Наезд

***
Ранней осенью, когда жатва уже завершилась, установились дни по-особенному ласковые. Почва еще хранила благодатное тепло, а степная даль как в летнюю пору дышала синью и дрожала в текучей пелене марева. Зато зной перестал докучать пахарю. Растворился в сырой прохладе, что каждый вечер подымалась из перелогов да яров. До настоящих холодов, промозглого ветра и дождей было далеко. По утрам на востоке полыхала зорька, румяная, словно девица. Ночами темный небосвод помаргивал мириадами далеких и близких звезд. И был при этом столь подвижен, столь переменчив, что казалось, там, в неведомых высотах, он то и дело ворочается, тяжко вздыхает, тревожась одному лишь ему знакомой томной грустью.
Поля, затянутые сизым туманом, отдыхали. По стерне были разбросаны аккуратно скатанные скирды, сиявшие в дневном свету, точно золотые слитки. На придорожном бурьяне да на нескошенных, вызревающих колосьях повисали космы тенет, а легкий ветерок, пробегая мимо, тревожил их, шевелил и увлекал за собою. Во фруктовых садах ветви яблонь и груш клонились к земле, огруженные плодами. Пышно цветущий золотарник выжелтил луга и разогреваясь к вечеру под лучами щедрого на жар солнца насыщал воздух медвяным ароматом.
Зато лес помрачнел и обмер. В пущах стало тихо. Только, нет-нет, да скакнет от дерева к дереву тревожный птичий писк. А иногда заревет в дебрях лось, сражаясь за лосиху с другим самцом. Столкнутся рогами противники, и эхом разойдется по пуще гуд.
Безмолвствовали и болота, полукольцом стеснившие Стрижец и его предместья. Сладкое дыхание ранней осени сюда едва долетало.  Дорога к замку пролегла сквозь места гиблые. Человеку неискушенному и с ландшафтом незнакомому проехать по ним живым-здоровым не представлялось возможным. Немалую опасность для путника имели разросшиеся на трясине обширные чащобы, кишевшие яростным зверьем и разбойными ватагами. Посему каждому, кто желал посетить грозную приграничную твердыню, надлежало хорошенько подготовиться к путешествию  - вооружиться и подыскать в ближнем хуторке провожатого среди бывалых охотников.
***
Замок Стрижец был королевским приграничным владением, форпостом, одной из охранных крепостец, что цепью растянулись вдоль границы между Гаярским княжеством и Священной Империей, где правили монахи-рыцари. Жизнь в замке текла отнюдь не безмятежная, как оно на границе обычно и случается. Еще королем Лиссотою огромный кус заболоченной земли отдан был в ленное владение иноземному рыцарю Адаму Ревере. Несмотря на свое заморское происхождение воин сей почел за честь присягнуть в верности гаярским князьям, и до конца жизни прослужил под их знаменами, весьма отличившись в сражениях былых времен.
Отстроив могучий замок на реке Ласточке, которая питала широко разлившимися водами окрестные болота, Ревера превратил эти места в свое родовое гнездо. И с момента поселения в них стал грозой всякого беззаконника. От его секиры погибали разбойничьи шайки, что время от времени заводясь в пущах принимались грабить и резать бортников, смолокуров, да углежогов. Если спесивые имперские бароны, заступив границу, смели палить фольварки и угонять в свои владения невольников, рыцарь недолго думая совершал на их замки ответные наезды. Огнем и мечом карал он обидчиков, отбивал угнанных крестьян, захватывал богатую добычу и возвращался в родные пределы триумфатором. В гарнизонном войске Реверы охотно служили всяческие забияки и сорванцы, которым ни до чего не было дела, кроме кровавых сеч. А дружественные рыцари соседних земель посылали к Ревере непомерно горячих сыновей, надеясь, что под началом столь опытного и удачливого предводителя юнцы обучатся ратному делу. Надежды отцов обычно оправдывались.
Под стать патриарху рода оказались и сыновья Реверы. Куба Ревера считался одним из самых блестящих рыцарей королевства и состоял в свите государя. До самой смерти этому искусному поединщику так и не довелось повстречаться на ристалище с противником, равным ему по силе и выучке. Яков Ревера прожил всю жизнь в Стрижце. Нрава он был замкнутого и недружелюбного, а с недругами обращался вовсе сурово. Он не довольствовался охраной своих владений от вражеских посягательств, и сам в первую очередь предпочитал всякого учить страху перед Реверами из Стрижца. Нередко случалось так, что под покровом ночи по тайным болотным стежкам пробирался его отряд к замку имперского соседа. Тогда озарялся ночной небосклон багряными отсветами. Застигнутый врасплох городок оглашался воплями ужаса, а по улочкам его в огне и дыму сновали дикие всадники, круша ополоумевших от страха людей. За эту вот лютость да за хищную натуру прозвали Якова Волком с Болот. Прозвание закрепилось и за достойными отца потомками. Когда при дворе или  в походе кто-то встречал рыцаря рода Ревера, то будучи наслышан о славе волчьего логова, именуемого Стрижцом, он дивился, отчего на щите рослого война изображены четыре скромные птички с раздвоенными хвостами, а не триумфально шествующий хищник с червленой пастью.
Ныне здравствующий владетель Стрижца, внук Якова рыцарь Герман Ревера  был известен, как человек более политичный, нежели его грозный дед. В обиду родной край он не давал, но и не пылал дедовской ненавистью по отношению к имперским баронам и командорам пограничных крепостей. Говорили о Германе, в душе его якобы нет места волчьей злобе. Якобы живет в ней дружелюбие простого стрижа…
***
Солнце стало склоняться к западу, и на пролегшую в лесных травах тропу упали длинные тени от елей, которыми поросло Стрижецкое болото. Просторная, хорошо утоптанная тропа лентой вилась по взгорью. Но потом вдруг скатывалась в широкую лощину и в ней совершенно терялась, как теряется ручеек в волнах реки. Кругом, насколько хватало глаз, виднелись лишь кочки, овражки да бочаги, заполненные стоялой водой. Во мхах и папоротниках не удавалось отыскать хоть клочок сухой земли, который бы показал, куда дальше держать путь.
На позелененный дерном пригорок въехал всадник и остановился у края лощины. Конь под ним, направляемый твердой рукой, сначала послушно встал, но затем прянул, принялся фыркать и потрясать гривой. Затхлый мореный воздух ударил ему в ноздри. Седок успокоил коня и зорко всмотрелся вперед, туда, где стеной стояли ели и хлюпало болото.
Он оставался один не долго. В пуще за его спиной гулко раздавался, нарастая, напеваемый хором куплет. Земля задрожала под копытами множества коней, шедших, по-видимому, строем. Через минуту из-за деревьев показались первые конники, а за ними выходили все новые и новые ряды солдат, распевавших веселую строевую песню. Впереди шли закованные в броню рыцари, им во след двигалась довольно большая рота кнехтов численностью около сотни. Кони сгрудились на поляне перед зиявшей внизу лощиной, разъезд остановился, а песня стихла как по команде.  Один из рыцарей, одетый в сверкавшие серебром латы, покрытые от пыли белым плащом, тронул поводья и подъехал к проводнику.
- Ну? Что там? – спросил он.
Проводник повернул к нему загорелое лицо.
- Вот он, ваша милость,  - указал он на лощину, - Жабий Разлог. Через него и поедем.
Породистая, но чересчур вытянутая физиономия рыцаря, вытянулась еще больше. Он с отвращением обратил свой взор на раскинувшееся перед ним болото, звенящее голосами жаб да гнуса, и произнес с нажимом:
- Через него? Ты за дурака меня держишь, Генардрик? Сквозь эту сырь мы не проедем. Под седлами у нас не зайцы какие-нибудь и не белки, а добрые кони.
- Другой дороги в Стрижец нет. Ваша правда, сами бы вы тут не прошли. Застряли бы всем разъездом на первой кочке, а там поминай как звали. Я же вас проведу так, что кони бабок не намочат. Прикажите, чтобы отряд широко по болоту не рассыпался. И лучше бы вашим молодцам глотки не драть. Не то принесет лесная сорока в Стрижец весточку, что наведались в эти края незваные гости. Хозяин замка встретит вас хлебом да солью. Но только я сомневаюсь, что его угощение вам по вкусу придется. 
Сказав это, проводник проворно спустился по земляному склону в лощину и смело тронулся в чащу, забирая немного влево. Под копытами его коня зачавкала слякоть. На взгорье все приказы были моментально отданы. И войны последовали за провожатым. Первым ехал рыцарь в посеребренных латах. Стремя в стремя с ним шел всадник на рослом боевом жеребце вороной масти. Доспехов его не было видно под толстой епанчой, капюшон которой плотно кутал голову, а полы свисали по бокам коня, как попона. Из-под одеяния виднелись лишь железные перчатки, сжимавшие поводья, и продетые в стремена длинноносые сабатоны со шпорами. 
За ними так же по двое следовали латники, тринадцать человек, все в одинаковых белых плащах, украшенных карминно-красной восьмиконечной звездой. Судя по всему, это был охранный эскорт, что обычно сопровождают в путешествиях важных персон. За латниками растянулись в безмолвную цепь отменно вымуштрованные кнехты.
- А что же рыцарь Герман так и прячется за болотами от всего мира? – прервал молчание всадник в серебряных латах. 
