Когда мне было 15 лет, мы с родителями переехали из пригорода в центр нашего города. Для всей семьи это была мечта, особенно для матери, которая сама родилась в большом городе и для которой наш пригород был уж слишком тих.
Мы стали жить в большой квартире в высотном здании в самом центральном районе. Отец работал в инвесторной компании, мать-фотограф тогда сидела дома с моей новорожденной сестрой. Сам я только-только поступил в художественный колледж . Я бредил кино и по выходным, а то и после колледжа, разносил всякие рекламные листовки, чтобы на заработанные деньги ходить на сеансы. Родителям нравилось, что я стараюсь не полагаться на их помощь, хотя они никогда бы мне в ней не отказали. Но если бы я не подрабатывал, все, о чем я сейчас рассказываю, никогда бы не случилось.
Я разносил меню для мексиканских закусочных, рекламу дешевых батареек, ремонта компьютеров и много чего другого. Мне приходилось заходить в разные дома в пределах центра города. Где-то сидели консьержи, и мне приходилось оставлять стопку листовок на их попечение, хотя, скорее всего, они просто отправляли эти меню в корзину. Но были и дома без консьержей, зато с домофоном. С такими я, как правило, вычислял, когда квартиранты начинают возвращаться домой, и проникал в подъезд вместе с ними. Тогда, в 15 лет, я был еще очень робким и терялся, если было нужно звонить в домофон и говорить с кем-то неизвестным.
Один такой дом, где не было консьержа, стоял неподалеку от железнодорожной станции, вблизи в меру шумной дороги, в окружении студенческих общежитий, бизнес-школы и очень старого здания, где некогда селилась пожарная станция. Я уже тогда любил сворачивать во всякие проулки, а здесь уж и велено было иногда повернуть за угол этого дома и пройти по тихой улочке между ним и домом напротив. Я знал, что глядеть в чужие окна некрасиво, но я рос в отца и был уже очень длинным для своих 15 лет. Поэтому я как бы случайно бросал взгляд направо и отмечал, что там, на первом этаже, на подоконнике стоит карликовая пальма, а потом налево и поднимал голову кверху и видел круглый стол и два стула на чьем-то открытом балконе.
Я начал работать разносчиком в ноябре, и вплоть до июня все окна в квартирах были по вечерам закрыты. А потом в июне все изменилось: враз поднялись жалюзи, раздвинулись шторы, окна открылись, и я заметил не только пальму и стулья на балконе, но и кондиционер, и людей на стульях и даже бельгийскую овчарку в окне одной из квартир.
И вот так однажды вечером, когда я свернул в эту улицу, я услышал музыку. У нас дома слушали разную музыку, иногда это был рок или джаз, иногда Штраус или Вивальди. Но той музыки, что я услышал в тот вечер, я никогда раньше не знал.
Я невольно замедлил шаг. Музыка доносилась из квартиры на первом этаже. Я раньше замечал всегда, что в этой квартире на окнах были деревянные жалюзи, но вплоть до этого вечера окна никогда не были открыты настежь. Я видел несколько раз свет в квартире, большую картину на стене, но никогда не замечал жильцов, тем более не слышал никаких звуков. А теперь здесь играла музыка.
Музыка была очень нежная, слегка торжественная, немного грустная, и я впервые в жизни про себя отметил, что в этой музыке был класс. Класс был, конечно, и у Штрауса, но я знал, что слушаю сейчас не классическую музыку. Тогда я не знал композитора, но мне подумалось почему-то, что это вполне могла быть мелодия к фильму. И меня это заинтересовало еще больше, но только тогда я заметил, что я уже не иду, а стою. Рядом со мной был счетчик парковки, и к нему как раз направлялась чернокожая девушка в миниюбке. У меня за спиной прозвучал тихий свист, и я увидел крепко сбитого мужчину, который в следующий момент наградил девушку комплиментом. Я отвлекся, а ту музыку из окна уже сменила другая. Мужчина заигрывал с девушкой в миниюбке; девушка, наверное, краснела. Я ушел.
Я не запомнил наизусть всю мелодию, только несколько нот. Мой отец неплохо разбирался в музыке, и я попытался ему напеть, но он удивленно пожал плечами: такая мелодия была ему неизвестна. Я решил надеяться, что, когда я приду на ту улицу в следующий раз, я снова услышу эту мелодию.
Так оно и случилось, хотя мелодия была другая. На этот раз в мелодии было движение, никакой грусти, вместо этого мне сразу подумалось, что под такую музыку впору было пускаться в авантюры. Мне хотелось послушать, а окно располагалось довольно высоко над тротуаром. Я перебежал с противоположной стороны и встал под окном. Я однажды слышал, как кричит койот, и вот в этой музыке я как будто тоже слышал крик койота, и я представил себе ковбоев, которых до этого я видел только на постерах и в комиксах.
