Рыбкин сделал все необходимое.
Сперва он выпил таблетку.
Потом долго брился и выбирал рубашку – которая посвежее, понаряднее – хотя знал, что старается зря, потому что Митя его все равно не увидит. С тех пор как Рыбкина официально признали печальным, он больше не мог посещать сына в открытой беседке – только «созерцать» его отчужденное существование через стекло.
Перед выходом он проверил, не забыл ли документы (родительские права, справку из центра душевного благополучия), и задержался на минуту перед зеркалом, примеряя улыбку. Плюнул и пошел так, без улыбки.
«Опять облака разогнали и радугу поставили», – антигосударственно думал Рыбкин, влачась к остановке. Ему нравилось чувствовать себя носителем крамольной мысли, хотя он понимал: это мелкая ноша. Исчезающе мелкая. Тьфу, а не ноша. Ничтожество и невесомость. И он чувствовал себя носителем невесомости, формой воздуха, слишком холодного, чтобы подняться над землей — в элизейскую высоту, где державно плыли праздничные дирижабли, сверкая и туманясь в солнечном огне. Над домами висел зеркальный шар рекламного термостата с самодовольной надписью: «Только горячиий может взлететь!», и Рыбкин, как это с ним часто бывало, испытал сокровенную зависть непонятно к кому: то ли к какому-то другому Рыбкину, которым он не стал, то ли ко всему миру, который знал о себе что-то заповедное, тайное, но молчал и кричал о другом, очевидном, ликовал, обещал, сулил, предлагал какое-то общедоступное, одобренное гостом и минздравом, дистиллированное счастье.
За поворотом показалась маршрутка – она въехала на легких колесиках в дырявую быстробегущую тень, исхлестала себя отражением ветвей и нехотя докатилась до самого отдаленного столба – очередь качнулась, женщины пустились наперегонки друг с другом, колебля воздух ягодицами. Мужчины же нарочно медлили и загораживали. Рыбкин тоже как бы никуда не торопился, деликатничал и презрительно думал: не влезу – поеду на следующей. Влез. «Поехали!» -- крикнул кто-то из задних рядов, водитель разогнался, включил радио, грянул веселый марш: «Надо! Надо! Надо нам, ребята!..»
«Жизнь красивую прожить!» – взревел шофер, перекрывая луженой глоткой музыку, и подмигнул в зеркало заднего вида пассажирам. Народ в маршрутке приосанился, подобрался, как перед телекамерами, и вразнобой подхватил: «Надо! Что-то! Важное, ребята! В этой жизни совершить!»
«Сама собою жизнь ведь не построится, вода под камушек не потечёт» -- доверительным сопрано сообщила азиатская женщина в оранжевом жилете.
«Нам на достигнутом не успокоиться! И не снижать души своей полёт!» -- взвизгнул искренним, ломающимся тенором курсант воздухоплавательного училища, алея нежными ушами.
«Надо! Надо! Надо нам, ребята!...» -- хором подхватили припев все пассажиры, раскачиваясь, волнуясь и хохоча, будто русалки на Иванов день.
Один только Рыбкин сидел, молчал и очезрел, как сыч в дупле.
«И вот все у тебя, Рыбкин, так! – бывало, выговаривал ему по-отечески Лезга, редактор отдела прозы журнала «Высь», возвращая очередную рукопись. – Все с подвывертом, с фигой в кармане. Кто населяет твои рассказы? Грустные организмы. Нет в тебе, Рыбкин, роевого сознания, животворящей социальной любви – только жалость, суета и томление духа. А ты вынь-то, вынь кукиш из-за пазухи, ты протяни руку обществу! Ты сердце людям открой! Ты опиши всю эту кипучую машинерию жизни! Ты ведь можешь, можешь ведь, чертяка ты эдакий! Чем ты хуже Стрибогина или, прости господи, Ярцевой?». Рыбкин всякий раз недоумевал, почему Лезга разговаривает с ним как с идиотом. «Хотя чему тут удивляться? – удивлялся Рыбкин. – Добропорядочный, простодушный, искренний дурак, он ведь и правда считает, что я могу – а почему бы и нет, чем я хуже его плодовитых креатур, всех этих белебень, стрибогиных и ярцевых, борзописцев от чистого сердца, акынов коллективного разума, рупоров, песняров и витий – почему бы и нет?» И Рыбкин мечтательно увидел себя: в угаре вдохновения – или нет, не в угаре, не надо в угаре – с печатью светлой мысли на челе, светлой и радостной, да! – он весь – энтузиазм и воодушевление, и перо его летит, летит, как дракон, летит и огнедышит, и на лету испекает духовную пищу для нации: романы, новеллы, очерки, эссе, просветительные брошюры, статьи-мотиваторы – они сыплются, сыплются на землю, устилают всю поверхность, и с высоты полета Рыбкин обозревает еще дымящиеся заглавия: «Воздушная инженерия и дзен», «Бессмертный атом», «Полимер живородящий», «12 бесед с андроидом-страстотерпцем о счастье», «Пламя жизни моей», «Пути миграции золотых рыбок», «Сачок удачи», «Гносеология чуда или как сбываются мечты», «Уроки эвдемонии», «Блаженство – норма жизни», «Райский труд в алебастровых шахтах», «22 способа поднять настроение или АНТИ-ТУЧКИ», «Самоучитель по прыжкам выше головы», «Технические характеристики телепортационного онагра по запуску в Светлое Будущее», «Судьба – своими руками!», «Юность бурливая, здравствуй!»…
«Таблетка начала действовать», -- сообразил Рыбкин. Маршрутка пела:
А мы работаем, пускай устали мы,
Но от усталости никто не хмур!