- Ну почему же прячется?  - отозвался ехавший впереди проводник, поняв, что с вопросом обращаются к нему. – Жабий Разлог с незапамятных времен раскинулся в этих местах. А то, что по нему пролегает единственный путь к замку, так это не вина рыцаря Германа. Ведь еще его отцы здесь поселились, но в трусости обвинить их никто не смел. Никто не говорил, что, де, хоронятся Реверы за гиблыми топями.
- Чувствую, под водой и грязью тут твердая земля, - снова заговорил рыцарь, - отчего же твой пан не вымостит дорогу?
- Раздумывал он над этим. И уже совсем было приказал осушать топь и камни тесать, но передумал. Недосягаемы Реверы за своим болотом. И хоть нынешний владелец замка не такой лютый, как его пращуры, и врагов у него немного, да только нечего даже этой горстке путь к логову Волка прокладывать. По мощеной дороге убийца проедет, а в трясине заплутает и потонет.
- Разве не может и убийца проводника нанять?
- Кметы из окрестных сел кого попало в Стрижец не поведут. Еще когда носил я меч за рыцарем Германом, имел он привычку засылать в леса дозорные разъезды, чтобы хватали и вешали всякого, кто втихомолку к замку пробирается. Не знаю, до сих ли пор соблюдается тот обычай…
- Мне и моим воинам никакие разъезды не страшны! – гордо воскликнул рыцарь, выпрямляясь в седле. Проводник ничего не ответил, только плетью подогнал коня.
Отряд некоторое время продвигался вперед без единого звука. Конь не фыркал, стремя не звякало, лишь грязь летела из-под копыт, пятная бока скакунов и усеивая брызгами белоснежные плащи всадников.
- Слышал я, что жена хозяина из Стрижца – в родстве с вашим королем,  - на сей раз подал голос рыцарь в епанче.  – Правда ли это?
Проводник обернулся на глухой этот голос.
- Да, - кивнул он, прищуривая серые глаза, казавшиеся слишком светлыми на его обветренном, молодом лице. – Но родство это не кровное. Старшая ее сестра Элена замужем за гаярским князем Сквиром. А князь, как известно, близкий родственник самому государю и дорогой друг рыцарю Герману.
- Тяжко, небось, светской красавице в такой глуши, - из-под капюшона донесся неприятный смешок.  – Томится, небось, голубка в неволе у постылого муженька, сестрицею навязанного …
Проводник покривил губы, будто тон говорившего был ему глубоко противен, но ответ дал сдержанный и вежливый:
- У благородной девицы Марианны недостатка в кавалерах не было. Герман более других пришелся ей по сердцу. Обвенчалась она с избранником, и с той поры с радостью проживает вдали от княжеского двора, в родовом поместье мужа. В дебрях Стрижецкого леса защитой ее чести служит лишь меч Реверы. Но меч этот, скажу я вам, держит богатырская десница.
- Ты как будто расхваливаешь нам своего пана, Генардрик, - вмешался в разговор рыцарь в серебряных латах, - почему в таком случае взялся проводить нас к замку?
- В том у меня своя корысть, - отвечал Генардрик, отводя в сторону рысьи глаза, - Но только Герман – рыцарь от рождения, и доблести у него не отнять.  Не думайте, господа, что собирайтесь посетить стрижа в его гнездышке. В волчье логово вы едите. И как бы ни был добр его нынешний хозяин, клыки на перья он пока не променял.
Выслушав такую речь, рыцарь в серебристых латах искоса глянул на спутника в епанче, но тот даже не шелохнулся. Ехал, держа железной рукой поводья, подобный черной статуе. С этого момента охота беседовать всадников больше не посещала.   
***
Как не широк был Жабий Разлог, но и он наконец закончился. Разъезд благополучно миновал его гиблые топи и вступил в лиственный лес, весь пронизанный золотом косых солнечных лучей. Они пробивались сквозь густое плетение ветвей, подрагивали при трепетании листвы, отчего по замуравевшей земле во все стороны разбегались светлые пятна солнечных зайчиков. Дубы, буки и остролисты росли здесь сводчатыми аллеями, завершавшимися сумрачными арками. Высоко в макушках деревьев деловито стучали дятлы, перекликались сойки, тенькали синицы и гомонил прочий пернатый люд. От гнилой воды и пузырящейся грязи в рощице и следа не осталось, а воздух после ядовитых болотных миазмов казался удивительно чистым, и пьянил так, что голова шла кругом.
- Отсюда и до Стрижца недалеко, ваша милость, - сказал проводник, осаживая коня на одной из просек, - настоятельно рекомендую вам избавиться от кнехтов. Как мы отъедем, пусть движутся за нами на расстоянии шагов двухсот, лицом строго на восток. Лес тут, как видите, сухой и неопасный, заплутать в нем невозможно.
Рыцарь поднял руку и остановил отряд. Он подождал, когда к нему подъедет сотник, командующий наемниками, и обратился к нему с такими словами:
-  Вашим людям, капитан, надлежит отстать от меня и моей свиты. Если в лесу есть дозорные, о которых толковал наш проводник, мы отвлечем на себя их внимание. Как отдалимся на триста шагов – выступайте. Кого встретите в рощице – убивайте без разговоров.  Расставьте людей вдоль опушки, и начинайте действовать, как только услышите мой рог. Все ясно?
Сотник кивнул и отъехал. Дальнейший путь продолжали лишь верховые в полных доспехах, покрытых белыми плащами, да черный всадник на вороном декстрарии.   Их по-прежнему вел молодой проводник. Он удалился на расстояние в три конских крупа, но иногда оборачивался назад и кидал взгляды на рыцаря в посеребренных латах и его мрачного спутника. В такие секунды в рысьих глазах парня вспыхивал странный огонек.
Наконец, на просторной прогалине, окаймленной ежевичником и шиповником, проводник спешился, и громким голосом обратился к деревьям:
- Благородные рыцари из Империи наняли меня проводить их в ваши земли! Сам я, простой охотник, зла в сердце не таю, и с какой миссией они к вам пожаловали, не ведаю!
В грунт у его ног тут же отвесно вонзилась стрела, приказывая парню не двигаться. Он, впрочем, ни о чем подобном не помышлял, а потому остался стоять с поднятыми вверх руками.
Из-за толстого ствола дуба, что рос неподалеку, выехал лучник верхом на рыжем жеребце. За ним в дебрях почувствовалось некое шевеление - из-за других стволов выступали все новые и новые воины.
- Так кого ты к нам привел, простой охотник? – зычно спросил лучник, держа поперек седла небольшой лук.
За проводника хотел дать ответ герольд рыцаря в серебряных латах, но тот остановил его властным жестом и заговорил сам:
- Я Диберт Кикериц, комтур замка Сколь. Эти четырнадцать витязей – сыновья славнейших родов Священной Империи и мой почетный эскорт. Да будет известно тебе, воин, что дело мое к хозяину из Стрижца мирное. Но говорить о нем со слугой я не намерен. Посему веди нас в замок к своему господину. Именем Утренней Звезды с покорностью предаемся в руки твои!   
***
Стрижец был воздвигнут на плоской базальтовой плите, лежащей в самом сердце речного русла. Неведомо, каким чудом попала она на свое место. Не иначе как длань древнего великана зашвырнула исполинскую глыбу в реку. Ласточка спокойно катила вороненые воды вглубь Гаярского Княжества, напевно шептала, плещась у каменной подошвы фортеции, и перекипала белой пеной на редких порогах. Ее болотистая излучина заросла рдестом, метелками очерета и гривастым камышом, что волновался и непрерывно бормотал, тихо сговариваясь с ветром о чем-то тайном. Каменный виадук соединял твердыню с пологим изломистым берегом. И замок покровительственно возносился над речной долиной, весь в ореоле бирюзовых и червонных росблестков низких волн. Короны зубцов венчали его стройные башни. Над иглами шпилей полоскались раздвоенные языки стягов и с пронзительными криками носились стайки стрижей. Шишечки ласточкиных гнезд густо облепили южные стены замка, серо-голубые от покрывавшей их штукатурки.
Перед замком развернулись живописные предместья в кайме покосных лугов. Помимо добротных деревянных хаток, стесненных черными квадратами огородов, здесь виднелись и каменные строения. А вся картина крестьянского быта была столь идиллична, такой чувствовался кругом порядок и спокойствие, что опытный глаз моментально подмечал – о разорительных набегах тут слыхом не слыхивали вот уже не один десяток лет.
Дозорные на замковых стенах видели, как от опушки отделилась крошечная точка – всадник – и начала расти и близиться на глазах. Конь под седоком вытянулся в стрелу, стелясь по лугу в стремительном галопе. Он в мгновение ока достиг порога виадука. Копыта весело зацокали по гладко тесаному камню, простучали по доскам опущенного моста, и гонец въехал на просторный замковый двор, на котором в этот час было людно.
У цейхгауза коптили мазницы и жаровни, а возле них переговаривались и пересмеивались солдаты, сдавшие вахту. Часовые перекликались вверху на башнях. У колодцев стирали белье прачки, а зеворотая детвора возилась тут же. Те, что помельче, купались в расставленных для полоскания корытах, те, что постарше, окунали в них орущих кошек и окатывали водой косматых замковых псов, спущенных с цепей и разомлевших от лени.  Сквозь двор то и дело сновали слуги в ливреях, монахи в серых стихарях, кухарки и поварята в кружевных фартучках и белых колпаках. Над замком стоял беззаботный гвалт. Хозяина в этом гомоне можно было легко отыскать по звучному раскатистому голосу, который имел свойство перекрывать любой шум.
