось единичными случаями; занялись эвакуацией... Но в ночь, когда горел город, люди на людей не были похожи. Сама я видела мало, большинство подробностей знаю по рассказам. Слышала только панический визг и утробный, звериный вой, топот ног по тротуарам – за несколько улиц от нас. Утром, когда мы с дедом относили вещи для погорельцев, толпу, запрудившую площадь перед мэрией и прилегающие улицы, еще не развели по учреждениям и школам. Смотреть на этих людей было жутко – потерянные, ждущие хотя бы каких-нибудь указаний, готовые на что угодно. Вещи мы отдали и поспешили вернуться. По дороге мы дважды видели людей, затоптанных насмерть – до того, что нельзя было различить, мужчина это или женщина, – и побоялись дольше оставаться в толпе.
Сейчас страх немного осел, устоялся – судя по сводкам, бомбили города южнее, а нас с той ночи не трогали. Если бы раздалось гудение самолета – зыбкому спокойствию тут же настал конец. Но так же чутко толпа реагировала на слова патрульных, звучавшие то тут, то там: поезд будет, вы все обязательно уедете. Дождитесь своей очереди.
Часов в одиннадцать пришел санитарный поезд. Тендер отвели под водонапорную башню, а вагоны оставили на запасном пути. Любопытные мальчишки побежали смотреть. Некоторые женщины – тоже. Я не пошла. Издалека я видела, что поезд переполнен, в окна высовывались костыли, ноги и руки, обмотанные белым, культи. Я представила, как бы смотрела этим людям в глаза, и мне стало стыдно. За свое здоровье, относительное благополучие, за свое бегство.
От хвостового вагона, слышная даже через десяток путей, донеслась ругань, полная отчаяния и боли. Мальчишки опрометью бросились обратно. Кто-то из раненых запустил им вслед пустой жестянкой – она звонко загромыхала по рельсам. Мне стало жаль этого человека, не понимающего жестокое детское любопытство, и жаль детей, не наученных состраданию.
Потом состав запасся водой и отправился дальше на восток, а ближе к закату подошел и наш поезд. Вперемешку – красновато-коричневые теплушки и дачные сидячие вагоны. Мы с дедом попали в теплушку.

3.
Дорога, которая раньше отняла бы два дня, растянулась на двенадцать, большая часть которых ушла на ожидание. Пропускали санитарные поезда, пропускали эшелоны, спешащие на запад.
Мы вовремя уехали. На второй же день пути наш состав обстреляли, и следующую неделю все в поезде спали вполглаза, чтобы в любой момент соскочить на землю и бежать прятаться под железнодорожную насыпь. Паники, какая была в ночь обстрела, я больше не видела, разве что плакал кто-нибудь из детей. Люди привыкли.
Однажды ночью, во время бомбежки, я оступилась на склоне, подвернула ногу и кубарем полетела вниз. Забившись в дренажную трубу, я поскуливала от жалости к себе, а, когда самолеты улетели – осмелилась приподнять голову и с ужасом представила, как буду подниматься по насыпи. Воображение успело нарисовать, что, прежде чем я доковыляю, кочегар разведет пары, и состав отправится без меня. Представила и слезы деда, и его объяснения с родителями...
Сбоку раздался испуганный голос:
- Эй, ты чего сидишь в грязи? Мозги бомбами вышибло?
Я узнала парня, спавшего на соседних нарах. Высокого, сутулого и еще более близорукого, чем я. Настолько, что он даже не подлежал поголовной мобилизации. Это он разъяснил сквозь зубы в первый же день, когда кто-то вздумал назвать его «тыловой крысой».
Я настолько обрадовалась увидеть хоть кого-нибудь, что пропустила колкость мимо ушей и уже собиралась пробормотать что-то утвердительное. Язык, однако, сам собой повернулся сказать:
- Только с ногой не все в порядке. – Было так больно, что на глаза навертывались слезы.
- Насколько не в порядке?
Я зло хмыкнула. Казалось, что ногу я не просто подвернула, а вывихнула. Или сломала.
Парень не стал дожидаться, пока я отвечу. Приказал:
- Лезь ко мне на закорки. Ну!
Было не до стеснения и ломания. Но, устроившись покрепче, я все же не удержалась от шпильки:
- В первый раз вижу, чтобы лошадь понукала всадника.
Видимо, моя наглость настолько удивила парня, что он не нашелся, что сказать в ответ.
Взобравшись со мной в качестве увесистого рюкзачка к вагонам, неожиданный спаситель даже не запыхался. Подсадил в теплушку, возле которой переминался с ноги на ногу бледный дед. Мы в два голоса принялись успокаивать его, что я жива и почти здорова.
- А что с ногой, сейчас выясним. Я в медицинском пять лет проучился, – неожиданно прибавил парень.
Прежде, чем состав тронулся, мои опасения развеяли в прах: всего лишь сильное растяжение. К тому моменту, как ногу натуго перетянули чистыми тряпками, я едва не сгорела от стыда. Но на мою попытку извиниться студент отреагировал всего лишь будничным: «Бывает». После чего закутался в свое порыжевшее пальто и лег спать.
А ведь я еще собиралась сказать: «Спасибо»...

