Горланя пьяными голосами, по городским закоулкам шаталась ночь. Время от времени она швыряла в фонари камнями и ликовала, слушая глухой хлопок и звон разбитого стекла; пинала консервные банки и улюлюкала. Немного передохнув, жалобно скулила или грязно ругалась, применяя разноцветный лексикон. Иногда она вспыхивала одиноким оконным проёмом, отдёргивала занавеску и тут же гасла, восстанавливая нарушенную темноту. Вдоволь наигравшись и побезобразничав, обессилевшая шалунья замирала. Её остывающее дыхание приводило в трепет нежную листву. Взирая бельмом луны на горбатые крыши домов и вытянутые, часто пересекающиеся полоски дорог, ночь впадала в уныние, начинала бледнеть вдоль горизонта и, вспыхнув пунцовой зарёй, скоропостижно умирала. Хоронить её выходили сонные дворники. Сметая с асфальта следы ночных забав, они монотонным шуршанием мётел отпевали усопшую, одновременно приветствуя родившееся утро. Новый день перенимал эстафету и, дирижируя солнечным лучом, с вдохновением руководил причудливым оркестром. Вовлекая в свои ряды чихающие автомобильные движки, утробно воркующих голубей и посторонние звуки непонятного происхождения, он безжалостно рушил бастионы сна.
Ещё не совсем проснувшись, Роман Куприянович Жмыхов начинал размышлять: «Встать сейчас, или ещё немного поваляться под одеялом?» – потом следовал зевок, похожий на гудок заводской трубы, почёсывание и восстановление в памяти запланированных на сегодня дел. Завершая церемонию пробуждения, Жмыхов поднимался с кровати и, поеживаясь, плёлся в туалет. Так было всегда, сколько он себя помнил. Было до тех пор, пока он не прочитал в научном журнале, что по морщинам и складкам на лице можно вычислить возраст, узнать о состоянии здоровья и предрасположенность к болезням. На следующее утро Роман Куприянович, внимательно рассмотрев в зеркале свою физиономию, пришёл к неутешительному выводу: сеточка морщинок под нижним веком подсказывала ему о недостатке витаминов и проблемах со сном. Глубокая складка между нижней губой и подбородком «сигналила» о проблемах с кишечником, а бороздки у переносицы служили знаком того, что развивается заболевание мочевого пузыря и почек.
Самовнушение сильная штука, с его помощью можно вытянуть себя с того света, а можно и отправиться туда без особых на то оснований. Будучи очень мнительным, Роман Куприянович всё принял близко к сердцу. Покинув ванную комнату, он прилёг на кровать и крестообразно сложил на груди руки. С расстройства его лицо моментально осунулось, под глазами появились тени, а в шевелюре заискрилась седина. Насвистывая похоронный марш, прокуренные лёгкие намекнули, что пора готовить чистое бельё и заказывать музыку. В воображении Жмыхова вырисовывалась жуткая картина: у обитого кумачом гроба, столпились бывшие коллеги и друзья. Утирая опухшие глаза мятыми платочками, всхлипывали женщины в чёрных платках. Соседка по подъезду, крашенная блондинка с роскошной грудью, от вида которой у Жмыхова подскакивало давление, неистово лобызала его в жёлтый лоб. От отчаяния, она билась в припадке, дико голосила и пыталась забраться в гроб. Еле оттащив, её усадили на скрипучий стул. Не видя дальнейшего смысла в жизни, она, бессмысленно глядя в пол, причитала:
– Положите меня к нему! Закопайте нас вместе! Жмыхов, солнце моё!
«Солнце моё», с упоением слушая рыдания, млело от восторга и собиралось лежать в гробу до тех пор, пока блондинка не окажется в рядом с ним.