Сейчас он раздавался со стороны цейхгауза. Стоя на плацу, рыцарь Герман, облаченный в рубаху, охотничьи штаны и высокие сапоги сражался на деревянных мечах с сыном. Мальчишке на летнее равноденствие стукнуло шесть лет. Хотя был он для своего возраста довольно росл и крепок, все же прыгал вокруг отца, как козлик, вокруг могучего тура. Рыцарь, знай себе, повертывался к сорванцу, заложив за спину левую руку, поводил правой кистью, отражая его частые удары, и при этом поучительно беседовал с распалившимся от драки сыном.
- Сопишь, Адам, словно в груди у тебя кузнечный мех. А ну, давай поровнее! Вот так-то! А ну, давай бей сюда! Хорошо! А ну, давай еще!...Молодец. Мал еще, оттого и скачешь, Адам. Но пока на это ничего тебе не скажу. Увертывайся от моего меча, глаз с него не спускай. Знай наперед, Адам, истинному рыцарю скакать не подобает, рубить надо с плеча. Вот так-то! Сила в руках должна быть! Ноги расставь пошире, а то равновесие потеряешь, а я тебя сразу по шее, о-па!
- Ай, папка, больно!
- Разве я не предупреждал? Усвой урок и не думай хныкать.
Жена Германа, госпожа Марианна, неизменно присутствовала при всех подобных забавах. Слыша тонкий голосок сына и видя, как тот отчаянно трет ушибленное место, она принималась увещевать мужа нежным альтом, молитвенно складывая при этом свои тонкие ручки:
- Уж ты поосторожней с мальчишкой, свет мой, об одном молю, не покалечь его, родименького.
Рыцарь Герман души в жене не чаял. И теперь услышав ее мольбы, он отбросил прочь деревяшку, схватил в охапку расшалившегося Адама, готового уже опять ринуться на отца, и, подойдя к Марианне с сыном на закорках, рухнул на колени перед нею, как перед святыней.
-  Слова твоего достаточно, сердце мое! – объявил он, прижимая к губам сначала ее прозрачные пальчики, а потом подол белого платья.  – Только слово молви, и мы бросим потеху. Но ты сама глянь, сынок у нас – что уголек из печи. Того и гляди, полыхнет, спалит что-нибудь. Вот я его и стараюсь притушить.
- Знаю-знаю, - кивала белокурой головой Марианна, глядя в лицо мужа смеющимися глазами. «Пойдем драться, папка! Драться пошли!» - верещал Адам, вцепившись обеими пятернями в черные кудри рыцаря.
- Ваша милость, - прервал их гонец, успевший спешиться и отыскавший хозяина как всегда по голосу, - гости к нам.
Герман быстро поднялся, опустил на землю сына, которого мать решительно взяла за руку. Повернулся к гонцу.
- Какие такие гости?
- Гости, - повторил юноша, отдуваясь после скачки, - рыцари- монахи из приграничных комтурий. Целой почетной делегацией к вам пожаловали – пятнадцать верховых. Уже на полпути к замку едут, через полчаса будут здесь.
Рыцарь стер пот со лба широким рукавом.
- Позвать ко мне отца Калеба, - распорядился он, и обернувшись к жене добавил, - А ты, любовь моя, уведи сынишку за стены, поручи служкам. Сама же поскорее возвращайся и проследи, чтобы подали мне сюда кувшин с водой – попить и умыться, а еще куртку – на плечи набросить.
***         
Госпожа Марианна самолично взялась исполнить пожелания мужа. Она вынесла во двор кувшин, сопровождаемая служанкой, которая держала полотенце и куртку для своего господина. Герман напился, попросил жену лить воду ему на руки, и долго умывался, обильно смачивая свежей влагой лицо, шею и волосы.  Затем вытерся холстиной, а когда принимал у служанки верхнюю одежду, глянул на нее, и, обращаясь к жене, лукаво заметил:
- Ты посмотри-ка, Марианка, что делается. Девчушка твоя в невесту вымахала! Да какую! Хороша, аж глазам больно. А я-то думаю, с чего у меня все парни в гарнизоне перебесились - повадились вздыхать да драться. Ни дня без поединка прожить не могут, а как подерутся, так опять вздыхают. Вижу теперь, по кому они бесятся.
Девушка моментально залилась густой краской по уши, закрыла личико рукавом и запищала:
- Скажете тоже, ваша милость! Слушать вас не желаю!
К слову, была она и вправду чудно хороша. Гибкая и тонкая, точно ивовая веточка. Золотисто-рыжие волосы заплетены в косы как у госпожи и уложены короной вокруг легкой головки. С нежной кожи не сходит задорный румянец, а глаза смотрят еще по-детски доверчиво, но так они глубоки, томно-зелены, как лесные озера, что грех в них не утонуть.
Рыцарь добродушно хохотал, застегивая на аграфы бархатную куртку, а мелодичный смех жены ему вторил. Марианна очень любила свою служанку, и почитала ее больше за младшую сестрицу либо дочь. Девушка, звавшаяся Мелиссой, была госпоже землячка и происходила из благородного дома, но осталась сиротой в раннем детстве. Выходя замуж за Реверу шестнадцати лет отроду, девица Марианна прихватила собой в Стрижец и Мелисску, которой в ту пору едва стукнуло десять годочков. Теперь ее любимица заневестилась, расцвела как молодая яблонька.
Если Мелисса была ярка и подвижна, будто солнечный зайчик, то опекунша ее обладала величавой красотой белой лилии. Ветреная девчонка строила глазки всем рыцарям без разбора, но взаимностью одарять никого не спешила, Марианна же полюбила один раз и на всю жизнь. Она ходила по замку, словно прекрасное видение - вытканная из света, грациозная и гордая, сама королева ангелов, а не смертная женщина. И не мудрено, что муж благоговел перед ее редкой неземной красотой. Но больше всего Марианну любили в Стрижце за доброе сердце, материнскую заботу о подданных, за практичный ум и подаренного Герману наследника.
Адам статью, лицом и повадкой выродился в отца. Большой бедокур, только и думал, как помудреней напроказить. Охотно дрался с дворней, задирал ребят постарше себя, за что часто бывал сильно бит, но полезных уроков из драк не выносил, так как помимо задиристости, ему не давали покоя упрямство и гордыня. Ни капли сдержанности и рассудительности от матери Адам не получил, унаследовал только светло-палевую масть, даром что отец его был черен, как жук.    
Вот и сейчас усмотрев за пышным платьем Марианны курносую энергичную рожицу сына, Герман не удивился, зато грозно нахмурил брови.
- Ты чего, Адам Ревера, за женской юбкой скрываешься? А ну, марш сюда!
Сыну не нужно было повторять дважды. По чести, он и не думал прятаться за материнским подолом, а просто предпочитал держаться от отца под таким углом, с которого запримечен будет не сразу. Адам шагнул вперед и смело поднял на Германа ореховые глаза. 
-  Значит, хлопец, слово отца ни во что не ставишь, – заключил рыцарь.
Вместо ответа, мальчонка быстро спросил:
- Друг я тебе, папка, или нет?
Рыцарь хмыкнул, тая улыбку в пышных усах, и кивнул:
- Друг.
- А раз друг, позволь с тобой чужих рыцарей принимать!
Отец потрепал сына по пшеничным вихрам, что топорщились на голове Адама, как перышки на голове ястребка:
- Погоди еще. Это дело не решенное. Может статься, не захочу я в Стрижце никого принимать.  Вот прикажу поднять мост и замкнуть ворота…
Однако делать это ему отсоветовал отец Калеб. Он как раз вышел из флигелька, что был отведен под часовню, и подходя услышал последние слова Германа.
Настоятель замкового святилища был почтенный старец, белый аки голубь, вид имевший смиренный и кроткий. Герман любил его и почитал заместо отца, которому священник в свое время был наставником и другом. Он не привык пренебрегать разумными советами святого мужа, тем более тот с младенчества воспитывал рыцаря, усердно направляя и укрепляя его в вере. Хоть отец Калеб  в ранней юности принял духовный сан и навеки отрешился от мирской суеты, он всегда был и оставался человеком быстрого светского ума, невероятной прозорливости, имел незаурядные познания в медицине, философии и судебном деле, которые получил, читая помимо канонов и псалмов иные книги. Дела королевства и события, вершащиеся за стрижецкими лесами, интересовали его не меньше, а временами даже больше заботы о пастве. Но при всем при этом, Небо не могло пожелать себе слуги более ревностного и преданного, нежели отец Калеб.   
Подойдя к Герману, священник, не мешкая, обратился с просьбой посвятить себя в курс дела. Они отдалились и пошли вдвоем вдоль казарм. Рыцарь на ходу отдавал приказы офицерам, а те бросались их тут же исполнять, и живо ставили солдата в копье. По слову хозяина из Стрижца у ворот и вдоль стен внутреннего двора выстроился караул из алебардщиков в начищенных до блеска кирасах и гребенчатых шлемах. На зубчатых стенах вновь принялись покрикивать часовые.