4.
За последующие дни я узнала о своем спасителе немного больше. Мой ровесник, он учился неподалеку, по обыкновению приехал к бабушке с дедом на выходные – как раз в тот день, когда на правобережную часть городка сбросили бомбы. Сам он спасся чудом: пошел за чем-то к соседям. С горьким смехом сказал, что и сам с перепугу не помнит, за чем именно. Пальто, ботинки, несколько банок консервов и сухари ему выдали на эвакопункте, потому что он выбежал из дома на минутку, в тапочках на босу ногу, рубашке и потертых домашних штанах.
Неудивительно, что, похоронив своих единственных родственников, студент не очень-то хотел разговаривать. Чаще сидел у широкой щели в дощатой стенке и при синеватом дневном свете читал книгу по военно-полевой хирургии. Иногда я садилась рядом с какой-нибудь из своих книг, и порой они почти стукались обрезами. Тогда он вздрагивал; погруженный в себя и в книгу взгляд становился осмысленным, и парень сильно и резко выпрямлял спину. Поняв, что я это заметила, он решил объяснить:
- Меня бабушка постоянно линейкой по спине хлопала, если я сутулиться начинал. Даже к стулу привязывала, чтобы отучить.
Сутулиться он начинал сразу же, как только о чем-то задумывался. Сама не знаю почему, я в какой-то момент тронула его за плечо – выпрямись, мол. Студент распрямился, улыбнулся – губы при этом чуть дрогнули.
Я внезапно поняла, что до сих пор не знаю, как его зовут. После той ночи в теплушке все обращались к нему как-то вроде «светило медицины», а у меня не было привычки называть собеседника по имени. «Ты» или «вы» – и все. А этот парень... Мало ли, может ему его имя не нравится. Мне вот мое не нравилось катастрофично: редкое для нашей страны, длинное и неуклюжее, завезенное в наш южный город из-за границы. Дед по созвучию называл меня Лисенком, хотя рыжей я не была.
Помимо студента, мне примелькались еще двое мальчишек, четырех и пяти лет, шумные, беспокойные и вороватые. Когда их застукивали на краже, мать – толстая белобрысая бабища гренадерского роста – щедро отвешивала сыновьям оплеухи и сыпала проклятиями, поминая их отца-уголовника, деда-уголовника... ну и так далее.
Однажды они попробовали стащить у меня пузырек с духами – привет из мирной жизни – и я, пользуясь тем, что мать смотрела в другую сторону, усадила их по обе стороны от себя и спросила:
- Зачем они вам понадобилось?
Они настолько ждали, что их сейчас схватят за уши и начнут читать нотацию, что от неожиданности онемели. Затем старший честно ответил:
- Ну... не знаю... блестит красиво...
Тут до меня дошло. Братья ни разу не стащили и крошки хлеба, зато, как сороки, собирали все яркое и блестящее. Я вспомнила рассказ деда о том, как он в первую свою эвакуацию потащил с собой плюшевого щенка. Непохоже, чтобы у братьев вообще когда-нибудь были свои игрушки.
Я не знаю, что тогда меня подтолкнуло – то ли будущая профессия учительницы, то ли пресловутый материнский инстинкт. Я положила руки мальчишкам на плечи и стала рассказывать им свою любимую сказку – о хитром коте-мурлыке и о его мудрой жене. Они жадно слушали, прижимаясь ко мне давно не мытыми мордочками.
До конца дороги они не отходили от меня. Сказками дело не ограничилось. Вместо родной матери я объясняла, зачем нужно если не мыться, то хотя бы умываться и чистить зубы каждый день. Неожиданным союзником стал студент-медик. Читал им стихи, пел частушки из своего институтского фольклора, после которых становилось стыдно ходить грязнулей. Ребята с первого раза научились пришивать пуговицы и больше не светили голыми животами. Они же притащили мне какие-то лоскутки, из которых удалось сшить мячик, больше похожий на блин, раза в два больше теннисного. Мы впятером, считая деда, часто им перебрасывались.
К концу путешествия братья то и дело норовили назвать меня мамой, а студента, так и не сказавшего свое имя, – папой. Сошлись на «дяде» и «тете». А в вагоне к ним прочно приклеилось прозвище Лисенята. Студента же, который большую часть свободного времени отныне проводил с нами, окрестили Хитрым Лисом.

5.
Не так скоро, как хотелось бы, но бомбежки остались позади, а на двенадцатые сутки вечером мы впервые увидели город, в котором не было затемнения. Дальше поезд не шел. Сквозь вечерний туман огни горели смутно и ласково, приглашая заночевать.
Мужчины прыгали из теплушек, женщины выбирались осторожно, стараясь не забрызгать грязью юбки. Студент помог спуститься мне и деду. И меня снова кольнуло то, что я не знаю его имени...
По платформе быстро шла какая-то женщина. Она показалась мне молодой, но, когда на ее лицо упал свет от фонаря, стали видны синие глаза в лучиках морщинок. У нее был звонкий, хорошо слышный голос.
Женщина повела нас за вокзал. Там стояли подводы, на которых мы принялись рассаживаться. Цоканье копыт и плавное покачивание убаюкало меня, и полдороги я продремала, уткнувшись лицом в воротник. Рядом дед о чем-то расспрашивал нашу провожатую, но слов я не разобрала.
Проснулась я из-за мелкой мороси, наконец-то пробравшей меня, и обнаружила, что осталось только две подводы – остальных, видимо, уже расселили. Мы спустились по крутому переулку, проехали по мокрому скверу – ветки несколько раз чиркнули меня по макушке – и остановились у огромного особняка, всем своим видом выражавшего крайнее обветшание. В нескольких окнах первого этажа горел свет.
- Вы уж не взыщите, – просто сказала наша проводница. – Город уже принял триста тысяч беженцев и два завода.
Она с силой потянула разбухшую дверь, отошедшую с пронзительным визгом. Мы гуськом вошли в огромный холл, уставленный кадками с цветами, наполовину пыльными, наполовину жухлыми. Часть холла отгораживала стеклянная стенка с покосившейся табличкой «Буфет закрыт».
- Что здесь было? – шепотом спросили притихшие Лисенята.
В пустом высоком холле слова прозвучали громко и отчетливо. Проводница охотно отозвалась:
- Раньше здесь купец жил. Умер бездетным, оставил дом в дар родному городу. Был музей, потом больница, года два назад – какое-то учреждение, но оно быстро прогорело... Никто здесь не задерживается надолго.
Я съехидничала:
- Здесь что, привидения водятся?
Лисенята пискнули. Студент фыркнул:
- Меньше сказок читай на ночь глядя, а то не только привидения мерещиться начнут.
Я парировала:
- Уж лучше сказки, чем военно-полевая хирургия с цветными иллюстрациями.
В это время нас окликнула провожатая:
- Ты и ты! Крышу мы к вашему приезду залатали, стекла вставили, первый этаж более-менее привели в порядок. Поможете обустроить оставшиеся два этажа, может, отучитесь ругаться. Завтра придете в мою контору, дам вам пару-тройку помощников, побелку... ну, сами с утра пройдетесь и посмотрите, что еще надо, чтобы можно было жить. Щели в окнах законопатить, то-се... Но без излишеств.
Студент осмелился вполголоса вклинить в монолог пару фраз:
- Мы не ругаемся. Просто у нас такая манера общаться.
Женщина мудро пропустила эту реплику мимо ушей и продолжила, как ни в чем не бывало:
- Остальные – на эвакопункт, перейдете через мостик, через который мы ехали, и два квартала налево. Вам подберут работу и оформят паек. А сейчас – отдыхайте. В одной комнате мы протопили, она большая, места всем хватит. Постели есть, тут народ принес вам кто что мог. Вот здесь. – Она распахнула дверь и включила свет в небольшой кладовой. – Есть душ, но только с холодной водой, есть баня, еще с купеческих времен. Помойтесь с дороги, только дрова экономьте. Лесов вокруг города много, но лучше их поберечь.
От известия, что можно помыться, я готова была петь и плясать. Во время длинных стоянок мне удавалось кое-как обтереться мокрой тряпкой в вокзальном туалете, но о том, чтобы помыть голову, и речи быть не могло. Боясь, как бы не завелись вши, я расчесывала свои длинные косы по три-четыре раза на дню (все равно делать в вагоне нечего), а на ночь туго заматывала голову косынкой.
Замечтавшись, я и не заметила, что все вереницей потянулись разбирать одеяла и подушки. Очнулась только тогда, когда студент ткнул мне в руки тяжелый тюк. Я вздрогнула, поблагодарила и покорно поплелась вслед за ним, искать себе место для ночлега.