Я стоял и слушал, когда вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я поднял взгляд и увидел в окне квартиры мужчину в белом свитере с воротником под горло. Он с любопытством разглядывал меня, а я, вместо того, чтобы зашагать прочь, смотрел на него в ответ. Наконец, я покраснел, но тут он сказал:
- Привет!
Я смущенно выдавил:
- Добрый вечер...
- Нравится? – спросил он, имея в виду музыку.
Я кивнул.
- Это Эннио Морриконе. Слышал?
- Нет, - почти прошептал я.
Он покачал головой, словно отмечая что-то про себя, после чего спросил:
- Сколько тебе лет?
- Пятнадцать.
- Хороший возраст, - ответил он с какой-то едва уловимой улыбкой и отошел от окна.
Скоро я направился домой. От этого дома до моего было минут двадцать ходу быстрым шагом вдоль канала, но я пошел городом, медленно, по пути повторяя про себя имя композитора. Еще я думал о жильце квартиры. Я заметил, что это был приятной наружности человек, хотя уже не молодой. Все знакомые нашей семьи были очень разговорчивы. Этот человек в белом свитере как будто не хотел произнести лишнего слова. Тогда я еще мало разбирался в людях, мне невдомек было, почему некоторые могут трещать без умолку, а из других слова было не вытянуть. И он почему-то назвал мой возраст «хорошим». Я наслышан был о всяких жутких историях, хотя мне смутно казалось, что к этому жильцу они не имеют отношения.
Когда дома я спросил отца о Морриконе, он удовлетворенно закивал: это был очень известный и прекрасный композитор. И, оказалось, он сочинял музыку к фильмам, хотя дома у нас ни одного такого фильма не было. Тут подключилась мама, и выяснилось, что Морриконе, действительно, писал музыку к вестернам. А вестерны, объяснил отец, снимали Джон Форд и Серджио Леоне, но Морриконе писал музыку как раз к вестернам Леоне. И не только к вестернам: родители несколько минут пытались вспомнить название «того фильма с Де Ниро» и выбирали между «Однажды в Америке» и «Однажды в Нью-Йорке». В конце концов, выяснилось, что фильм назывался «Однажды в Америке», и отец дал мне денег, чтобы я купил диск.
Я купил диск уже на следующий день, и радости и изумлению моим не было предела, когда с экрана зазвучала та грустная, слегка торжественная, нежная мелодия, которую я впервые услышал из окна квартиры на первом этаже. Я зачарованно следил за сюжетом, за игрой актеров, в режиссуре я тогда еще ничего не понимал, но ощущал как-то, что смотрю что-то по-настоящему великое. Я прокручивал фрагменты по несколько раз, а грустная нежная мелодия, и та актриса с красивыми глазами очень долго не покидали мое воображение. Что-то произошло, и тогда я еще не знал, что именно это было. Но в какой-то момент в голове пронеслась мысль, что я никогда не буду смотреть кино, как прежде, - хотя я совершенно не представлял, как иначе можно его смотреть.
Я стал реже заходить на ту улицу, потому что теперь старался быстрее управиться с разносами и торопился домой, смотреть фильмы. Родители поощряли мой интерес, особенно мама, иногда смотревшая их вместе со мной. Фотограф, она отмечала вещи, о которых я даже не подозревал. Она рассказывала мне о кадре, о цвете и музыке, с ней я учился видеть детали.
Наступил сентябрь и новый учебный год. Были задания, а я еще стал брать диски напрокат. Заходить на ту улицу вовсе не оставалось времени, к тому же я посмотрел уже несколько вестернов Леоне, в одном из которых звучала та самая тема с криками койотов.
Но я продолжал разносить рекламные листовки. В один вечер в середине октября я долго топтался под вязом напротив подъезда того самого дома. Как назло, в подъезд никто не шел. Несколько жильцов уже знали меня и впускали с улыбкой, но сейчас все они как будто уже были дома, или в отъезде, или все еще оставались на работе. Пошел дождь. И тогда я впервые решился позвонить в домофон.
Я нажал кнопку вызова, а потом наугад ткнул в кнопку с цифрой «1». Последовала пауза, трубку сняли, и я услышал:
- Вы разносчик?
- Да, - ответил я, даже не успев удивиться.
- Сейчас, - и дверь открылась.