 Ревера даже в лихие времена не набирал в гарнизон замка более трехсот копий. А теперь пора затянувшегося повсеместного мира и собственная дружелюбная политика, которую проводил рыцарь по отношению к имперским соседям, позволили ему сократить личное войско вдвое. Наемников в нем не было, а служили только коренные гаяры – парни, все как на подбор, рослые, плечистые и выносливые. Это были закаленные в приграничных стычках удалые рубаки, прирожденные воины, державшие мятежный край в железном кулаке. Нередко дозорные отряды из Стрижца ударяли на разбойные ватаги, вдвое и даже втрое превосходящие их численностью, и неизменно рассеивали врага в прах, неся минимальные потери. Когда из знатных гаярских домов наведывались к Ревере боярские изнеженные сынки, он, как умелый кузнец, перековывал их в стрижецком горниле, и родителям возвращал не отроков, но мужчин.
- Едет к нам в Стрижец делегация, якобы почетная и по мирному делу, - растолковал ситуацию Герман, - Доложили мне – в разъезде пятнадцать рыцарей. Я так полагаю – никто иной как воинствующие братья из ордена Утренней Звезды. Скажите на милость! В чем же я перед ними провинился?
- Почему провинился? – возразил священник.  -  Именно, что на тебе перед ними никакой вины нет. Друг ты войнам-монахам и брат по вере. Они это знают и, я полагаю, не могут тебя за твою лояльность не ценить.
- Ценят – не ценят, того не ведаю. Но прав ты, отче, меча на них я давно не подымал. Хотя не утаю - псы эти не раз брались на меня зубы щерить. И вот что скажу, сколько стоит Стрижец, не ступала на его плиты нога имперца.
- Не отвергай руку дружбы, Герман, - произнес отец Калеб. Остановившись, соединил рукава стихаря.  – Не дело это. А если замкнешь ворота, как грозился, то вновь разожжешь рознь. Тогда уж Стрижцу мира не видать. Да и сам подумай, может ли опоясанный рыцарь закрыть дверь перед таким же, как он воином, если тот пожаловал к нему не с копьем, а с оливковой ветвью?
Рыцарь скрестил руки на широкой груди и кинул долгий взгляд туда, где стояла его жена, прекрасная, как полуденное солнце. У ног ее крутился волчком белобрысый мальчонка. Он успел подобрать где-то палку, бойко орудовал ей вместо меча, при этом стреляя глазенками по сторонам – видать, высматривал, с кем бы задраться.
- В том то и дело, отче, не знаю я, с чем они ко мне намерены пожаловать. У них под белыми одеяниями оружие, а у седел секиры… Сам понимаешь… В замке сейчас от гарнизонного войска две трети осталось. Остальные в лесах, в дозорных разъездах. У меня за плечами жена с сыном, да простого люда немало…
- Что ты, сокол! – рассмеялся отец Калеб и хлопнул рыцаря по плечу, - Пятнадцати рыцарей страшишься? Глянь на себя! Не ошибусь, если скажу, что ты и в одиночку с ними управишься. Только, верь мне, не дойдет дело до лиха. Ты сам витязь и кодекс знаешь. Нет горше бесчестья для воина, чем вероломством победу добыть. А ведь мы с тобой не о простых рыцарях толкуем, о монахах. Для нас, слуг Божьих, - честь блюсти, все равно, что воздухом дышать.
- В тебе я не сомневаюсь, отче.  В них – да, - откровенно признался рыцарь.  – Знавал я имперских баронов и в битвах, и в стычках. Такому что слово чести нарушить, что за ухом почесать – все едино. Но прав ты, не о мирянах мы говорим, а братьях Святого ордена. Сказывают, будто их мыслями и поступками руководит Святой Дух. Что же пусть едут, добро пожаловать. Только никак не возьму в толк, отчего мне такая честь? Я небось не удельный князь, чтобы меня аудиенцией удостаивать.
- Я тоже об этом раздумываю, - оживился священник, - И так скажу. Приграничные землевладельцы издавна знают, что с Реверами из Стрижца считаться надобно. А ты, помимо того, что сын своих отцов и славный рыцарь, еще и родственник нашему князю. Давно поговаривают, якобы магистр ордена принес обет обратить в истинную веру народ Аггурской страны. Но агурры эти, хоть и язычники, а сильны и в политике, и в военном деле. Магистр вряд ли соберется ударить на них без поддержки верных Слову королевств. У нашего короля войско, сам знаешь, могучее. Сдается мне, хотят подобраться к нему комтуры через князя Сквира, королевского племянника, а к князю через тебя. Ведь если рыцарь Ревера при княжеском  дворе поднимет голос за орден, без внимания он не останется.
Герман удивленно приподнял темные брови, и чело его на секунду прояснилось, но через миг опять посмурнело.
-  Похоже, слова твои не далеки от правды.  Я – солдат и рыцарь, а ведь не догадался. А ты, наставник духовный, далеко глядишь. Сдается мне, в паломнических поездках, ты, отче, с братьями не только о небесной благодати беседуешь? 
- Всяко бывает, - скромно усмехнулся отче.
- Но если ты верно угадал, все едино – комтурам помогать я не стану. Зря они на мой счет побеспокоились.
- Дело твое, Герман, но в гостеприимстве не отказывай.
И Герман решил принять гостей, но безо всякой пышности. От колодцев убрали корыта, а так как двор в замке всегда был чисто выметен, приготовления на этом завершились. Лужи, разлившиеся после стирки, быстро высыхали на солнце и густо парили. Хозяин приказал жене и слугам уйти за внутренние ворота, из челяди оставил лишь конюхов и девушек с кувшинами, которым надлежало напоить орденцев с дороги. Кроме стражи, на ступеньках остались стоять отец Калеб со служкою, и сынок стрижецкого пана под присмотром оруженосца.
***
Рыцарский отряд съехал в долину реки Ласточки, рысью прошел по обширному, уже скошенному лугу, а потом и по дороге, идущей сквозь предместья. У каменного моста конные остановились на секунду, но различив на стенах замка сигнальные флажки, разрешающие въезд, вступили на виадук. Зацокали мерно подковы, перед мордами коней со скрипом поползла вверх железная решетка, закрывающая широченные замковые ворота. И вот уже комтур Диберт Кикериц важно въезжал в пределы замка Стрижец, а его эскорт, выстроившись в две ровные шеренги, следовал за ним.
Комтур в шлеме, с поднятым забралом, озирал пространство перед собой, и на вытянутом, лошадином лице его помимо всегдашней спеси отражалась легкое изумление. Ни единому имперцу не довелось побывать в логове волков с их добровольного соизволения. А те, кто все же вступал в Стрижец, шли в цепях и путах, и назад уже не ворочались, чтобы рассказать собратьям о знаменитом гостеприимстве гаяров. Диберт видел громадный, красивый замок, оглашаемый сверху тревожными криками стрижей. Видел просторный двор, застроенный конюшнями, оружейными складами и казармами, у которых выстроились пешие воины в полном облачении. В козлах вдоль стен ровными рядами стояли судлицы и пики, каменные ядра были сложены в пирамиды, а панцири пехотинцев и лезвия их алебард сверкали так, что аж глаза резало. Все это Диберт отмечал, и сам будучи солдатом, не мог в душе не подивиться хозяйской умелости пана из Стрижца.
Со ступеней навстречу ему спускался молодой еще рыцарь с властным выражением на гордом лице. Он был высок и широкогруд, точно лесной дуб, строен и, верно, силен сверх меры. Густые кудри цвета вороного крыла и богатырская стать выдавали в нем чистокровного гаяра. Однако Диберт слыхал, якобы прадед Германа прибыл из какой-то заморской страны. Видать за время проживания в этих землях, гаярская кровь полностью вытеснила кровь предков из жил Ревер стрижецких. На рыцаре не было лат, а только простой кафтан, но бедра, как и положено, охватывал наборный рыцарский пояс, с пристегнутыми к нему небольшими ножнами – Герман вооружился мизерикордией, коротким трехгранным клинком, которым пользовались, чтобы добивать раненых.
- Приветствую тебя в своем доме, комтур, - заговорил он, - надеюсь, ты явился ко мне с миром.
- Тебе не стоит в этом сомневаться, благородный владетель стрижецких земель, - ответил Диберт.
- Если бы я сомневался, ноги бы твоей на моем дворе не было. Назови свое имя.
- Граф Диберт Кикериц из замка Сколь.
Гаярский рыцарь посуровел.
- Если мне память не изменяет, а это случается крайне редко, в замке Сколь сидит комтур Куно Айст.
Конь под Дибертом захрапел, загрыз мундштук, седок успокаивающе похлопал его по шее и ответил:
- Достойный комтур Куно погиб. Убит на охоте зубром. Великий магистр отдал Сколь под мое начало за скромные заслуги перед орденом. Я же, будучи наслышан о твоей приязни по отношению к монахам-воинам, почел за честь явиться в твои владения лично, чтобы выказать свое  расположение и добрую волю.
- Как я узнаю, что ты сказал мне правду о комтуре Куно?