Начальник отдела, в подчинении у которого находился Роман Куприянович, стоял в изголовье. Прикусив до крови губу, он грыз себя за то, что редко награждал усопшего почётными грамотами. Пытаясь хоть как-то компенсировать свою оплошность, толстопузый, вечно недовольный руководитель, упал на колени и густым басом зарокотал:
– Почто ты нас оставил? Как же мы без тебя?
Его инициативу тут же подхватили остальные. Стены дома вздрогнули, уныло задребезжали оконными стёклами и замироточили! Благоухание выступившего на обоях масла, смешанное с запахом формалина наполнило комнату. Просачиваясь в щели оконных рам, оно вознеслось к небесам. Господь, определив на нюх, что преставился уважаемый человек, пожелал лично присутствовать на траурной церемонии. Спустившись с высоты славы своей, он подошёл к покойному, достал из заплечной котомки, сверкающий нимб и, подложив его под голову Жмыхова, скромно отошёл в сторону.
Так хорошо Жмыхову не было никогда! Объёмные, живописные видения настолько достоверно обрисовывали обстановку, что не оставляли никаких сомнений в своей реальности. Помимо Господа, начальника и обезумевшей от горя сексапильной соседки, Роман Куприянович отчётливо разглядел среди скорбящих жильца из квартиры напротив – галантного красавчика, прожигателя жизни. Ему он завидовал и, естественно, недолюбливал, считая человеком легкомысленным, крайне вредным для общества. Больше всего Жмыхова раздражало то, что сексапильная блондинка симпатизировала этому ловеласу и частенько, по утрам, выскакивала из его квартиры. В такие моменты Роман Куприянович отводил в сторону взгляд и, сухо здороваясь, торопливо спускался по лестнице. Но это всё осталось там, в прошлом. Сейчас же красавчик, исподлобья следил за окружающими и явно затевал что-то недоброе. Улучшив момент, он незаметно прошмыгнул в спальню. Прикрыв за собой дверь, стал шарить в рабочем столе Романа Куприяновича. Найденная им сберегательная книжка на предъявителя, тут же оказалась в кармане его отутюженных брюк. Потом он снял со стены репродукцию картины Репина «Бурлаки на Волге» и попытался запихать её под пиджак. Он не догадывался, что мертвецы обладают экстраординарными способностями и могут наблюдать за всем происходящим со стороны, видеть сквозь стены и даже пребывать одновременно в нескольких местах. Жмыхов не был исключением. Он готов был ко всему, но такой наглости от соседа не ожидал, тем более в день собственных похорон. Подскочив в гробу, Роман Куприянович сверкнул остекленевшими глазами и зычно крикнул:
– Держите гада!
Не ожидавшая от покойника такой выходки толпа, истошно завизжав, шарахнулась к дверям. Паника, подгоняющая людей кнутом страха, вселила в них безумие. Ещё минуту назад тихие заплаканные граждане, превратились в одуревших животных. Не зная жалости, они пихались, кусались и давили друг друга в попытке вырваться на лестничную площадку. Господь, понимая, что через двери не спасёшься, чертыхнулся, проворно выскочил в окно и, по колено увязая в облаках, скрылся в небесной синеве.
Не обращая внимания на суматоху, труп Жмыхова выбрался из гроба. Играя желваками на восковом лице, он вытянул вперёд руки и лунной походкой приблизился к оцепеневшему соседу. Звонкий подзатыльник выбил из глаз воришки сноп искр, раскатом грома прокатился по квартире и вылетел в форточку. Но Роману Куприяновичу этого показалось мало. Он с силой крутанул ухо соседа и оторвал его! Тот по-детски захныкал, схватился за больное место и превратился в маленького, лысого рахита. Картина, спрятанная под его пиджаком, упала на пол. Бросив тянуть осточертевшую баржу, бурлаки рыжими тараканами разбежались кто куда. Насладившись местью, Жмыхов вернулся к гробу, взбил маленькую подушечку и занял исходную позицию.
В это время затрезвонил телефон.