От входной двери вел наверх ряд ступеней, а потом была дверь с кодовым замком. Как только я поднялся, дверь открылась, и я увидел того самого человека, благодаря кому несколько месяцев назад я открыл Эннио Морриконе и большое кино.
- Привет, - сказал он, впуская меня и улыбнувшись.
- Добрый вечер, - ответил я смущенно, направляясь к почтовым ящикам.
А жилец, кажется, вовсе не собирался уходить. Сегодня на нем были джинсы и рубашка, и я почему-то подумал о Клинте Иствуде.
- Ты после учебы их разносишь?
- Да, - сказал я, рассовывая листовки по почтовым ящикам.
- И что ты там раскладываешь?
- Меню. Есть еще ваучер фирмы по ремонту компьютеров.
- Ты сам по этим листовкам куда-нибудь ходил?
- Неа, - я улыбнулся, потому что понял неожиданно, что никогда не обращал внимания на все эти рекламные предложения.
Он тоже улыбнулся, и я подумал, что у него доброе лицо.
- Ты вообще смотришь, что тебе дают?
- Нет, - пожал я плечами, - дают – я разношу, деньги получаю.
- А деньги зачем тебе?
- Кино смотреть, - я почему-то засмущался. Зато мужчина вдруг оживился:
- Кино? – спросил он с явным интересом. – И что ты смотришь?
- Ну, вот вчера смотрел «За пригоршню долларов».
Он хмыкнул и покачал головой.
- Неплохо. А почему этот фильм? Тебе вестерны нравятся?
- Мне нравится кино, - ответил я. Листовки закончились, и мы сейчас стояли с ним и просто разглядывали друг друга. И тогда он шире открыл дверь в свой тамбур и жестом пригласил меня:
- Заходи.
Конечно, я знал, что совсем не знаком с этим человеком, и идти к нему в квартиру могло быть опасно. Но внутренний голос прошептал мне, что человек, слушавший при открытом окне Эннио Морриконе, вряд ли может быть способен на что-то плохое.
Коридор был очень маленьким, а человек сразу указал мне пройти в гостиную.
- Это ваша квартира? – спросил я.
- Да, моя, - ответил он. – Садись, я сделаю чай.
Он ушел в кухню и включил чайник, а я постарался как можно быстрее осмотреться, чтобы потом не оглядываться по сторонам. В комнате стояли несколько книжных шкафов, еще был шкаф с CD и еще один - с DVD-дисками. Был там обеденный стол, небольшой компьютерный столик, торшер у дивана, несколько картин на стенах, два бра, люстра, и я заметил еще, что вид из окна напоминал чем-то экран телевизора, как если бы телевизор был открытой коробкой. Из окна этой квартиры я смотрел на улицу, по которой я прежде неоднократно ходил, и она казалась мне еще более особенной.
Мужчина приготовил чай. Я пил свой с сахаром, он – без. Некоторое время мы молчали, потом он спросил:
- Ты давно здесь живешь?
- С рождения, - ответил я, - только раньше мы в пригороде жили, а теперь в центре.
- Хорошо, - кивнул он. – Нравится город?
- Очень.
- Мне тоже.
- А вы тоже здесь родились?
- Нет. Я много где жил, но вот последние три года я здесь.
Он свободно переводил взгляд по комнате, когда говорил, смотрел мне прямо в глаза, но я заметил, что он все время, хоть на долю секунды, задерживает взгляд на полке шкафа напротив. Я решил усесться поудобнее, потому что меня раздирало от любопытства, а слишком явно следовать за его взглядом мне не хотелось.
Он заметил мой маневр и понял, что я обнаружил движение его глаз, и стал неотрывно смотреть на меня. Мне было неловко, в голове мелькнула мысль, что я вторгся куда-то, где мне не было места.
- Ты в колледже? – спросил он, по-прежнему не сводя с меня глаз.
- Да. В колледже искусств. Уже второй год.
- Я понял. А что будет после колледжа?
- Не знаю еще, - я пил чай под его пристальным взглядом.
- Но тебе же нравится кино?
- Ну да...
- Так, может, киноинститут?
- Может быть, я еще не думал.
- Ну, будет время подумать, - сказал он, и отвел от меня взгляд. Я облегченно вздохнул.
– Вот у меня здесь где-то была одна книга о кино, - продолжил он, вставая с дивана и направляясь к шкафу напротив, - найти бы ее только. Иди сюда, - позвал он меня.
Я немного волновался: это был тот самый шкаф. Я подошел и встал рядом с ним. Я был лишь немного ниже его, притом что он определенно был втрое старше. Он рассматривал полки, ища книгу. Я тоже смотрел на корешки. Там были имена Делёза, Барта, Годара, еще какие-то. Несколько лет спустя я много узнал об этих людях. Но тогда эти имена еще ничего мне не говорили.