Тонкие ноздри Дитберта гневно раздулись, на костлявых щеках выступили багровые пятна. Было видно, что недоверие Германа глубоко уязвило имперского графа. Он надменно выпятил грудь и, подбоченясь, процедил сквозь зубы:
- Я, как и ты, рыцарь Ревера, ношу золотые шпоры и пояс, так почему ты подвергаешь сомнению мое слово? Чем я заслужил твое недоверие? Я, будучи монахом, не волен распоряжаться собою, а потому не смогу вызвать тебя на поединок без позволения магистра. Но как только получу его, будь уверен, заставлю тебя ответить за свои слова с мечом в руке.
Герман вдруг широко улыбнулся, блеснув белыми зубами из-под черных усов.
- Вижу, что обидел тебя. Гнев твой лучше всяких грамот и бумаг свидетельствует в  пользу твоей правдивости. Предай забвению мое сомнение и не бросай вызов человеку, который загодя одарил тебя доверием, растворив ворота своего дома перед тобою. Пусть порукой твоей чести и доброй воли будет алая звезда, которую ты и твои люди носите на яках и плащах.
Комтур поклонился, а Герман продолжал говорить:
- Значит, ты знакомиться приехал? Дерзкий поступок. Знай, что им ты меня удивил. С комтуром Куно мы состояли в дружеских отношениях. Но он так ни разу не решился сунуться в стрижецкие леса, даже ради моих прекрасных глаз. А ты, видно, будешь смельчак и отчаянная голова. Что ж, за эти качества грех не принять гостя со всей учтивостью. Однако знай, я бы к тебе больше расположился, если бы ты побеспокоился выслать вперед герольда, чтобы он упредил меня о твоем приезде.
Дитбер изобразил кислую улыбку, как бы давая понять, что в следующий раз учтет пожелание хозяина Стрижца.
-  Прежде, чем войдешь под мой кров, будешь есть мой хлеб и пить мое вино, ответь, для чего ты привел с собой столь многочисленный эскорт? И кто провел тебя через Жабий Разлог. Этого умельца я непременно желаю видеть!
Сказав это, Герман стал оглядывать рыцарей Дитберта, которые так и не сняли шлемы и даже не подняли забрал. Взгляд его споткнулся на грозной фигуре всадника в епанче. Проводник Генардрик все еще оставался в свите комтура, но услышав, как Герман интересуется им, тронул поводья и тихо отъехал на три шага назад, скрываясь за спинами в белых плащах. Ревера все равно высмотрел бы его своими ястребиными глазами, однако положение спас комтур, спешно взявший слово, и отвлекший на себя внимание стрижецкого пана: 
- Благодарю тебя и за учтивость, и за гостеприимство, сударь. За свиту меня не брани. Каждый рыцарь здесь – монах убогий, смирившийся перед Творцом и отвергнувший земные соблазны, в том числе право выступать на турнирах и драться на поединках. Оружие наше страшно лишь противнику истинной веры, и против него неумолимо обращается. Как видишь, не враги мы тебе, но братья скорее, а потому ты прав, принимая нас у себя. И все же одну вещь ты должен знать, пока мы не спешились.
Дитбер замолчал, набирая воздуха в легкие, но малая эта секунда промедления повисла долгой зловещей нотой. Рыцарь Герман ждал, подняв голову и не спуская с комтура пронзительного темного взгляда.
- Среди нас присутствует некий Коррадо из Монферра. Он не монах, но верный слуга ордена, и имеет к тебе приватное дело.
Скрипнули латы, и громадный, мохноногий декстрарий выступил из строя, послушный движению колен всадника. Герман не шелохнулся, и даже не отступил назад, когда рыцарь в епанче подъехал, практически тесня его конем. Он развернул своего зверя, так что Ревера оказался слева от высокого седла. Перед ним возникли поводья, зажатые в железной длани, чудовищные сабатоны с огромными шпорами.    
- Я приехал, - раздался глухой голос из-под капюшона, - чтобы воочию лицезреть сына страшных Ревер, под стальной пятой которых долго изнывали бароны имперских марок, а кое-кто из их потомков и по сей день харкает кровью.
- Ну, так смотри! Вот он я и от тебя не таюсь! – с вызовом отвечал Герман.
Рыцарь, словно принимая его вызов, резко дернул головой и откинул назад капюшон. На лице Германа ни единый мускул не дрогнул, зато за его спиной раздался громкий возглас страха и ошеломления. Солдаты хором зароптали, девушки, державшие кувшины едва не завизжали. Причем громче всех ахнул Адам, плечо которого сжимал стоявший подле него оруженосец. Но ахнул мальчонка явно не от страха, а от детского, не знающего никакого смущения восторга перед увиденным.   
Рыцарь слегка повел худой головой, коротко стриженой, как после тифа. Размял затекшую шею, с явным наслаждением вобрал в себя чистый стрижецкий воздух и молвил, глядя поверх стоявшего перед ним Германа:
- Боишься меня, юный Ревера?
- Нет! – прозвенел Адам. – Чего тебя бояться? Бабки сказывают, от таких, как ты осиновый кол помогает.
Рыцарь сипло захохотал, будто бы через силу. В груди его, защищенной каленым панцирем, что-то заклокотало. Он быстро умолк, раздвинул синие губы и ухмыльнулся, показав острые клинышки железных зубов:
- Осиновый кол поможет против любого, юный Ревера, если его в сердце вбить. Но ты ошибся, приняв меня за вурдалака, ибо я не он. 
- Кто же ты? – громовым голосом перебил рыцаря отец мальчика.
- Я – слуга духовный, который вновь возжелал увидеть Стрижец вблизи. Хотя клялся себе, что этого никогда не случится, пока стоит мир. 
Он поворотился к стоявшим неподалеку девушкам и повел по их лицам запавшими глазами. Та, на которой останавливался его зловещий взор, закрывалась фартуком, отворачивалась или начинала всхлипывать. А отец Калеб, видя эту картину, зашептал молитву и принялся быстро творить в воздухе знамения, имевшие свойство защищать от злых духов и порчи. Людям было странно, как человек сей, если только он был человеком, мог видеть, то что происходит вокруг него. Оба его глаза были закрыты белесыми бельмами, а сам он, иссиня-желтый со вздувшимися на шее и лбу багровыми венами, походил на начавший разлагаться труп.
- Странное место, замок Стрижец,  - разносился над внутренним двором голос пришельца, от звука которого кровь стыла в жилах, - даже дворовые девки тут красивы, как принцессы. Если служанки таковы, то какова же хозяйка? Живя у себя в замке, юный Ревера, в далеком Монферре, я прослышал, что проживает в Гаярском княжестве дева, по красоте и добродетелям сравнимая с ангелом небесным. А потом донесла мне молва, якобы дева та стала женой Реверы из Стрижца. Собственностью сына тех самых Ревер -  волков, лакавших сырую кровь с трупов своих врагов. И возмутилось во мне сердце, и подумал, я  - настало время предъявить право на давнишний долг. Настало время вырвать деву из хищных лап, увезти ее из диких болот, чтобы стала она царицей в Монферре, и жила так, как достойно ее – в роскоши и изобилии. И вот я здесь. Только где Марианна? Скажи отцу, юный Ревера, не спрячет он ее от меня за стенами замка.
Адам, напуганный страшной речью, молчал. А  рыцарь Герман смертельно побледнел и с хрустом сжал кулаки.
- Кто ты такой? – взревел он и ринулся на черного всадника.
Тот резко откинул край плаща, выпростав правую руку, подбросил к щеке приклад взведенного арбалета:
- Смерть твоя! – и выстрелил Герману прямо в лицо.
В ту же секунду к острым шпилям замка вознесся гортанный звук охотничьего рога, сливаясь с людским ревом, в котором мешались звериная злоба, неутолимое горе, страх и жгучая как огонь, ненависть.    
***        
Во внутреннем дворе Стрижца кипела сеча. Рыцари Дитберта рассыпались по плитам замка и рубились с солдатами Реверы. Несмотря на то, что гарнизонное войско едва ли не втрое превосходило численностью отряд агрессора, пехотинцы только защищались, отступая к стенам, но сами нападать не могли. Один конный рыцарь схватывался с пятью алебардщиками, и рубя огромным мечом направо и налево, сек их мерно и сосредоточенно, как косарь на лугу. Под копыта коней, словно снопы трав, валились трупы, из разрубленных артерий и вен хлестала кровь, заливая брусчатку. За несколько минут нанеся противнику огромный урон, орденцы сами мало пострадали. Острия рогатин и лезвия бердышей как заговоренные отскакивали от стальных пластин, защищавших руки и ноги рыцарей. Не менее яростны в бою были кони, они словно взбесились, кусались, грызли врага, острые подковы месили вырастающие перед ними горы тел.  Над сим разверзшимся адом витал вой.
Какого-то рыцаря, с ярким страусиным султаном на шлеме, толпой стеснили со всех сторон стрижецкие  конюхи, а два пехотинца пытались стащить его на землю, зацепив крюками гизарм. Рыцарь размахнулся и вогнал свой меч в грудь одного солдата, а потом извернулся, выхватил из его ослабевших рук гизарму, и стал колоть ей вокруг себя. Ее у него отняли, и он схватился за секиру, начал орудовать ей с такой чудовищной силой и умением, что кровь хлестала на две сажени кверху.