Ещё пребывая в плену видений, Роман Куприянович автоматически снял трубку.
– Жмыхов, почему на работу не вышел? – недовольный голос недавно рыдавшего начальника не произвёл должного эффекта.
Роман Куприянович, перепутав сон с явью, зло ответил:
– Да пошёл ты! Умер я!
***
После этой выходки бытие Жмыхова превратилось в кошмар. Уязвлённое самолюбие заставило шефа оседлать «покойника» и кататься на нём верхом. Он просто терзал его! Терзал, как вредный учитель, невзлюбивший какого-нибудь школьника за курносый нос, за врождённую картавость или заикание. Роман Куприянович, проклиная своё воскрешение, смиренно сносил удары судьбы. Пользуясь положением, начальник взваливал на плечи Жмыхова такой объём работы, что жеребец-тяжеловоз давно бы сдох от подобной нагрузки. Роман Куприянович же всё принял безропотно и, к всеобщему удивлению, достойно справлялся с возложенными на него обязанностями.
При относительно высоком росте Жмыхов, по сути, был человеком маленьким и незаметным. Сутулясь, он бесшумной тенью скользил по жизни. При встрече со знакомыми, протягивал лодочкой потную ладошку и, смущённо улыбаясь, отводил взгляд. Всячески избегая конфликтных ситуаций, он слыл рохлей – неспособным на серьёзный поступок человеком. Он так бы и жил, если бы случайно не приобрёл брошюру «Становление личности». Ознакомившись с её содержанием, Жмыхов решил изменить к себе отношение окружающего мира. Ему надоело, поднимаясь по заплёванной лестнице, с чувством страха обходить молодое поколение, распивающее спиртные напитки и пускающее в спину оскорбительные словечки. Надоело виновато опускать глаза, когда руководитель при всём коллективе отчитывал его за какую-нибудь мелочь. Надоело… Да мало ли, что ему надоело!
Первым делом Жмыхов купил щенка бойцовой породы. Он стал воспитывать его так, как должно выглядеть гладиатору, не знающему страха смерти. После работы, смыв моральные помои, выплеснутые начальником, Роман Куприянович выгуливал питомца, в коем души не чаял. Псинка была на загляденье шустрой и росла не по дням, а ежесекундно. Встречая её наглый, вызывающий взгляд и видя массивные челюсти, вооружённые острыми зубами, бесшабашная молодёжь сначала забыла о ехидстве, а потом и вовсе покинула облюбованный подъезд. Глядя на Джулю, Жмыхов перенимал звериные повадки. Однажды, на планёрке, начальник по привычке отпустил в его адрес скабрезную шутку. Жмыхов оскалился и гавкнул в ответ. С тех пор его считали сумасшедшим и обходили стороной.
Понимая, что с ним стали считаться, бывший тихоня пошёл ещё дальше – он купил револьвер! Железяка, способная изрыгать пламя, нарушать тишину и плеваться свинцовыми пульками, приятно оттягивала плечевую кобуру и внушала чувство неприкосновенности. С оружием было настолько спокойно, что Роман Куприянович, положив ствол под подушку, перестал видеть сны. С тех пор он с пистолетом не расставался. По вечерам, выгуляв зверя, он доставал смертоносную забаву и, вволю наигравшись с ней, ложился в кровать. Жизнь наладилась. В глазах Романа Куприяновича появился лёд, в движениях твердость, на губах ехидная улыбка. Он перестал бриться, что придало внешнему виду брутальность.
Как же ему хотелось вытащить волыну и при скоплении народа пальнуть в воздух – пусть знают, каков он на самом деле! Роман Куприянович, представляя полные ужаса глаза очевидцев его бравады, подходил к зеркалу и отрабатывал способы извлечения пистолета. Удовлетворённо глядя на отражение, он кривил в ухмылке губы: «Вот так должен выглядеть настоящий мачо!»