6.
Я думала, что засну быстро. На неподвижной постели, с которой никак нельзя скатиться, отмытая до скрипа, вполне себе сытая. Но – не спалось, совсем как в ночь перед отъездом. Я решила почитать, чудом вытащила книгу, никого не задев в темноте, и вместе с одеялом прокралась в холл.
В буфете, за стеклянной дверцей, я нашла маленькую настольную лампу с коротким шнуром. Электричество в здании не отключили; я щелкнула тугой кнопкой – и лампа загорелась, залив пространство вокруг мягким желтым светом. Я подтянула ближе к розетке банкетку на гнутых золоченых ножках, обитую посекшимся бархатом, взяла стул, поставила перед собой, чтобы было, куда вытянуть ноги. Укуталась одеялом, бежево-коричневым, набранным из лоскутков – ни в дедовом округе, ни у нас на юге я ничего подобного не видела.
По углам под потолком притаились тени, но в круге лампового света я почувствовала себя на удивление покойно. Уютно шумела вода в трубах в туалете. Книга оказалась интересной, я пригрелась под одеялом, и мне показалось, что я уже добралась домой. Дома я так же читала. Только ноги ставила не на стул, а на батарею, сквозь толстые носки она не жгла пятки, а приятно грела...
Иллюзию развеяли шаги и негромкий вопрос:
- Не спится, лисичка-сестричка?
Я, раздосадованная, отозвалась резче, чем следовало:
- Очевидно, нет, раз я здесь.
Словно не заметив моего недовольства, студент (кто же еще!) присел рядом, закинул ногу на ногу.
- Можно, я с тобой почитаю? Тоже не спится...
Я повела плечами.
- Я ведь уже много прочитала...
- А я уже читал это раньше. Так что неважно...
Образованный парень. Об этом авторе половина преподавателей с филфака слыхом не слыхивала, а тут – какой-то студент-медик! Я почувствовала себя немного уязвленной.
Он принес себе еще стул, и сел, как я – колени согнуты. Я передвинула книгу влево, мазнув его по руке кончиком косы.
- Лиса – длинная коса... – задумчиво произнес он. – Почему тебя называют Лисенком, если ты не рыжая? Характер очень хитрый?
- Да нет, из-за имени.
И я скороговоркой представилась, чувствуя, как при звуке этой дурацкой прихоти родителей у меня начинают багроветь уши. Студент представился в ответ, также полыхая лицом, и спросил:
- Ты не обидишься, если я тоже буду звать тебя Лисенком? По созвучию.
- Тогда мне по созвучию надо называть тебя «горе мое», – по привычке огрызнулась я. И уделила этому олуху, который прибежал в одной рубашке, часть своего одеяла – его нам как раз хватило, чтобы прикрыть и плечи, и ноги. – С чего мне обижаться?
- Да ну... Сам я не люблю, когда ко мне так обращаются: зайка, птичка, рыбка... Тоже мне з-зоопарк в одном лице.
- Тебе что, понравится, если я тебя твоим именем называть стану?
Вновь отведя мою косу в сторону, он сказал:
- Лучше уж Хитрый Лис. Это, по крайней мере, звучит гордо.
Банкетка была короткой, мы сдвинулись тесно, чтобы не свалиться, и оттого не мерзли. Мы читали одинаково быстро. То Лис, то я бережно переворачивали страницы: книгу издали лет пятьдесят назад, от старости бумага пожелтела, а по краю стала коричневой и ломкой. Полоска ткани на корешке наполовину оторвалась, и липкие нити переплета слегка царапали мою ладонь.
Заснули мы сидя, забыв погасить лампу.

7.
Как выяснилось наутро, женщина, которая нас встретила, была директором детского дома. При нем лет пять назад устроили рабочее училище; деда, оказывается, еще вечером упросили пойти туда преподавать. Вместе с ним пошли и мы с Лисом, и наши Лисенята, вконец отбившиеся от матери; Лис катил тележку на низком ходу, гремевшую металлическим кузовом на каждом камне. Мы решили срезать дорогу и поднялись по насыпи, скользя на влажном после вчерашнего дождя щебне. Наверху Лис предложил мне, как единственной здесь даме, «проехаться в карете». Я гордо отказалась. Тогда он посадил в тележку обоих братцев, и те радостно визжали всю дорогу.
Мы прошли через мостик с узорчатыми чугунными перилами. За ним стояли два облезших ларька, на которых еще можно было различить надписи «Мороженое» и «Соки-воды». Отчего-то до одури захотелось мороженого – прямо здесь, на свежем мартовском ветру, клубничного, лимонного и малинового сразу...
Мы повернули налево и вскоре пришли к длинному кирпичному забору. Там мы разделились. Я с Лисом и с мальчишками – на склад, а дед отправился к своим будущим ученикам. У него уже появились грандиозные планы насчет своей преподавательской деятельности, а именно: наделать двухэтажных нар на весь наш купеческий особняк. А то нынешней ночью тот, кто спал на письменном столе, считался счастливчиком...
И жизнь стала налаживаться. Появились и нары, и продукты, и новые люди. К приезду следующей группы мы вместе с Лисенятами и несколькими ребятами-детдомовцами уже вытравили плесень какой-то едкой жидкостью, побелили стены и потолки, законопатили щели в окнах и покрасили рамы. Побелки и белой краски, по словам директора, у них было столько, что хоть суп вари.
Честно сказать, я не столько работала, сколько развлекала компанию разными историями. Не потому, что отлынивала от дела. Чуть только полезу на стремянку, сразу слышу – «Лисенок, ну Лисенок, ну расскажи еще что-нибудь... А мы сами справимся». Я чиркала веником по полу, ссыпала в мешки груды строительного мусора, который мне добросовестно подбрасывали мужчины, и рассказывала, рассказывала...