Под вечер солнышку мы скажем на небе:
Не уходило б ты на перекур!
Солнце на каждом повороте машины ворочалось в людской тесноте, тяжело пылая на дюралевой фурнитуре, вспыхивая на металлических ручках, замках и петлях, горело внутри поющих ртов, высвечивая розовый эпителий и пломбы, светило сквозь мякоть щек, сквозь хрящи ушей, сквозь трепетную сеть кровеносных сосудов, сквозь перламутр жировой клетчатки… Рыбкин ощутил чужую телесность вокруг, лица поющих казались ему странно голыми, а сам он себе – как одетый в бане. «Это потому, что я не принимаю в них участия… Если б я пел вместе со всеми, я бы не видел… – он закрыл глаза. – Да! Нет в тебе, Рыбкин, роевого сознания, нет… Чего нет, того нет. Зато сколько в тебе доброты! Сколько в тебе доброты и терпимости! Особенно терпимости. Ты не человек, а просто дом терпимости…»
На площади трех вокзалов он сошел, взял билет до станции Детский Город и отправился на посадку. У перрона уже стоял маглев-экспресс цвета синего льда, по всей длине протянутый ослепительной лентой солнечного света. Нарядная толпа роилась на платформе и медленно заполняла поезд. Рыбкин занял свое место, порадовался, что у окна, и сквозь собственное отражение в стекле увидел Варю в голубом незнакомом плаще – но тотчас понял, что обознался: их родительские дни не совпадали, а других общих маршрутов не было, – и когда женщина прошла в вагон и устроилась напротив, он с облегчением и разочарованием удостоверился в своей ошибке. Ничего общего, никакого сходства. И хватит думать о ней и ждать. Он надел наушники голосовой газеты и включил новости культуры.
«…Иногда можно услышать вопрос: нужно ли Национальному Комитету Душевного Благополучия заниматься мелочами – тратить время на критику минус-витального искусства. Пусть этим занимаются ведомственные психиатры.
В такого рода вопросах звучит непонимание роли этих явлений в идеологических диверсиях против нашего Общества Счастья и особенно молодежи. Ведь при их помощи пытаются расшатать принципы оптимистического витализма в литературе и искусстве. Открыто это сделать невозможно, поэтому выступают под прикрытием. В так называемых гиперпатических картинах нет образов людей, которым хотелось бы подражать в борьбе за счастье народа, в борьбе за витализм, по пути которых хотелось бы идти. Это изображние заменено аномальной сенсорикой и болезненной рефлексией, затушевывающей духовную борьбу оптимизма против пессимизма.
Появились творения, проникнутые духом эскапизма и упадничества, застывшие на позициях, в естественных складках местности, в неестественных позах, за бортом передового, и хочется спросить исподволь, тихой сапой, с дистанционным целеуказанием, хотя ни для кого давно не секрет прятать голову в песок и эстетство, икусство ради искусства. Нет и не может быть! Такого рода, с позволения сказать, поэты не желают идти в ногу и наносят большой вред ходьбе, и наносят песок весной, когда время окапывать деревья, деревья стоят все в цвету, такая поза не может не вызывать удивления. Скажем дружное нет! Нет и еще раз нет. Нет нам пристанища и негде согреться. И если нам, с позволения сказать, возразят, мы решительно промолчим. Необходимо, однако, признать. Наша словобоязнь обратима. Организм нашей строчной речи способен вырабатывать антитела поэзии, доверимся же этому сопротивлению и возглавим его. Все остальное не имеет значения. Потому что когда мы войдем в этот сад, мы войдем в этот сад весной, когда дачники жгут костры, бросая в огонь прошлогодние листья, мертвые сучья и ветошь, ночью был ливень, жизнь пахнет остро: дым и вода, парное мясо земли, молодая кора, кипение древесных соков, свежая краска на скамейках, осторожно, Митя, прилипнешь. Не бойся, папа, это специальная краска, у нее особая кристаллическая решетка, смотри. Я ничего не вижу. Потому что ты неправильно смотришь, ты смотришь из решетки, а надо сквозь, давай я тебя научу, вот как надо, видишь? Не вижу, Митя, ничего не вижу. А ты открой глаза. Открой глаза, эй! Эй! Проснитесь, папаша! Конечная!»
Рыбкина тряс проводник и весело кричал ему прямо в лицо: «Приехали!»