Другой орденец, порубив троих стрижецкий воинов, ринулся на девушек, которые не успели еще убежать и визжали, закрываясь платками и падая на землю, чтобы не видеть творящегося кругом кровопролития. Низко опустив руку с окровавленным мечом, он въехал на коне в их дрожащую толпу, и начал избиение, словно не слыша летевшей к нему со всех сторон мольбы, не видя поднятые кверху руки и залитые слезами девичьи лица.  Защитники крепости его остановили, навалившись скопом. Пока он рубил их, неуязвимый и одержимый жаждой крови, девушки побежали к открывшейся в стене потерне, что вела в замковый городок.    
Бойня развернулась с такой стремительностью, что в первые секунды отец Калеб, стоявший на ступенях рядом с Адамом, не смог сориентироваться в происходящем. Он обмер, и в чувство привел его только голос оруженосца, громом прогремевший над ухом.
- Бегите к воротам! – заорал парень и сильно встряхнул священника за грудки.
Однако секундного промедления оказалось достаточно, чтобы битва растянулась по всему периметру двора. Монах, схватив мальчишку на руки, бросился было к воротам, но вдруг осознал, что отрезан от всех путей к спасению. Тогда он упал на землю, закрыв Адама своим телом, и начал громко молиться. Мальчонка под ним извивался, как уж, кричал и рвался прочь - к отцу, лежавшему у подножия лестницы вниз лицом.
- Папка! Папка! – ввинчивался в звуки боя его тонкий голосок.
Этот голосок и привлек к ним внимание черного всадника. До сего момента он и Диберт Кикериц были лишь наблюдателями происходящего. Теперь же убийца Германа Реверы пронзительно свистнул, и когда один из рыцарей обернулся на свист, указал ему железным пальцем на содрогающегося в рыданиях отца Калеба. Рыцарь развернул коня.
Оруженосец был начеку. Увидев, что верхом на закрытом броней жеребце к сыну его господина подъезжает сама смерть, парень поднял боевой топор, со свистом крутанул его и ринулся навстречу коннику. Однако он не атаковал, а нырнув под конскую грудь, ловко подрубил ноги прущего на него жеребца. Конь грянулся наземь, и рыцарь вылетел из седла. Оруженосец не позволил ему очухаться, подскочил, и со страшного размаху рубанул по шлему. Шлем расклепался и обагрился кровью.
Жуткий как вурдалак Коррадо из Монферро, видел, что произошло.
- Все самому делать, - бросил он и кольнул шпорами декстрария. Зверь тронулся с места. Верный оруженосец уже был готов к новому бою. Он встал между Адамом и черным рыцарем, широко расставив мускулистые ноги, закрутил топором мельницу. Однако сразиться с Коррадо парню не довелось. Подъезжая, тот что-то прокричал ему в лицо, и неведомый вихрь вздыбил оруженосца, подхватил, понес, со страшной силой швырнул на замковую стену. Коррадо подъехал, перегнулся в седле и выдернул мальчишку из-под забывшегося в обмороке пастыря.
- Папка! – завизжал мальчик, захлебываясь рыданиями, но черный рыцарь стукнул его железной перчаткой по затылку и Адам обмяк в чужих руках. Коррадо передал свою ношу Диберту.
- Поезжай, - сказал он комтуру, - Я отыщу его мать. Тебе тут делать нечего. Кнехты довершат начатое.
В этом Коррадо был прав. Еще при звуках рога на стенах замка поднялся крик. Там видели, как из леса вылетела легкая конница, и, развернувшись в лаву, пошла в долину. Кнехты раскаленным железом прошли по улочкам, учинив в предместьях резню и пожары. Организованного сопротивления крестьяне оказать не смогли. Запылали соломенные стрехи, к небу полетели стенания. А сотня уже рвалась к замку.
Диберт направил жеребца к воротам.
- Помни! – обернувшись, предупредил он Коррадо, - Никто не должен узнать об участии ордена в убийстве Реверы. Иначе и тебе, и мне придется плохо!
- Не волнуйся! Резни никто не переживет! – оскалился черный рыцарь. – Твои люди не слабеют, а только набирают силу. Ты глянь! Мы перебили уже половину гарнизона. И это прославленное реверское войско… Слизняки, а не воины, а хозяин их таков же.  Кнехты дорежут челядь и остатки этих сахарных вояк.
Комтур открыл было рот, чтобы еще что-то добавить, но вдруг его отвисшая челюсть задрожала, глаза вылезли из орбит, а сам он залился меловой бледностью, глядя за спину своего сообщника. Коррадо обернулся, следуя за его взглядом.  И во время. Там происходило нечто сверхъестественное.
Рыцарь Герман, опрокинутый арбалетной стрелой, поднимался. Хрипя и отплевываясь, он встал на колени, уперев кулаки в пол. Собравшись с силами, поднялся на ноги, покачнулся, но устоял, оглядывая пространство обезумевшими глазами. Увидев комтура, с перекинутым через седло тельцем сына, он взревел раненым быком. Комтур завизжал от страха, пришпорил коня.
- Генардрик! – окрикнул он проводника, не принимавшего участия в битве. – Ходу! Ходу! В  болота!
- Стой!!! – зарычал Герман, бросаясь следом. Он уже полностью овладел собой. Арбалетный болт не убил его, но сильно ранил, пропоров висок. Другой от такой раны погиб бы на месте, но стрижецкий Ревера, по-видимому, имел крепкий череп и сам был отлит из стали. Весь залитый собственной кровью, с искаженным от бешенства лицом, стрижецкий пан был страшен.
Он побежал следом за Дитбертом, уже скрывавшемся в воротах, но вороной декстрарий заступил ему поперек дороги.
- Нелегко тебя успокоить, Ревера, - усмехаясь, проговорил седок.
Вместо ответа Герман подскочил к черному рыцарю, одной рукой схватил его жеребца за храпы, другой взялся за высокую седельную луку и, закричав, поверг врага на землю вместе с конем.  Коррадо не ожидал от истекающего кровью соперника демонстрации подобной медвежьей силы. Придавленный собственным тяжелым конем, он зарычал, забился в ловушке, тщетно пытаясь высвободить сапог из стремени и хоть что-то предпринять для своего спасения. Но Геман не дал ему опомниться. Он уже был на ногах, всем телом навалился на поднимающегося декстрария, и, вжав в землю Коррадо, выхватил из ножен мизерикордию.
- Пощади ради сына! – просипел вурдалак, отводя руку Германа предплечьем.
- Ради сына! Ради сына! – эхом повторил рыцарь и несколько раз вонзил в горло Коррадо трехгранный клинок,  лезвие аж скрежетнуло по позвонкам. Его враг закатил глаза, выгнулся дугой и подавился собственной черной кровью. Герман сорвал секиру с его седла, ринулся в толпу. Первый же рыцарь, подвернувшийся ему под руку, свалился, перерубленный пополам.
В ту секунду во двор скопом ворвались кнехты, запрудив его, как муравьи, и мгновенно ввязались в драку. У ворот развернулось сущее столпотворение. Герман неистовствовал, и секира ходуном ходила в его руках. Благодаря своему исполинскому росту витязь не боялся конников, он схватывался с ними будто играючи, отрубал конечности, до седла разносил атакующих его врагов, и прорывался к выходу.
Гарнизонные воины, сильно прореженные орденцами, воспряли духом, увидев, что их предводитель сражается среди них. Каждый, кто подворачивался под его секиру, мертвым валился с седла. Неуязвимые доселе рыцари-монахи вдруг тоже утратили сверхчеловеческую мощь. Кто-то из солдат это заметил, но в боевом угаре вряд ли смог связать произошедшее с убийством Коррадо Монферро, после которого и наступил перелом. Успех приписывался чудесному воскрешению Германа Реверы, хотя это был еще не полный успех. То тут, то там раздавались радостные возгласы пехотинцев, одолевших вражеского рыцаря, который доселе казался им наездником из самой преисподней, направляемым всеми демонами ада. Но на победителей накидывались кнехты подобно разъяренному рою шершней, и котел битвы вскипал сильнее.
Кнехты уже боялись подступиться к Герману, который крошил их, будто грибы. Тогда на него наехал один из оставшихся в живых латников, желая помешать Ревере выехать из замка. Герман, увернувшись от удара двуручным мечом, отрубил рыцарю правую руку вместе с плечом, скинул его на землю и сам вскочил в седло.
- Стрижец!!! – вскричал он, потрясая над головой заляпанным кровью лезвием.  – Бей - убивай! Нет пощады! Смерть! Смерть!
Ему ответил рев, вырвавшийся из десяток глоток, и агония мести охватила Стрижец. Из овец, застигнутых врасплох хищником, гаяры превратились в волков. Они били врага с остервенелым отчаянием, и враг отступил перед их яростью. Некоторые кнехты уже разворачивали коней и ныряли в темный проем ворот, для остальных удаляющийся звон копыт по камню звучал как предвестие гибели. Они падали на колени перед защитниками крепости и просили пощады, сдавались в плен. Но топоры и алебарды неумолимо рубили и секли, памятуя о призыве Реверы.
Сам Герман уже готов был выехать за пределы замка. Много кнехтов сбежало, и кое-кто из гарнизонщиков ловил метавшихся по двору коней, потерявших седоков, запрыгивал в седло и летел в погоню.
- В погоню, пан! Вернем мальчишку!   - окликнул Реверу юношеский голос. Мимо пронесся оруженосец, тот самый, что так храбро сражался за Адама и был готов не раздумывая погибнуть в бою. Дьявольский удар о стену оглушил молодого гаяра, но не убил. И вот он уже вихрем несся вдоль виадука, выжимая максимальную скорость из коня.  Герман следом пришпорил своего жеребца, но тут же его осадил, скакун аж присел на задние ноги...