8.
Близился май. Наш особняк теперь был шумным, как переполненный улей, но в то же время – более уютным. Может быть – потому, что привыкли, может быть потому, что теперь все хорошо друг друга знали и почти что породнились.
Покончив с ремонтом, я попыталась добить свой пятый курс – у меня при себе имелись и документы, и почти готовая дипломная работа, чудом пережившая все наши скитания. А Лис, пользуясь тем, что его документы сгорели вместе с дедовским домом, повторно сделал попытку прорваться на фронт – хоть фельдшером, хоть медбратом. (Первый поход в военкомат состоялся еще в родном городе, оттого он и уехал не с первой волной эвакуировавшихся.) Комиссия вторично забраковала его, присовокупив обидное «иди себе, а то еще сослепу иголкой не туда ткнешь». Теперь каждое утро мы с ним отправлялись в местный университет: он на медицинский факультет, я в библиотеку, дописывать диплом. Мне каким-то чудом переслали выписки с предыдущего места учебы. А Лис порывался было ходить помогать в госпиталь, но месяц с лишним скитаний давал о себе знать. По вечерам и по выходным он нагонял пропущенное и учил новое.
В предпоследний день апреля я с блеском защитилась и получила вожделенные красные корочки.
Мы скромно отметили это событие «в кругу семьи», а на следующий день, в выходной, решили погулять. Лисенята, конечно, увязались за нами, но они нам не мешали. В последнее время они стали до ужаса воспитанными. Да и куда девать ребят, если их беспутная мамаша исчезла с горизонта через две недели после приезда сюда?..
Солнце припекало. Оно уже успело от души зацеловать нас четверых: на щеках и на носу у нас, отнюдь не рыжих, белой кожи не было видно под веснушками.
Цвела сирень. Лис нахально подпрыгнул, обломил несколько веток и протянул мне.
- Зачем? Она ведь живая... – сделала я попытку усовестить этого хулигана.
- Для сирени полезно, если цветущие ветки время от времени обламывают, – невозмутимо ответил он. – Только в меру.
Мы со смехом взбежали по насыпи, вспоминая, как делали это в первый раз, волоча за собой громоздкую тележку – я тогда вообще взбиралась чуть ли не на четвереньках, разбитые ботинки скользили по мокрой щебенке.
На мостике мы остановились. Внизу местные мальчишки ловили рыбу. Дед с Лисенятами тоже сюда приходили, и после пекли добычу в золе, обмазывая рыбешек глиной.
Я погладила покрытый пятнышками ржавчины чугун и принялась перебирать веточки сирени. Нашла пятилепестковый цветок, протянула его Лису.
- Добытчику – пальма первенства. Загадывай желание!
Полюбовавшись рекой, мы пошли дальше. В центре города раскинулся детский парк. Конечно, карусели сейчас не работали, но братья вдоволь накатались на горках, попробовали побегать на крутящемся, отполированном множеством ног цилиндре. Мы с Лисом не удержались и покачались на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз, только не сидишь, а висишь на руках и отталкиваешься ногами. Как-то Лис резко присел на корточки, и я взлетела чуть ли не под небеса – так мне показалось. Плыли золотисто-розовые облака, молодые листья, умытые недавним дождиком, лаково блестели, по волнам паркового пруда прыгали солнечные зайчики. Сердце сладко похолодело. Мне захотелось засмеяться от неожиданно нахлынувшего счастья.
Надо было возвращаться: меня ждала стирка, а Лиса – новая порция учебников и конспектов. Но солнце и небо манили не забиваться в пыльный особняк, и мы решили потянуть время и пойти кружным путем.

9.
Обычно рассказчиком в нашей компании работала я, но на обратном пути Лиса словно прорвало. Он уже бывал здесь раньше и знал множество местных легенд, которые теперь с удовольствием нам выкладывал. Легенды эти отдавали несвойственным здешним краям южным юморком, и вскоре мы уже еле могли идти, почти сгибаясь пополам от хохота. И окрик «Стой!» мы услышали далеко не с первого раза – только когда меня и Лиса с силой схватили за локти.
Братья с ревом бросились прочь, и догонять их не стали.
Нас остановил «серый патруль». Это были сформированные с началом войны отряды, призванные очищать города от шпионов... и всех, кто попадет под горячую руку. О них рассказывали самые разные и страшные истории и исключительно шепотом. Адрес их конторы знали все и проходили мимо нее только на цыпочках.
- Документы! – потребовал старший.
У меня документы были. По чистой случайности я забыла выложить их после защиты из сумочки, которую – вот женская натура! – связала себе за два вечера из невесть откуда добытых ниток и теперь повсюду таскала с собой. А у Лиса не оказалось не то что документов, а и карманов на штанах. Он хладнокровно ответил:
- Документы сейчас находятся в моем временном жилище. Идти до него полчаса. Прикажете сбегать?
Его ударили коротко и точно, в солнечное сплетение. Даже развитые мышцы не помогли, от боли Лис слегка побледнел.
Мои документы сочли подлинными и вернули мне их, присовокупив фальшивые извинения. Что касается Лиса, то его пока задержат, а если документов не будет через два часа...
У меня от ужаса звенело в ушах, и я не расслышала, что будет, «если...». Я пробормотала «Держись!» и побежала так, как в жизни своей не бегала. Даже в детстве, когда спасалась от дворовых мальчишек, любивших меня поколотить.
Облезшие киоски, мостик... На насыпи я не удержалась и съехала вниз, как Лисенята с горки. Сквер... Дверь особняка с силой впечаталась в стену, так я ее дернула. Вихрем пролетела в нашу комнату и содранными в кровь пальцами принялась перебирать немногочисленные вещи Лиса.
Документов на месте не оказалось.
Ни паспорта, ни студенческого удостоверения, ни справки, гласящей, что он не подлежит мобилизации... Не было в комнате ни деда, ни Лисенят – а я всю дорогу надеялись, что мальчишки прибежали раньше меня и подняли тревогу. Вообще я не увидела никого, кто бы хорошо знал Лиса.
Я отыскала только самодельную записную книжку, сделанную из обрывков старых обоев. Принялась лихорадочно ее листать. Среди всего прочего, там были телефоны тех из однокурсников Лиса, которые жили в городе, и даже некоторых преподавателей.
Если идти от киосков направо, уткнешься прямо в почтовое отделение, а там должен работать телефон... Я снова лезла по насыпи, и чугунный мост гудел у меня под ногами. Я падала еще несколько раз и в кровь сбила оба колена.
Поняв мои бессвязные, сквозь кашель и хриплое дыхание, объяснения, меня потащили куда-то вглубь почты, к служебному телефону. Я несколько минут терзала диск и вновь и вновь повторяла одно: объясните, что это ошибка...
Я не помню, как я добралась до резиденции «серых». Толкнула тяжелую дверь, поднялась по скользким каменным ступеням. Наверху меня остановили и спросили, зачем я сюда явилась. У меня хватило ума и дыхания только на то, чтобы сказать настоящее имя Лиса.
- И вы туда же? – простонал вахтер. – Кто он вообще такой? Сначала является дед с двумя пацанами, трясет документами, потом толпа студентов набежала во главе с завкафедрой и деканом, тоже чуть дверь нам не высадили. Еле уговорили их не устраивать пикет у нас под окнами, а разойтись цивилизованно. Подождите полчаса, барышня, пока все необходимые бумаги оформят, и получите своего жениха.
Я только и могла, что хватать ртом воздух. Голова кружилась так, что я с маху хлопнулась прямо на верхнюю ступеньку, красная дорожка на ней показалась синей. Вахтеру ничего не оставалось, кроме как провести меня к себе и напоить чаем исключительной черноты и сладости, а после – сопроводить под локоток до дверей.
Я перешла через брусчатую площадь, исчирканную трамвайными рельсами. За ней был фонтан с лавочками вокруг. Я доплелась до ближайшей и села. Ноги не держали. Мне сказали – отпустят через полчаса. Чай я, наверное, пила минут пять. А может, пятнадцать. Придется ждать Лиса здесь и опять проситься к нему на закорки, домой я сама вряд ли дойду.
Я закрыла глаза, кажется, только на минуту, а когда открыла – на пересечении рельсов стоял Лис. У меня получилось только встать навстречу, держась за спинку лавочки. Он в три прыжка оказался рядом, и, перед тем, как уткнуться лицом ему в грудь, я успела заметить только одно: у него такие же волосы, как у меня. Каштановые, но на солнце играют всеми оттенками меди и каленой синевы...