Тёмной ночью, когда летучие мыши охотились на светлячков и прочую малокалорийную гадость, Жмыхову, в кои века, приснился сон: он лежал на асфальте в позе морской звезды, а из его спины росли серп и молот. «Настоящий коммунист!» – гордо думал он. Шаркающие шаги заставили приподнять голову. Роман Куприянович увидел подошедшего к нему мужчину в поношенном пальто и стоптанных туфлях на босу ногу. Опустив на землю «авоську» с бутылками, незнакомец присел на корточки. Что-то родное и до боли знакомое было во внешности бородача. «Неужели сам Лев Толстой?!» – Жмыхову стало невыносимо стыдно за то, что он так и не осилил «Войну и мир». Он хотел было извиниться, но классик опередил его, протянув покрытую цыпками руку.
– Карл Маркс! Энгельс ещё не подошёл – в помойке ковыряется, капиталы ищет. А, что это Вы, любезный, на тротуаре раскорячились? Так и простыть недолго! – великий идеолог вытащил из-за пазухи старинный телефонный аппарат и, постучав по рычажку пальцем, затараторил: – Барышня, барышня! Вызовите неотложку по адресу… Пролетарий загибается. Шёл к коммунизму, к светлому будущему, так сказать, но в потёмках сбился с пути, заблудился в дебрях демократии и развитого капитализма. Лежит в одном исподнем, портит внешним видом окружающую обстановку. Скоро олигархи на работу поедут, а тут такое безобразие! Почитай, с самого утра настроение испортится, тогда уж не до обворовывания трудовых масс будет!
Убрав телефон во внутренний карман, старый еврей оттащил Жмыхова с мостовой.
– Полежи на обочине, скоро за тобой приедут! – ловко скатав в рулон асфальтовую дорожку, он сунул её подмышку.
– Что вы делаете? Вас же посадят!
– Мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. – Озираясь, Карл Маркс подхватил громыхающую стеклотарой сетку и скрылся за углом дома.
Боясь, что кражу тротуара припишут ему, Жмыхов поднялся и побежал домой. В пустой комнате с наглухо задёрнутыми шторами его ждало новое приключение. Похлёстывая себя по ноге небольшой плёточкой, белокурая соседка манила Романа Куприяновича пальцем. Её вульгарное кожаное бельё и ботфорты на высоких каблуках возбуждали и вызывали оторопь. Опустившись на четвереньки, Жмыхов высунул язык и стал изображать собаку. Соседка ударила его плёткой.
– Сидеть!
Роман Куприянович послушно выполнил команду и заискивающе заскулил, преданно глядя в глаза. Он хотел лизнуть её руку и уже потянулся, как блондинка громко захохотала. На глазах Жмыхова произошло чудо: миловидная женщина стала раздуваться, с её головы посыпались белокурые пряди, а трусики и бюстгальтер сменила форма немецкого офицера времён второй мировой войны. Ещё один удар плетью привёл Жмыхова в ужас: в военном он признал своего начальника.
– Кавари, сабака, где есть твой рабочий план? Где отчёт о проделанный арбайтен?
Роман Куприянович вскочил на ноги, по-холопски поклонился и прикрыл руками интимное место. Ему было ужасно стыдно, что его застали в таком неприглядном виде. Он виновато улыбался и вместо того, чтобы ответить на вопрос, начал громко икать.
– Ты есть плахой работник! – начальник ещё раз ударил Жмыхова.