Над двором разнесся женский крик, исполненный глубокой боли, и дерущиеся как по команде остановились. Герман оглянулся, глухо застонал. Его руки бессильно повисли, секира выпала из разжавшихся пальцев, звякнув о камни.
По скользкой от крови брусчатке к нему вели Марианну. Ее держал кнехт, скрутив руки за спиной, и подталкивал перед собой рукоятью меча. Другой волоком тащил рыжеволосую девушку в зеленом платье. Длинный подол задрался, из-под него виднелись нижние белые юбки и тонкие, словно детские ножки. Девушка рыдала и свободной рукой в исступлении рвала на себе волосы.
Процессия остановилась, не дойдя пяти шагов до Германа. Марианна рухнула на колени. Рыжеволосую девушку швырнули рядом, и она скрутилась в клубок, как кошка.
- Где мой сын? Где мой сын? – глухо заговорила Марианна, обращая к мужу тонкое лицо. Он стремительно шагнул к ней, протягивая руки, но кнехт резким движением подсунул ей под подбородок меч, и Германа встал. Марианна вздрогнула от прикосновения стали и стала громко шептать, - Адам. Адам. Адам. Адам. Адам.
- Рыцарь из Стрижца! – сказал кнехт, поднимая на Германа глаза, на дне которых мешались решимость и ужас. – Мы наемные охотники. Служим тому, кто нам заплатит, бьем того, на кого нам хозяин укажет. На службу были наняты комтуром Кикерицем, по его же указке совершили на тебя наезд. В содеянном каемся и просим тебя, отпусти нас живыми. В качестве выкупа предлагаем тебе эту женщину, твою жену. Она сама отдалась в наши руки. В разгар битвы вышла из замка и искала сына. Девка вышла с нею. Если нужны тебе обе живыми – дай нам уехать.
Герман, весь израненный, исколотый пиками, залитый своей и чужой кровью, ничего не ответил, некоторое время молчал, прикрыв ладонью глаза. Двор молчал также. Поединщики минуту назад со звоном обменивались ударами, но теперь застыли, глядя на его богатырскую фигуру, возвышавшуюся над просителями, возносившуюся над грудами трупов. У ног его стояла на коленях женщина, ее белокурые волосы каскадом рассыпались по плечам и спине. Она то поднимала ввысь, то опускала долу сухие, горячечно блестевшие глаза, и что-то шептала, шептала, теребя пальцами манжет платья. Установившуюся тишину нарушали лишь крики стрижей над шпилями замка, и душераздирающий плач девушки. В замковом городке за толстой стеной тоже стенали, но звуки эти были тихие-тихие, что казалось, это в фамильном склепе Ревер пробудились и горестно причитают призраки, духи отцов, не терпевших в свое время беззаконного обращения со славным рыцарским родом.
- Уходите, -  с трудом произнес Герман, прерывая молчание. – Пусть все кнехты уходят. Но рыцари, послушники ордена Утренней Звезды останутся.
Рябое лицо кнехта прояснилось, он убрал от горла Марианны клинок и огляделся. Из рыцарей ордена в живых осталось только трое. Кнехтов было много, числом они превосходили силы гарнизона, но страшились дикого боевого запала гаярских бойцов.
Услышав речь стрижецкого пана, наемники засуетились. Стали ловить коней. Стража не препятствовала их бегству. Капитан, тот, что пленил жену Реверы, снова заговорил с ним.
- Жену вашу мы оставляем, но девку заберем в залог. Чтобы вы не кинулись за нами в погоню. Если она стрижецкая жительница, то места знает. Пусть проведет нас через Жабий Разлог. Как минем гиблые топи, отпустим ее восвояси и коня дадим. Она к вам вернется. Ежели не послушаетесь и пожелаете догнать нас, мы вероятно погибнем, но и ее прирежем. Вижу, что девка эта не простая и вам, должно быть, дорога, может сестрица, может дочка. Так что подумайте.
- Бе ри те дев ку. – раздельно пробормотал Ревера, мертвым взглядом уставившись на жену.   Та никак не отреагировала, когда Мелисску, что лежала рядом с ней, подхватили кнехты. Девушка повисла в их руках, словно сломанная кукла, жалобно плачущую, ее усадили в седло перед капитаном. Только когда он отъехал, увозя любимицу госпожи, Марианна будто осознала, что лишилась в один миг двух любимых душ, мучительно охнула и стала заваливаться назад. Герман кинулся к ней, схватил в объятия, поднял легко, как ребенка, и с нею направился к замковым воротам. Там уже стоял согбенный, трясущийся отче Калеб, да выбегали навстречу своему господину служки, монахи, и прочий стрижецкий люд, спасенный от резни.
***
Ни единый воин из замкового гарнизона не усомнился, что Ревера поведет себя именно так, а не иначе.
Марианна, жена его, после произошедшего с нею во дворе замка, впала в странное оцепенение. Она не узнавала мужа, глядя огромными синими глазами сквозь него, часто дышала, без конца окликала сына. Ее уложили на кровать в спальне супругов. Замковый лекарь, поглядев на женщину, коснулся пальцами высокого белого лба и тяжело покачал головой. Помимо того, что у бедняжки помутился разум, ее принялась трясти горячка. Муж упал в ее ноги и несколько минут оставался недвижим, обняв хрупкое тело сильными руками. Потом сорвался и выскочил вон из опочивальни.
Когда он вышел из ворот и сбежал по ступенькам во двор, его люди уже седлали коней. Рыцарю недосуг было переодеться, и раны его оставались не перевязанными, он только велел пристегнуть меч к поясу, вместо оставленной во вражьем горле мизерикордии. Главный конюх подвел хозяину его боевого коня и услужливо придержал стремя. Рыцарь, садясь в седло, будто бы что-то вспомнил, быстро оглянулся.   
- Где? – хрипло спросил он.
Конюх, у которого до кости была разрублена щека, посмотрел снизу в лицо рыцаря.
- Сгинул, твоя милость. Парни толкуют, будто бы конь его поднялся и ускакал. Труп оставался в седле. Лука высокая его хорошо держала, да и ноги застряли в стременах… Видели  - он так и поехал прочь, свесившись на конскую шею, никто и не подумал перехватить. Страшная сеча стояла, и вышло, что никому не досуг был за ним кидаться. Но думаю, он со всеми вместе пошел, догонишь его. Пленники твои, три имперских рыцаря, закованы в кандалы и брошены в подземелье до твоего возвращения. Еще по лесам разостлали гонцов, скликать в Стрижец разъезды.
Выслушав ответ, Герман кивнул, и тронул поводья. Конь тряхнул волнистой гривой, двинулся вперед.
- Братья! – крикнул рыцарь, разворачивая жеребца. – Братья! Догоним их! Думали они, что уйдут живыми из Стрижца? Не бывать тому! Все до единого полягут, да не в болотах должны утонуть, а отведать стрижецкого железа!
Воины в ответ дружно взвыли, как настоящие волки. В вое их отчетливо слышалась тяга к убийству, неутолимая жажда крови. В гарнизоне оставалось десять рыцарей. Остальные скидывали панцири и каски, чтобы коням легче было нести свою ношу, хватали оружие, садились в седло. Один из них, молодой витязь, смело сражавшийся с орденцами и зарубивший в тот день многих кнехтов, следил за хозяином замка затуманившимися глазами. А потом вдруг не выдержал и крикнул, перекрывая шум готовящегося к отъезду отряда:
- Мелисску отдал, твоя милость! За что?
Все стихло и солдаты замерли, глядя на дерзкого юнца. Кто-то так и стоял, занеся ногу в стремя и схватившись за луку, ожидал, что ответит стрижецкий пан на брошенное обвинение.  Тот подъехал к юноше, в пропитавшемся кровью кафтане, покрытый ранами, с огнем в темных очах. Зловеще склонился над ним. Наблюдавшие картину было подумали, что ошалевший от горя и злобы рыцарь схватит обвинителя за горло. Но тот положил ему ладонь на голову, по-отечески покровительственно, и проговорил, захлебываясь от сдерживаемого рыдания:
-  Ее бы на твоих глазах прирезали, прямо на брусчатке этой, а вместе с ней и твою госпожу. Пока девушка жива, ты можешь отбить ее, если она дорога тебе.
- Обещали убить, если в погоню кинемся, - побелевшие губы юноши задрожали от страшного предчувствия, однако он решительно сжал пальцы на рукояти меча.
- На все воля царицы небесной, - последовал ответ. И Герман откинул назад голову и в муке закричал: - Сына взяли! Сына моего! Крови! Крови! Крови!
- Крови! Крови! Крови! – вторили ему солдаты, и отряд выезжал за стены Стрижца.
***
Они возвращались через день, запыленные, бледные как мертвецы, в забрызганных грязью одеждах, и не все. На поднятых к небу пиках везли символы своей удачной мести – головы кнехтов. Ни один из тех, что вероломством ступили на плиты Стрижца, не избег гаярского меча. Впереди на боевом жеребце рысил широкоплечий рыцарь – Герман Ревера. На седельной луке перед ним ехала девушка, поникшая, как подрезанный цветок. Не было в отряде того юноши, что упрекал Германа за увоз Мелисски. Но лишь его следовало ей благодарить за свое спасение. Не было многих. И к ужасу встречающих, не замечали люди Диберта Кикерица, которого желали видеть ведомым на Германовом аркане. И как не ждали, не услышали звонкого голоска стрижецкого наследника, похищенного от родителей. В гробовом молчании двигался разъезд.