Часть вторая
Мы
1.
Подошла середина июля.
Недобрые он принес новости, и, хотя выдался солнечным, это солнце казалось нам черным. На юге несколько городов охватила эпидемия. Эпидемия той самой болезни, которую считали пугалом прошлых веков, в наше время окончательно рассыпавшимся в прах. А линия фронта гнулась как лук, готовый вот-вот лопнуть. Упругая эта дуга теснила нас и заставляла вновь собирать вещи.
Теперь их было еще меньше, чем в прошлый раз.
Лоскутное одеяло мы взяли с собой, честно оставив взамен то, которое невесть где раздобыл в дороге Лис. И еды в наших сумках лежало ровно столько, сколько полагалось по пайку, запасы из дедова домика давно проели. Зато снова подняла голову надежда, что мы доберемся в мой родной город. «Южная Звезда, Южная Звезда», – повторяла я с улыбкой, готовой смешаться со слезами. Наш город прозвали так моряки. «Южная» – потому что это самая крайняя южная точка нашей страны, и ни один корабль, идущий на юг или возвращающийся с него, не мог ее миновать. Хотя возвращались-то не на юг, а на север... А «Звезда» – благодаря маяку, знаменитому на все побережье.
Там родители, которым я каждую неделю писала письма. Там старый кот – он похудел и теперь исправно очищает двор многоэтажки от крыс. В нашей квартире хватит места и деду, и нам с Лисом, и Лисенятам. И там есть огромный мешок с нитками, и к зиме я успею и довязать свою кофточку, и связать по свитеру своему мужу и своим детям. И целую кучу тому, кто еще не родился.
Мой муж не был бы Хитрым Лисом, если бы не сумел найти лазейку: нас расписали через неделю после того, как мы объяснились друг с другом. Он же сумел убедить всех и вся, что никаких родных у Лисенят нет, и что мы станем им самыми лучшими приемными родителями. Они уже и сейчас нас мамой-папой зовут («дядю» и «тетю» забыли сразу же после бегства их мамаши). Ну так и что, что я только-только защитилась, а Лис еще учится? Родить своих и учиться можно, а взять в семью хороших детей, у которых все родные погибли, – это, оказывается, нельзя? Нет-нет, не волнуйтесь, мы ни в коем случае не планировали сидеть на шее у родителей – знаете ли, и сами работать можем, руки и мозги на месте...
Не найдя контраргументов, стали оформлять бумаги. Лис почесал макушку и спросил:
- А как вас по-нормальному-то звать?
Старший почесал маковку точно таким же жестом и солидно ответил:
- Первая мамка по-разному называла: то заразой, то холерой, то... – и привел такой эпитет, что я, филолог, повалилась на нары от хохота.
- Не Лисенятами же вас в документах писать...
И мы предложили братьям несколько имен, на выбор – тем самым снизив шансы настоящей мамаши забрать их. Признаться, разлуки мы побаивались, хотя ни на минуту не верили, что у белобрысой кукушки проснется совесть.
В тот же день, попробовав поднять увесистую стопку наших книг, я поняла: все. Мне отчего-то стало душно и стыдно до румянца, и снова, как на качелях, мне захотелось смеяться от радости. Прыгающими губами я улыбнулась Лису, с недоумением смотревшему на меня и готовому по первому слову броситься на помощь. Ничего внятного я сказать так и не смогла, но мой умница все понял с полуслова, с первого же кивка. Сам сирота, он радовался как безумный каждой веточке своей семьи. С обалдевшими глазами и улыбкой от уха до уха он повторял: «Мой...». Кажется, он совсем не испугался ответственности.
Мы уезжали в разных составах. Лис теперь работал в госпитале и эвакуировался вместе с другими врачами. Меня туда взяли в качестве неизвестно кого, опять-таки, благодаря лисьей изворотливости моего мужа. Но деду с... да, правильно, с правнуками пришлось ехать другим поездом.
Перед тем, как покинуть особняк, мы отправили моим родителям последнее письмо из этого города. Мол, мужайтесь, дорогие, и не слишком пугайтесь, когда вместо папы-тестя и дочки к вам на голову свалится целая толпа.

2.
Снова воздушные тревоги, снова сон вполглаза... Случилось то, чего я так боялась: Лиса отбросило взрывной волной и контузило. Разыскивая его, я ушла далеко от состава, а, когда мы вернулись, от поезда не осталось даже воспоминаний.
Часто останавливаясь передохнуть, мы к рассвету доплелись до какой-то деревни. Я шла и гладила ладонью живот, не увеличившийся пока ни на сантиметр, а Лис время от времени хлопал меня по плечу. После контузии он начал заикаться, и оттого, стесняясь, все больше молчал. Если бы мне позволил рост, я бы потрепала его по заросшей макушке и сказала бы: не это главное. Наш ребенок жив, и жив ты, его отец и мой муж. Ничего непоправимого не случилось. Впрочем, я сказала это и так.
Нас пустили на постой в первый же дом, в который мы постучались. Почти не слушая объяснения, женщина лет сорока, улыбаясь яркими губами, повела нас за стол. Я долго плескала в лицо ледяной водой из рукомойника и оттирала руки, прежде чем войти. Мне было стыдно за свою одежду в пятнах пота и травяного сока, настолько она не подходила к чистой светленькой комнате с клетчатой скатертью на столе. А хозяйка знай подкладывала мне кашу и нарезанные ломтиками овощи. Я из вежливости пыталась отказаться, а она даже пристукнула ладонью по столу.
- Ешь! Тебе за двоих есть надо.
Я покраснела еще больше и вперила жалобно-грозный взгляд в мужа.
- Ты сказал?
Женщина даже хрюкнула, пытаясь сдержать смех.
- А то я сама не вижу. У меня сыновей пятеро, опыт есть. Мне и живот твой не надо, по лицу вижу.
Она постелила нам в прохладной беленой пристройке. Я проспала полдня, и к вечеру снова свалилась, как убитая. А Лис, чуть отдохнув, помогал хозяйке «вправлять мозги» саду и огороду, вконец одичавшим без мужского присмотра.
Мы прожили здесь еще два дня. От дома до платформы было двадцать шагов, и мы помогали гостеприимной женщине, не боясь пропустить поезд. Но через маленькую деревеньку составы пролетали, не сбавляя скорости.
Удача улыбнулась на третий день. Лис тут же бросил лопату, хозяйка метнулась в дом, неся давно собранный мешочек с едой, и проводила нас до самого вагона – настоящего вагона, а не теплушки, хотя и старого, деревянного.
Дорога шла прямо, как стрела, и в мутное оконце в коридоре мы долго еще видели высокую женщину, махавшую нам рукой – ладонь то закрывала ее улыбчивое лицо, то вновь открывала. Постепенно оно стало просто белым пятном, а потом и сама фигура нашей хозяюшки затерялась среди летней зелени.