- Вот, хорошее начало, - сказал он, снимая с полки толстенный том с заголовком «1001 фильм, который надо посмотреть в этой жизни». – Жизнь у тебя, несомненно, долгая, увидишь не одну тысячу фильмов, но начать можно с этих. – И улыбнулся, пристально глядя на меня.
Годы спустя я включил эту сцену в один из своих фильмов. Я не знаю, выглядел ли я так же, как мой экранный герой, но, думаю, мы оба странно себя вели: нам обоим хотелось взять книгу из рук так, чтобы успеть-таки бросить взгляд на полку, где, как мы уже поняли, стояла фотография девушки. И мне пришла в голову замечательная идея.
Я чуть не уронил книгу; и, в попытке ее подхватить, зацепился-таки взглядом за фотографию.
Долгое время я не знал, как звали девушку, но мне тогда подумалось, что ее могли звать Дебора. Едва я ее увидел, у меня в голове тут же зазвучала тема Деборы из «Однажды в Америке». Девушка улыбалась, ее огромные темные глаза сияли, и я просто не смог оторваться, так и продолжал смотреть.
- Она красивая, правда? – по-прежнему улыбаясь, спросил хозяин квартиры.
- Очень, - пробормотал я. – Неудивительно, что вы на нее все время смотрите.
- Да, это верно. Я на нее все время смотрю, здесь много ее фотографий.
- Это ваша жена?
Он мотнул головой:
- Моя возлюбленная. Мы вместе, но всегда порознь. – Он сделал какой-то странный жест: то ли хотел сказать, что это в порядке вещей, то ли что он не знает, как быть.
Он предложил мне еще чаю, я не отказался. Мы говорили о кино, о живописи, о путешествиях. Поняв, что я еще не так много знаю, он ловко обходил вопросы о себе, и я так тогда и не понял, в чьей комнате я сидел. Но потом возникла пауза, когда он снова остановил взгляд на ней, и тогда я все-таки спросил:
- Извините... она жива?
- Да, конечно! – отозвался он.
- И далеко она живет?
- Далеко.
- Вы видитесь?
Он сложил руки на груди, словно закрываясь от вопросов:
- Ну, сейчас другое время, легко увидеть друг друга, даже если живешь в разных концах света.
- А почему вы вместе не живете? Вам разве не хочется, если вы ее любите?
- Хочется. Просто есть и какие-то другие вещи. В твои годы кажется, что все в мире просто. Это хороший возраст, я тоже так думал тогда. Но время проходит... и что-то меняется. Не знаю, как объяснить. Начинаешь думать: «А вынесет она твои выходки? А если она окажется вовсе не такой хорошей?» Всякое же бывает.
- А она хорошая?
- Очень! Самая лучшая, - он смущенно отвел глаза.
Возникла пауза; за окном проехала полицейская машина. Потом он продолжил:
- Я знаю, я сам себе противоречу. Наверное, надо решиться на что-то. Просто... я давно уже ничего такого не делал. Потерял привычку. С другой стороны, с ней нелегко, там или все, или ничего. Не то что она какая-то сумасбродная, а просто человек живет полным сердцем...
И тут он как-то просиял и начал рассказывать:
- Когда я только ее узнал, я вначале не мог понять: как она все это может? Это невероятная женщина! Иногда мне хотелось сделать что угодно, лишь бы убедиться, что она не совсем такая, какой я ее вижу. И... представляешь, ничего не вышло! Я не устаю убеждаться в том, что она действительно такая, какая есть, что она действительно все это знает, может. Я впервые тогда реально почувствовал себя униженным, но при этом счастливым. Я чувствовал, что столько не знал и не умел, а она так верила в меня... И, главное, не хотела верить, что я вовсе не так хорош. Понимаешь теперь? Я знаю, что она никогда не даст мне почувствовать, что разочарована. Но, Господи, она же будет это знать, и как ей будет тяжело!
- Может, вам просто все это кажется? Ну, что вы плохой, или что она так высоко о вас думает?
Он как-то посерьезнел.
- Нет, я хотел сказать, может, она просто верит, что вы можете быть лучше? То есть она знает, что...
- Да, я иногда говорю себе это. Знаешь, это все возраст, наверное. Не зря же говорят, что все великое человек совершает в молодости. Наверное, это я не верю, что могу быть таким, в какого верит она.
- А я думаю, что можете! – брякнул я.
Он тихо засмеялся, но отвернулся к окну, закрыв ладонью лицо.