Как и было сказано во сне, здесь уже наступила весна, и при входе в сад он увидел несколько новых пересаженных яблонь, стволы которых были обернуты мхом и рогожей. День стоял пасмурный, светлый, высокий, исполненный в красках, звуках и запахах какой-то беззащитной обыкновенности, какой-то простой детской мысли, которую Рыбкин жадно ловил и все никак не мог уловить. В сквозной глубине сада рабочие белили деревья и обрезали ветки, слышались их негромкие голоса и щелчки секатора.
Рыбкин вступил в аллею, еще голую, только ожидавшую листьев. Все вокруг него стояло безоружно и открыто, все как бы доверяло ему свое спокойное кроткое знание, сквозь которое можно было только идти и дышать – затаив в себе всякое чувство – всякое чувство вязло в самом себе, искало себя, называло, говорило: я печаль, я восторг, я удивление, я тайна… Но красота этих слов, этих чувств, казалось, разрушает и тайну, и печаль… и саму красоту.
За садом толпились крыши и башенки Детского Города, на высоком холме белело глазное яблоко обсерватории с заведенным вверх зрачком-телескопом – словно упало с неба и теперь вглядывалось туда, ища свое родное место. На другом холме, пониже, раскинулся сосновый парк, над верхушками деревьев виднелось колесо обозрения. Там, среди холмов, под голубиными крыльями, под черепичными кровлями, под шатрами планетариев возделывается новая жизнь, там под чутким вниманием специалистов по охране душевного благополучия растет иное поколение – счастливые дети счастливого общества, свободного от неопределенной тоски по неопределенному, от всего что зыблется в никакой стороне, от словобоязни, от стыда за ошибки, от ошибок, от горести запретных желаний, там ничто не сокрушит твое сердце, никто не скажет тебе «уныние – тяжкий грех», потому что там нет уныния, никто не отравит тебя сомнением: нет, Митя, так не бывает, это неправда. – А как бывает? И что правда? – спросишь ты, вернее, не спросишь. Вот послушай, я тебе расскажу.
Повседневные звуки, неловкие движения, заскорузлые мелочи быта, междометия человеческой жизни. Негромкие голоса, щелчки секатора. Крики ворон. Запах садового вара: смола, канифоль, топленое сало, древесная зола. Запах вареного белья, проутюженной пыли. Запах гудрона, черный, горячий дух новостройки. Треск гравия под велосипедным колесом. Гудок тепловоза. Запах креозота – железнодорожная насыпь, сирень, разрезанный поездом кот, бредущий к горизонту обходчик. Звяканье велосипедного звонка на ухабах. Рукоятки руля, ободранные до черного пористого мяса, до металлической кости. Гаечный ключ в промасленных пеленах, грязные руки, корки на коленях. Запах сырого цемента, подмытой глины и камышовой прели, рыбий воздух близкой реки. Кусок карбида, шипящий в луже, исходящий белым вонючим паром. Карбид воровали на стройке, чтобы запускать в космос консервные банки, но я не могу выдать тайной инструкции, иначе меня лишат последних родительских прав, – и не спрашивай зачем нужны пистоны, или как сделать бомбу из селитры и сахарной пудры, или сорвать урок математики с помощью дымовой шашки… Или настрогать спичечных головок, плотно забить серой гильзу, вставить фитиль и поджечь. Но не всегда стреляло или стреляло не туда, и однажды Леньке Карповичу выбило глаз. Через десять лет я встретил его в чужом большом здании, он работал полотером, на месте его левого глаза не было ничего, впалая кожа сшитых век, а правым ярко-зеленым он меня не узнал, и я поспешил прочь по коридору, боясь, что он передумает и окликнет, что начнет расспрашивать: как ты, где? – и придется рассказывать о себе, о том, как я счастлив – ведь тогда я был счастлив. Почти как в детстве, но по-другому, по-новому. Это новое счастье болело как голый нерв на сквозняке, ты меня спросишь: как такое может быть, как может счастье болеть, может, это не счастье? – в том-то и дело, но об этом мне запрещено с тобой говорить, это противозаконно, это хуже, чем выдать рецепт жестяной ракеты и бумажной бомбы…
Он не заметил, как оказался у ворот Детского Города. Охранник молча, с отстраненным интересом скользил по нему взглядом, пока Рыбкин копался в караманах и вместо документов каждый раз доставал что-то другое. Наконец нашел, отдал, охранник кивнул, поправил наушник с микрофоном и стал медленно, задумчиво читать: «Рыбкин. Иван Сергеевич. 44 года. Разведен. Биологические дети: Рыбкин Дмитрий Иванович. 12 лет. Родительские права: категория три, созерцатель. Статус: печальный. Терапия: по формуле А-4. Последняя дата аттестации: двадцать третьего…» – Рыбкин стоял, заложив руки за спину, и пинал носком ботинка какой-то камешек, а сам уже был далеко: без рутины и заминок, шагнув на двадцать минут вперед, он уже входил в свою камеру одинокого созерцания, в куб серебряного стекла, – и в следующий миг открылись наружные створы, явив: аккуратный дворик, белую скамейку, дорожку из камней, между которыми еле-еле зеленела новая трава, и по дорожке идущего Митю.