3.
Одно время у нас мелькала наивная надежда на то, что мы сели в тот же состав, который увез деда с Лисенятами, но она не оправдалась. А после новые заботы заслонили тревогу о них.
В первом вагоне мы нажили себе крупные неприятности. Он был забит под завязку, нас и без того приняли неохотно, а неусыпное желание Лиса устроить меня получше только усилило накал. К тому же очки мужа благополучно разбились, когда его отшвырнуло ударной волной. Обычно близорукие люди щурятся, сняв очки, он же, напротив, отчего-то держал глаза широко распахнутыми. И выглядел абсолютно здоровым: высокий такой, плечистый парень. Даже сутулиться перестал – я его отучила. И кто-то вновь швырнул Лису оскорбительное «тыловая крыса».
Я в первый раз слышала, чтобы мой муж так орал. Он вообще был тихим и мягким, все эмоции внутри, всегда вежливо и с улыбочкой. Даже Лисенят через полкоридора он ухитрялся звать очень деликатно. А здесь... Он вскочил, как встрепанный мальчишка, кулаки сжаты, еле успевает вдохнуть между фразами:
- Воевать за государство, которое ни на минуту не задумалось о своих жителях? Которое положило тысячи солдат, там где сотен чересчур много? Что защищать? Кого? Толстопузых генералов, отсидевших зады в начальственных креслах? Да все их жизни, вместе взятые, не стоят жизни моей жены и моих детей!
Он еще кричал, отчаянно и зло, выплескивая из себя боль десятков людей, которые прошли через его руки, большие, ласковые, чуткие. «Семь восьмых! Семь восьмых гибнет из-за бездарно! спланированных! операций! Мы их остановим только тогда, когда построим им стену из трупов!»
Лиса попытались сдать, как дезертира. Моих круглых умоляющих глаз и его документов, которые он со дня ареста всегда держал в нагрудном кармане, хватило, чтобы нас оставили в покое. На той же станции мы пересели в другой вагон.

4.
Вокруг городов, охваченных эпидемией, выставили оцепление. Поезда проскакивали их, не задерживаясь без необходимости, а, если было нужно пополнить запасы воды и угля, из вагонов не выпускали ни одного человека. По платформам прохаживались люди в форме и недвусмысленно грозили оружием даже при попытке открыть окно.
Зараза не коснулась моего города. С трех сторон его окружали горы – езда по серпантинам всякий раз становилась настоящим испытанием нервов и мастерства водителя. Моя Южная Звезда была своего рода автономным государством: огромный город, из-за труднодоступности варившийся в собственном соку. Проговорив по десять раз все подходящие к случаю молитвы, какие только знала, я складывала свои собственные, умоляя об одном: пусть наш поезд пропустят туда, пусть слух о том, что несколько дней назад город закрыли, окажется только пустым слухом, порожденным долгой дорогой...
Я готовила себя к худшему – нас не пропустят, – и все же не смогла удержаться от слез, когда это объявили официально.
Наш состав пустили по какому-то пути, которым не пользовались так давно, что рельсы покрылись ржавчиной, а шпалы наполовину разъели дожди и жучки. Когда мы приехали, оказалось, что не только наш: еще четыре или пять эшелонов стояли перед длинными приземистыми зданиями из желтого ракушечника.
Это оказалась полузаброшенная база неизвестного назначения, и нас привезли сюда только потому, что не было возможности вернуться. Выезд с полуострова запретили, равно как и въезд, все зараженные города – оцеплены, все здоровые – закрыты. Нас, составив списки прибывших, разместили в длинных бараках, в которых еще сохранились кровати. Еще – снабдили небольшим количеством еды и всем необходимым, чтобы мы могли сами добывать себе какое-то пропитание. До моря было полчаса ходьбы, рыба здесь ловилась хорошо.
Лис выслушал приговор и с мрачной заботливостью сказал:
- Морская рыба тебе сейчас крайне полезна.

5.
На базе оказалось просторнее, чем в купеческом особняке, и намного хуже. Одну летнюю жару мы перенесли бы легко, но к ней примешивалась еще и сильная влажность. Каждые два-три дня нас заливали грозовые дожди, за которыми следовала удушающая духота. В воздухе постоянно висела соляная взвесь. Соль просачивалась повсюду, оседала на стенах, в волосах, жгла язык. Даже вода в колодце отдавала горечью.
В бараках стояла постоянная сырость, стены из пористого камня впитывали влагу, как губка. На них кое-где сохранились остатки обоев, рамы были щелястыми и гвоздистыми – при первой же попытке открыть окно я поцарапала ладонь и загнала в нее пару заноз. Все вокруг покрывали струпья краски и пластинки ржавчины. Не успевали ее вымести, как на полы сыпались новые хлопья с рам и кроватей.
Но нам дважды повезло. Мы достоверно узнали, что поезд, в котором ехали дед с Лисенятами, был одним из последних, который пропустили через туннель в горах. Пусть, пусть они будут живы, и если это так, то стоит волноваться лишь об одном: как мои родители отнесутся к нежданно-негаданно появившимся внукам. Вторая удача заключалась в следующем: состав, от которого мы отстали, задержали в пути, и теперь он стоял перед бараками в числе всех прочих. Лису пришлось немало побегать и потрудиться, чтобы вернуть все наши вещи, которые добрые медики успели поделить в ту самую ночь, как мы пропали. Но, в конце концов, убытки возместили, и даже с компенсацией за моральный ущерб, а Лиса снова приставили ухаживать за ранеными.
Людей было больше, чем кроватей, примерно в два раза, и в комнате оказывалось человек по восемь-десять. Не сравнить с тем, как мы жили в особняке – окна круглые сутки настежь, дышать нечем: двадцать, тридцать, а то и сорок человек в комнате, если хватает места для нар. В бывшем бальном зале – апофеоз! – вообще трехэтажные нары поставили. Ну да там потолки высокие.
По вечерам мы подолгу пытались заснуть под страстные поцелуи трех «молодых семей» – трудно сказать, семей ли или просто стихийно сложившихся пар. В конце концов, нашли двоих слепоглухонемых дедушек, которые согласились с нами поменяться, и сбежали: сил не было выносить эту всеобщую открытость, законченное, животное бесстыдство соседей. Наверное, если бы мы могли вести себя так же, нам пришлось бы легче. Но... не могли. Ни раньше, когда мы таились ото всех, ни сейчас. Была между нами незримая, чуткая нить, которой хватало простого рукопожатия, чтобы тренькнуть с хрустальным звоном. А порой даже не требовалось быть рядом, хватало только мысленно позвать свою половинку по имени – и на сердце становилось теплее...
Лис пропадал в госпитале, я вела хозяйство, как получалось. Вернее, насколько мне позволяли. Муж пошептался с соседками прежде, чем мы успели переехать, и вскоре весь лагерь знал, что я ношу ребенка. Мам с разновозрастными детьми хватало, а беременная – я одна, и моя особость будто ставила меня выше повседневных дел. Я понимала, что не могу сейчас таскать ведра с водой и прыгать по подоконникам, отмывая засиженные мухами окна, но все равно чувствовала себя неловко. До тех пор, пока и у меня не появилось дело.