- Представляешь, - продолжил он, - я вчера почти собрался ей сказать, что приеду... и не сказал. А ведь надо ехать, да? – и взглянул на меня так, словно я должен был сказать последнее слово во всей этой истории.
Я ушел от этого странного, красивого человека в девять вечера, еще с двумя книжками и коллекцией фильмов Феллини. Мы договорились, что книги я оставлю себе, а фильмы верну. И через месяц, когда я выучил наизусть «Амаркорд» и «Восемь с половиной», я пошел вечером снова на ту же улицу и позвонил в домофон. Никто не открыл. Я звонил и звонил, но ответа не было. У меня появилось подозрение, и я отправился в переулок его проверить. Жалюзи на обоих окнах были опущены, везде было темно. Я закричал:
- Я принес Феллини, сэр!
Вместо ответа открылась створка окна в соседней квартире, и девушка-пакистанка, с копной черных волос и жирно подведенными глазами, высунулась наружу:
- Этот господин уехал неделю назад, - с акцентом объяснила она. – Возможно, он еще приедет, потому что квартиру продают, но он не сказал, когда. – Она заметила у меня в руках коробку с дисками. - А вам он оставлял фильмы, да?
Я кивнул.
- Он сказал, чтобы вы их оставили у себя. И передавал привет.
- А куда он уехал?
- Без понятия, - девушка покачала головой. – Похоже, просто собрался и уехал.
И я побрел домой. Не скрою, я надеялся, что приобрету в этом человеке друга, но он исчез так же неожиданно, как и появился. Годами я помнил, как впервые увидел его в окне, одетым в белый свитер, и то выражение лица, с которым он спросил меня, нужно ли ему уезжать к своей возлюбленной. Коллекция Феллини была неоднократно пересмотрена за все время, что я учился на факультете искусств. И лишь случайно потом я обнаружил из фотографий в каких-то публикациях, что стал свидетелем драмы очень известного художника. Но я не смог узнать продолжение истории, встретились ли они. Молодая женщина, которая была не Дебора, носила более мягкое имя, была вполне достойна его восхищения, однако о ее частной жизни знали очень немногие и очень мало. Зато я все чаще читал о своем случайном знакомом, который теперь буквально колесил по всему земному шару. Даже не зная развязки, я все-таки радовался за него. Мало-помалу, встречая и узнавая все больше людей, я стал вспоминать об этой истории все реже, и юношеские впечатления поблекли.
Прошло лет десять. Я оказался в Берлине на кинофестивале и случайно узнал, что «Дебора» здесь проездом. Никто толком не мог сказать, где она остановилась, будет ли присутствовать на показах, кто-то утверждал, что она в Берлине не одна. Впервые за долгое время перед моими глазами снова встал тот вечер в городе моего детства, когда я слушал монолог человека, который, как я потом понял, боялся не оправдать свою собственную надежду на счастье. К этому моменту я сам успел побывать на его месте и вполне разделял все опасения, хотя мне, юнцу, было куда проще.
Это случилось в последний день фестиваля. Я курил со знакомыми кинокритиками на улице, когда один из них прошептал, кивая куда-то вправо:
- А вот и дорогая гостья.
И мы все, как один, повернулись в том же направлении, - как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Дебора» выходит из подъезда нашего кинотеатра и направляется к человеку, которого я знал лучше всех в этой группе.
- Хорошая пара, - заметила итальянка. – Это правда, говорят, что они очень долго не решались...?
- Да их сам черт не поймет! – засмеялся Майк, мой соотечественник. – Если правда то, что я слышал, то это просто сюжет для романа. Якобы они жили чуть ли не в разных странах, при этом никто, кроме них, никогда ничего не знал. И так чуть ли не пять лет, или больше.
Итальянка покачала головой:
- Странные люди. Но талантливые.
- Оттого и все не как у людей! – воскликнул Майк.
Я курил молча. Мы вместе смотрели, как они прощаются с директором, как он обнимает ее за плечи, как они садятся в машину и уезжают.
- Ой, она его обняла в машине! – умиленно заверещала итальянка. – Надо написать в Твиттере!
Пока она писала, Майк вдруг спросил меня:
- Слушай, Крис, а ведь он жил какое-то время в твоем городе, помнишь, мы читали? И у тебя еще была та коллекция Феллини... это не он тебе ее дал?
- С какой стати он бы мне ее дал, если я с ним незнаком? – ответил я, туша сигарету.
- Ну... так... мало ли, - затянулся Майк, - мир тесен все-таки.
Я пожал плечами. И ответил так, как в той комнате, когда от меня зависело все сущее:
- Ну да.
август 2008 г.