Не присоединился к отряду и верный оруженосец, который одним из первых помчался выручать Адама. Но не погиб храбрый парень. В пущах сойдясь с конниками Реверы, он громил рассыпавшихся по болоту кнехтов. На одной из стоянок подойдя к Герману, обнял колени своего господина, умолял простить за то, что не уберег мальчика и клялся отыскать его хоть на краю свету. Герман стиснул в руках его голову и благословил на поиски. Оруженосец, не мешкая, отъехал.   
Когда воины шли через предместья, крестьяне, что остались в живых после наезда, выстроились вдоль главной улицы. И стояли коленопреклоненные, опустив долу головы, изо всех сил сдерживали рыдания.
Замок высился перед ними мрачной скалой, и даже стрижи уже не кричали над его башнями. Попрятались по гнездам птахи, словно и они почуяли горе, которое коснулось рыцарской семьи. Подъехав к порогу виадука, разъезд остановился, и копья с насаженными на них головами с обеих сторон украсили въезд в волчье логово.
На пустующем потемневшем дворе солдаты рассыпались стали спешиваться, отводить коней в стойла. Герман осторожно спустил с седла Мелиссу, на руках понес ее к дому, но по пути подвернулся ему гарнизонщик, и рыцарь передал девушку на его попечение. Он уже видел, что у дверей ждет его отец Калеб, согнувшийся, похожий больше на тень, чем на человека. Руки у старика дрожали, из глаз текли слезы, когда он смотрел на подходящего к нему Реверу. Только рыцарь оказался подле него, отче повалился ему в ноги.
- Прости меня, сыне, прости меня, - причитал он, - это я принес тебе страдание. 
Герман не на шутку испугался за старца, он бросился поднимать его и стал уговаривать ласково:
- Что ты, отче, милый мой, не убивайся так. Не твоя в том вина. Прогневил я царицу небесную, тем, что отступил от отцовского наказа. Водил дружбу с комтурами, позволял им селиться подле меня. Доверял им, собакам, братьев в них видел. Но теперь прозрел, вижу, что это псы шелудивые, не Богу, а скорее дьяволу служат они. Жизнь положу, но не будет им покоя с этой минуты. Не смогут они спать спокойно в своих постелях. Вспомнят, каковы Реверы, волки с болот, и уж никогда не забудут нас. Ни они, ни дети их.
- Адам наш, сыне, как же он? – плакал отец Калеб, гладя рыцаря по щекам костлявыми руками. 
- Адам вернется! Не сомневайся даже. Это дело серьезное – похищать сына у владетельного рыцаря. Дам знать князю Сквиру, поедем с посольством к самому магистру. Думал Кикериц вырезать нас всех, прибрать мальчонку к рукам, думал, все будет шито-крыто. Да нашла коса на камень. Не скроется он от меня в своем Сколе, да и нигде не скроется. Достану из-под земли сукина сына. Вернем Адама, будет он еще тебя за рясу дергать, облатки из святилища таскать. Я и сам, было, отчаялся. А потом подумал, далеко Кикериц замахнулся, не сдюжит. Вставай отче, пойдем к Марианне, утешу я голубку мою.
От этих слов священник заплакал еще жалобней, обвиснув в руках Германа, и что-то все силился сказать, и никак не мог собраться. Рыцарь, глядя на его страдания, обомлел, волосы на голове его встали дыбом. Задрожал он всем телом, и, боясь услышать ответ, спросил:
- Вовсе ты, отец мой, меня в растерянность вгоняешь. Плачешь, как дитё малое, а у меня сердце кровью исходит. Скажи, занемогла Марианна?
Отец Калеб, с горем пополам взяв себя в руки, прижался лбом к коленям стрижецкого пана, а когда распрямился, промолвил:
- Захворала наша горлинка, Герман. Лихоманка ее страшная била, а она признавать никого не желала, не пила, не ела, все сына кликала. Однажды встала на ножки и хотела идти искать его по коридорам. «Где мой сынок прячется?» - спрашивала, звала и смеялась, будто бы играет с ней Адам. А сегодня ночью совсем худо ей стало. Жалобно плачет, а сама вся горит, но даже от глотка воды отказывается. Незадолго до утра проснулась, про сына уже не вспомнила, тебя стала звать. Да не было у нас ни тебя, ни сыночка для нее, чтобы утешить ласточку. Так и померла к утру, не захотела тебя дождаться. Сожгла ее горячка.
Герман, услышав страшную весть, как пьяный покачнулся, отступил на шаг назад, словно хотел равновесие удержать. Но ноги у него подкосились и рыцарь грянулся на землю.
***
Как похоронили госпожу Марианну в фамильном склепе Ревер стрижецких, муж ее замкнулся в нем, наедине с телом жены. Три дня и три ночи не отходил от гроба. Не пил, не ел, строго воспретив всякому входить в склеп, лежал в прахе и пепле у подножия усыпальницы своей возлюбленной.
Люд, что проживал в замковом городке, сильно тревожился за своего пана, потому как любили его и челядь, и солдаты. Скорбь для всех была общая, и ни один не знал, как помочь, как поддержать другого. Видя, как день сменяет ночь, а Герман и не думает покидать гробницы, слуги заводили разные разговоры. Искренне жалея господина, они тем не менее не могли удержаться от досужих рассуждений, на которые толкал их страх перед посетившей Стрижец смертью. Ведь скольких сыновей и дочерей пришлось похоронить людям, пока Герман гонялся по лесам за кнехтами. Скольких павших солдат довелось оплакать. Из разговоров тех выходило, якобы рыцарь Ревера, потеряв голову от горя, как волк заболел жаждой крови. И будто бы не может человек без питья прожить дольше дня, начинает искать, чем бы утолить жажду. Напьется Герман крови мертвой жены, выйдет из подземелья вурдалаком, таким же, как тот, что приезжал в Стрижец со злополучными монахами. А что дальше будет, слугам и помыслить было страшно. Они бы, верно, навыдумывали историй похуже. Да прослышал про те разговоры отец Калеб и запретил их, посулив жесткое наказание.
Наконец на третий день каменные ворота подвала отворились, и на свет Божий вышел Герман Ревера, щурясь на солнце.
Он поднялся по ступеням к дубовым замковым воротам и стал там, хоть могучий, как и прежде, но другой. Двор, наводненный народом, встречал его молчанием. Никто не смел поднять очи на осиротевшего рыцаря, а если и подымал, тот тут же в смятении опускал взор. Герман с самого дня наезда так и не позаботившийся о своих ранах, был изможден, грязен, как нищий. Он побледнел от могильного мрака и высох. Кудри его, некогда черные, как сажа, свалялись и побелели, в густой бороде вились серебряные нити. Он тихо заговорил, но слабый голос, больше похожий на шепот, все же достиг дальних концов двора:
- Оплакал я ее, мою милую. Знаю, и вы плакали, и за скорбь вашу благодарю. Теперь осталось мне сына отыскать, а если и в этом утешении откажет мне царица небесная, так ничего боле не держит меня на земле.
Он замолчал, задумался о чем-то своем. Молчали и люди, боясь прервать его думы. Только некоторые удивлялись про себя, как тридцатилетний рыцарь за три дня смог в старика обратиться? Какой же должна быть боль, чтобы так изменить человека? Герман оглядел свой народ снова, и вдруг в потухшем взгляде его запылали пожары. Словно некая надежда вдруг посетила его. Он распрямился, стал похож на себя прежнего, богатыря Реверу из Стрижца.
- Слышу, - сказал он, - имперцы гремят цепями в моем подземелье. Стоны их слаще музыки для моих ушей. Велю тащить псов сюда! Коли рыцари они, пусть бьются со мной на утоптанной земле, как пожелают. Конными ли, пешими ли, на копьях ли, на мечах или на секирах. Убью их, всех до единого. А потом зову молодцов на пир. Поедем в леса и дальше. Замки комтуров ждут нас, ждут нас их деревни. Крови хочу! Крови! 
Солдаты гарнизона тотчас оживились и зашумели. Видя их оживление, Герман ощерился подобно хищнику, учуявшему жертву.  Сомкнул пальцы в кулаки, высоко поднял непокорную голову. Заглянувший в Стрижец ветерок взлохматил его посеребренные горем волосы. И увидели люди, перед ними не старик стоял, но лев, готовый вцепиться в добычу стальными когтями. Тут от толпы отделилась тоненькая фигурка, укутанная в белое одеяние, стала медленно подниматься по ступенькам. А когда зарумянившийся от предвкушения мести рыцарь обратил на нее внимание, упала ниц. Это была рыжеволосая Мелисса, носившая светлый траур по госпоже. Плачущая, протянула она к Герману руки в мольбе. Не осталось в ее прелестном личике прежней веселости, бесследно исчез с него беззаботный задор. Пасмурными глазами смотрела на рыцаря сама Скорбь.
- Умоляю тебя, сударь мой! – обратилась к Герману девушка, - Прежде чем ты пойдешь воевать, дозволь перевязать твои раны.