6.
Дети всегда липли ко мне, и я до сих пор не знаю, почему. Уж во всяком случае, не потому, что я над ними сюсюкала. Стоило нам куда-то поехать отдыхать, как через два дня я из двери выходила на цыпочках, опасаясь, как бы какой-нибудь мелкий шкет не увязался за мной. О ребятах в нашем дворе и говорить не приходится.
Ничего удивительного, что и здесь повторилась та же история. У меня сильно отекали ноги. Прибегая днем, Лис вытаскивал мне ведро прохладной колодезной воды, и я держала в ней ступни, пока она не нагревалась. Сидела я на одном и том же месте, в перекрестной тени барака и чахлой маслины, на выбеленной ветрами и солью коряге. На второй день ко мне подсела девочка с огромными глазами цвета дикого льна. Мы разговорились, и я уже хотела рассказать ту самую сказку, с которой началось наше с Лисенятами знакомство, как вдруг она убежала. И вернулась через пару минут, ведя за собой целую стайку детворы. Я судорожно сглотнула, собираясь с мыслями, а юная атаманша плюхнулась на степную траву возле моего бревна и заявила:
- Вот теперь рассказывай.
Вскоре мамы сами начали приводить ко мне детей. Я им рассказывала о степных животных и птицах, объясняла, как отличить ужа от гадюки, и почему нельзя бегать по солнцу с непокрытой головой. Напевала те же песенки, которыми мой муж воспитывал в теплушке Лисенят. Мальчишки натащили каких-то чурочек и веточек, и я вместе с ними резала кораблики. Когда я вынимала ноги – не из миски, какое там, из распиленной пополам бочки, – они пускали в воду свою флотилию и устраивали шумные состязания. Для девочек я открыла страшный секрет: как делать «мышек» – куколок из всего, что попадалось под руку. Сама не знаю, почему звала их «мышками», а не как-нибудь иначе. Головка – маслина или цветок бессмертника, второй цветочек вместо юбки; и, не успевала я поведать какую-нибудь историю, как тут же слышала: девчонки разыгрывают целые представления по ее мотивам. Я рассказала, как мы играли в футбол в теплушке, и буквально через час ребята мне натащили столько лоскутьев, что хватило на два полноценных мяча, тяжелых и почти идеально круглых. И единственное, о чем жалели все поголовно, – нет подходящего материала, чтобы наделать луков и шпаг...
Когда я попробовала посокрушаться, что бездельничаю целыми днями (теперь всю домашнюю работу за меня выполняли соседки по комнате), мне заткнули рот на полуфразе словами:
- Знаешь, ты своим бездельем позволяешь работать двум десяткам мамаш, которые здоровые, как лошади. Я б на твоем месте предпочла бы целый день на лодке сети таскать, чем с этими бандитами общаться, а ты с ними управляешься шутя. Вот и занимайся своим детским садом.
Мужчины натянули несколько тонких одеял вместо навеса, принесли с берега песок, и все бараки дружно отпраздновали официальное открытие «детского сада». Несколько бабушек, древних, как сама земля, занимались младенцами, а я, несмотря на понятный интерес, могла наблюдать за ними только издали. На мою долю оставалась братия постарше. В конце концов, я решила, что не вечно же мы тут будем торчать, и что с мамой насчет воспитания младенцев я успею поговорить еще двадцать раз. У нее, правда, опыт не очень обширный – только я, – зато какой удачный!

7.
Нас не забывали. Раз в неделю из моего города прилетал самолет и сбрасывал посылку. В основном медикаменты, еды – совсем немного и не каждый раз. По большей части мы питались рыбой во всех видах, мидиями, морской капустой и дикими маслинами, пока не обнесли ветки подчистую. Еще выпаривали соль из морской воды. Хлеб считался роскошью, но раз или два в неделю все же бывал.
Каждый день я писала письма родителям, страница за страницей, в тетради с клеенчатой обложкой. Они никогда не будут отправлены, эти письма. Я привезу их сама. Мы каждый день ловили новости местных радиостанций. Эпидемия шла на спад. Новых случаев заболевания день ото дня становилось все меньше; настал и тот сладостный миг, перестали объявлять о количестве умерших. Это случилось ровно через три месяца, как мы с Лисом поженились.
Я чувствовала себя совсем хорошо. Я так и не узнала, что такое утренняя тошнота и тянущие боли внизу живота, а отеки к началу августа остались в прошлом. Больное сердце, из-за которого мне пророчили раннюю смерть, ни разу не напомнило о себе с того дня, как мы покинули дедушкин дом. Я сильно постройнела и поймала себя на том, что все время улыбаюсь.
Были и другие, куда более серьезные повод для радости. Угроза эпидемии заставила врага остановить свое шествие на восток – ненадолго, но нашей армии хватило, чтобы собраться с силами и перегруппироваться. А вскоре подоспели союзники, и вялотекущая позиционная война сменилась контрнаступлением. В конце августа удалось одержать первую крупную победу: освободили город, где поженились мы с Лисом...
В госпитале почти не осталось раненых, и недоучек вроде Лиса отпустили на покой. Рабочих рук теперь было столько, что рыбу, к примеру, отправлялись ловить в четыре смены, если только не шел дождь. Все свободное время мы проводили в «детском саду» или у себя в комнате, в уголке, отгороженным лоскутным одеялом. Часто мы вслух гадали, скоро ли откроют дорогу, как там поживают наши...