Дрожь пробежала по телу. Всё вокруг закружилось и поплыло перед глазами; голос офицера табачным дымом таял под потолком. Неимоверная, неподдающаяся контролю обида захлестнула разум. Роман Куприянович, вдруг, вспомнил о своём железном друге, выхватил его из подмышки и…
***
Помахивая облезлыми хвостами, по пыльной дороге бежали две полинявших от времени, а может, выгоревших на июльском солнце собаки. Поглядывая по сторонам, они непринуждённо делились сплетнями, выуженными в подворотнях. Дворняга в простеньком ситцевом платке, высунув пересохший язык, сообщила подруге неприятнейшую для той новость:
– Джульетта Романовна, давеча в Конском переулке твой Мухтар с другими мужиками за сучкой молодой увязался. Бегают, лаются меж собой! А она, бесстыжая, хвост задрала и скалится, проститутка! Ты бы ему сказала, что негоже женатому псу такими делами заниматься. Ведь позорит он тебя на всю округу!
– Ах, Настасья Карповна! Знаю я всё, а поделать ничего не могу – люблю его, паршивца! Прибежал вчера, вся морда разодрана, хвост в репьях, а про меня не забыл – здоровую голяшку приволок! Я весь вечер её грызла, наслаждалась!
Слушая подругу, Настасья Карповна резко выгнулась и, яростно защёлкав зубами, избавилась от пары блох на хвосте.
– Педикулёз замучил! – оправдывалась она. – Мой негодяй подцепил где-то и всю семью наградил! Представляешь?! Кобелина поганый! Хоть на поводке выгуливай! – остановившись и щуря подслеповатые глаза, старая сука залаяла: – Гав… Гаврик! Гаврик! А ну, беги сюда!
Молодой кобелёк в нарядном костюме моряка, выплюнув цигарку, оторвался от своры таких же малолеток. Подбежав, испуганно поджал хвост, исподлобья глядя на мамашу.
– Опять с этой кодлой связался? Ещё раз с папироской поймаю, накажу! Чем по улице с хулиганами шарахаться, лучше бы в цирк сходил. Говорят, там люди дрессированные по верёвкам лазают и на лисапедах катаются! Красота!
Понимая, что наказания нынче не будет, Гаврик оскалился.
– Видел я их уже в прошлом месяце. Сколько можно одно и то же смотреть? Лучше в зоопарк схожу. Там, говорят, негры смешные. Сами чёрные, а ладошки у них розовые, как у белых людей. А ещё смешнее китайцы: маленькие, косые, за горсть риса, что хочешь, сделают!
– Хорошо, ступай в зоопарк. Но чтобы с этими, дворовыми, я тебя больше не видела!
Закончив профилактическую беседу с отпрыском, Настасья Карповна повернулась к подруге.
– Вот так и живём, Джульетта Романовна! Молодёжь! Бьёшься с ней, объясняешь, а-а-а, как об стену горох! Опять, небось, к своим дружкам намылился. Чему он от них научится, жопы сучкам вылизывать?!
Всё сильнее припекало солнце, всё тяжелее становилось дыхание собак. Играя в догонялки, в воздухе носились зелёные мухи.
– Боже, как они восхитительно жужжат! – восторгалась Джульетта Романовна. – Надо бы домой пару штук купить на рынке. Посажу в клетку, пусть по утрам слух радуют! Млею я от их песен!
– Эстетка вы, милая моя! Сразу видно – дворянских кровей!
– Что есть, то есть! – с гордостью подтвердила псина. – У нас в роду даже французский бульдог был! Гулящая моя бабка была, столько кровей в нас намешала! Надо бы к архивариусу сходить, пусть генеалогическое древо составит. Я его на стену повешу, чтоб потомки родословную знали.
– Всё, иссякли силушки. Давай-ка, подружка отдохнём! – предложила Настасья Карповна.
Забежав в тень раскидистого тополя, собаки полакали из лужи и повалились в дорожную пыль.
Высунув языки, они отрывисто дышали, мечтая о ночной прохладе.
Джулька подскочила от выстрела. Громко залаяв, она бросился к кровати. В свете луны, проникающем сквозь тюлевые занавески, она увидела, как по стене тёмной кашицей стекают кошмарные сновидения Романа Куприяновича. Вдыхая пороховую гарь, Джуля протяжно завыла, исполняя для Жмыхова отходную.