8.
Как-то раз я долго читала, держа книгу под ярким солнцем – часов пять или шесть. Это было новое издание, страницы – иссиня-белые. Поначалу не ощутила ничего, но под вечер мне стало казаться, будто у меня под веками по три пуда толченого стекла.
Неделю я не выходила из комнаты до захода солнца, прячась от света под мокрой повязкой. Ребята то и дело бегали ко мне, приносили то симпатичный камешек, то серую ящерицу с раздвоенным змеиным язычком. Лис сидел рядом почти неотлучно и читал вслух сначала ту книгу, которая так меня подвела, потом все остальные из нашего запаса – неизвестно, в который по счету раз.
В последний день моего вынужденного заточения меня разбудили на закате, похлопав по плечу. Надо мной стоял один из врачей госпиталя.
- Лисенок... Пойдем со мной. – Не успела я испугаться за мужа, как услышала: – Там у нас мальчик один. Тебя требует.
Меня, не мать. Или он из тех, у кого нет матери?..
Пока я шла к соседнему бараку, врач с заметной неловкостью говорил:
- Аппендицит у него. Хотя бы на день раньше сказал, что ему плохо, а он молчал, думал, что обойдется... Хорошо хоть наркоз был.
Кто же это? Для врача – просто мальчик, а для меня они все стали, как родные. Кем он окажется? Кем?..
Солнце уже зашло, и в каменной клетушке стояла темень. Едва мы вошли, как из дальнего угла раздалось еле слышное «Лисенок...», сказанное распухшим, заплетающимся после наркоза языком. Меня так звали даже те, кто не умел толком говорить.
Только подойдя, я узнала мальчишку – один из тех, кто пришел ко мне в первый же раз. Все «мои» детки были не старше шести лет, а этому – десять. Он вел себя скорее не как подопечный, а как помощник. Мы с Лисом невольно выделяли его, перенося на него любовь к Лисенятам. Один из них, кстати, выбрал себе такое же имя, как у этого мальчика.
Его звали Светлый. Светлячок, Светлик. Имя удивительно подходило ему, несмотря на черные волосы и глаза, как угольки: он весь словно бы светился изнутри. Вот только свет этот был холодным, грустным, как он сам. Молчаливость не мешала ему быть добрым и отзывчивым, но он не подпускал к себе близко всех без разбора. Меня в том числе, и, как я ни пыталась узнать о нем побольше, не получилось.
Выспавшись днем, я просидела с ним полночи, и единственный звук, который он издал, было «Спасибо». Ни слова жалобы, ни стона. Я меняла компрессы с холодной водой; приходили врачи, кололи обезболивающее и антибиотики. Потом мне постелили на кровати напротив, а вместо меня рядом со Светлячком сел мой муж. Мальчик немедленно вцепился в его руку.
В нашем распоряжении имелось много лекарств, новых и сильнодействующих, но мне постоянно казалось, что мы лечим Светлого вслепую, и что ему было нужно другое, другое...

9.
К вечеру следующего дня окончательно стало ясно, что Светлик будет жить. Мы все делали правильно, нельзя только трогать его с места.
Он стонал во сне, но, стоило ему открыть глаза, как он улыбался нам во весь рот. Каждый, кто видел эту улыбку, говорил: «Парень, да ты себя за волосы из болота вытянешь». Лицо больше не было багровым от жара, ладошка, которой он держался за руку сидящего рядом, крепла с каждой минутой.
Следующие дни приносили только улучшения.
Теперь мы часто разговаривали. Светлый оказался моим соотечественником. Наши истории оказались в чем-то похожими – он, занимавшийся прыжками в высоту, поехал в марте на соревнования и вот уже полгода не мог добраться до дома. Но я получила последнее письмо от родителей в июне, а он с конца апреля не знал, что происходит у его родни...
Однажды днем, в двадцатый раз упросив меня рассказать о хитром коте и мудрой кошке, Светлик уснул, не дослушав и до половины. Я подошла к окну. Солнце клонилось к закату.
Кончалась первая неделя сентября.
Сегодня был день посылки, и ее ждали с самого утра. Обычно ее сбрасывали около десяти, но время уже перевалило за четыре, а легкий серебристый самолетик так и не появился. Говоря со Светлым, я об этом не задумывалась, зато теперь в сердце понемногу закрадывалась тревога.
Но самолет все же прилетел. Появился только в половине шестого, когда в лагере все от мала до велика буквально стояли на рогах. Посылку вскрыли, «не отходя от кассы». Я не могла уйти от Светлика и успокаивала нетерпение тем, что Лис расскажет мне все, вплоть до мельчайших подробностей.
В окно залетал легкий ветерок, шевелил у мальчишки пряди надо лбом, трепал рукава моего платья. Я вдыхала запахи моря, степи, лета. Небо медленно меняло наряд с огненно-алого шелка на бархат густо-сиреневого цвета в блестках звезд.
Сзади неслышно подошел Лис, ликующе прошептал:
- Нам письма!
К изголовью Светлика он положил огромную пачку истрепанных конвертов, перетянутую бечевочкой. Нас ожидала стопка в два раза толще. Наконец-то до меня дошло, что подробные списки всех, кто оказался на заброшенной базе, составили не просто так. И все же письма, которые переслали нам, казались настоящим чудом.
Мы прочитали их тут же, взахлеб, в слабом свете восходящей луны: от родителей, от деда, от Лисенят, которых старшее поколение, явно не сговариваясь, звало бесенятами. Родители называли меня авантюристкой и тут же говорили, что у них появились замечательные внуки. Когда я увидела чернильный отпечаток кошачьей лапы в конце последнего маминого письма, у меня по щекам покатились слезы, и Лис, не скрываясь, плакал вместе со мной.
Оцепление скоро снимут. Уже через неделю, рано-рано, мы заберемся в вагон, а через три с половиной часа, попетляв по туннелям, мы увидим белый город, и маяк с красной полосой, и серые многоэтажные башни. Мы поднимемся на второй этаж одной из многих высоток, отмоемся, отстираем наше лоскутное одеяло, а когда оно высохнет – будем долгие годы сидеть на нем по вечерам и рассказывать разные истории, и Лис, мой Хитрый Лис, будет рычать на наших детей: «Колени помойте, обор-рмоты...»
Мы стояли у окна, и муж положил ладони мне на живот. Смеясь сквозь слезы, он поддразнивал:
- Ну скажи, скажи: «Горе мое, где ж ты с этими письмами столько бегал...»
Я не скажу. Счастье мое – вот кем он был и будет еще долгие годы. Война, сырые бараки, жара и комары казались призраками, которыми можно напугать только маленьких детей. А настоящими были море, любовь и сиреневые сумерки, несущие прохладу и успокоение. И, затмевая все прочие, нам сияла яркая, победная Южная Звезда.
9.04.2011 г., Днепропетровск


Рецензии
Лучше разбить и выложить главами в сборнике.
Понравилось

Александр Гнатюк   26.05.2012 10:20     Заявить о нарушении
Благодарю за отзыв. Не сразу заметила, ибо жизнь затягивает сильнее Интернета.
Вдвойне приятно оттого, что мое самое "женское" произведение понравилось мужчине.

Александра Калиновская   29.05.2012 01:43   Заявить о нарушении