…И ваще все звали его Люсон, и не потому что с намеком, типа, нате вам — Люся. Никому такое в башку б не вступило, что он типа Люся, он был худой закрытый, чернявенький. Тайна окружала его. И потом, простите меня, он жил с участковым. Ну, что наш участковый Витька — на самом деле Виктория, это мы знали. Люсону все завидовали: хер его знает, может, это не его ментура ебет, а вовсе, совсем напротив, то есть такое самоутверждение, которое религиозно настроенная Марика назвала вознесением. Потому что сама Марика в свое время выебла мента, целого капитана, и ей ли не ведать, что есть такое это самое «вознесение». А я еще подумал сейчас: эта Марика — розовая, как ангел, и впрямь недалеко от святых ушла. Она белокурая и губастая, но губы, конечно, не красит, когда в церковь идет. И на белокудрые свои патлы а ля Мерилинка Монро накидывает тогда черную такую и всю кружевную, как трусики, косынку.
Не знаю, может, у нее связь со священником или информация помимо всякого священника с неба сквозь эти трусики в балду проникает. Но то, что она все про всех знает, змеюка, — это не раз, и вплоть до драк аж, проверено.
Люсон очень весь такой таинственный. Марика брехала, будто у него квартира оклеена газетами, чисто бомжатник, и только в нескольких местах огромные такие постеры с латиносами ЗИЯЮТ, у которых все так наружу, что я, к примеру, не представляю, как можно пригласить сюда еще и сантехника.
Хотя все же и про сантехников расскажу. Дело в том, что у нас домА на той стороне обслуживает Леха, такой двухметровый амбал, он белорус, жена где-то в пригороде живет, а он здесь. И обслуживает. И не только технику, Моргунок проверял — Моргунок врать не будет. Моргунок вообще хотел роман залудить с ним, славянское братство, но что такое для него Моргунок, если он нигде не работает и сдает угол таджикам, то есть, в одной комнате у него восемь урюков, а в другой он сам с телевизором, но я не верю, что всегда только с ним.
А в потолке над тахтой у Люсона, как в борделе,— большое зеркало. Может, именно этим он Викторию и купил. Он, Витька, был в настоящих бардаках, им положено, у них там бывают субботники, это у них как производственные совещания, как проверка готовности. Вот этим-то зеркалом Люсон участкового и пробил, я считаю! А так ведь ни кожи ни рожи (если по-чесноку).
Но вообще тайна вокруг Люсона клубится-витает, прямо будто он весь в темной такой фате. И не одному мне это кажется, тот же Моргунок — тертый калач, он еще при совке жопу у параши погрел, по нашей статье. И вот он утверждает, что с Люсоном НЕ ПРОСТО ВСЁ. А Моргунком мы его называем, потому что он часто-часто моргает, особенно, когда горбатого лепит. Моргунок тоже очень странное существо, если в него постараться и вдуматься. Оживленный такой, просто живчик. То есть, парашей хвост ему так и не прищемили. А вот моргает он не на нервной почве, это его как раз на нарах и приучили — ласкать ресницами залупень.
Но Моргунку уже все сорок девять, поэтому искусничать с натуралом ему приходится не так уж и часто и все больше под бухло, так что Моргунку даже не всегда удается клиента по-настоящему собой удивить..
И вообще, причем тут Моргунок-обдрипа, если речь о Люсоне и о Витьке, и даже не о них, а о…
О — а…
Ну, короче…
*
Люсон с детства плевать хотел, кто и что о нем вдруг подумает. Нравились ему малахит джунглей, жгучая бронза тел, настоящая кипучая пена пещеристая, а не испуганное пивное вскипание…
Розово-пепельный мир фавел, жаркое и влажное пробуждение, условность всяческих стен, — как он мечтал о Рио!.. Возникающий на закате полыхающий град небесный над океаном, поедаемый ночною мглой, и железобетонная фигура, что благословляет все это нищенское великолепье плоти и воздуха во всякое время суток…
Если товарищ Бендер жлобски мечтал о белых штанах и белом прибое, то Люсон… Тонкая мрачность его души трепетала лишь от соседства смерти или от любого намека на хрупкость нашего бытия. Хрупкость могла быть веселой, пестрой, тупо азартной. Но она должна была трогать копчик Люсона острым своим язычком!
Вот почему, на фоне этого вечно (как думал Люсон) длящегося самоубийственно прекрасного действа, которым была его жизнь, так необходима, контрастом, должна была находиться самая забубенная банальщина, самая вульгарная грубость от «российских просторов».
Когда на пороге его квартиры возник участковый Виктор в великолепно неуклюжих псевдокожаных доспехах и дикарски высоченной раззолоченной фуре, Люсон вспорхнул лишь бровями. И весь дальнейший разговор был значим, возможно, только для простеца мента. (То есть, Виктория знал, что, скорей всего, сейчас поебется, но что именно этот Люсон будет его судьба…)
— Я че-то не въехал, гражданин Люсачев, у вас ремонт щас? И… пройти-то разреши…те?
Перед первым же постером мент сделал вид, что опешил, почесал щеку и протянул:
— Я-асненько…
Ясненько ему с Люсоном было давным-давно по наводке смотрящего, да вот как-то не пересекались пока.
Виктор повернулся к Люсону, дохнув на него обычным запахом пота, недорогого парфюма и только что съеденной хачапурины.
Тонкий нюх Люсона уточнил, что и носки Виктории тоже не первой свежести.
— Короче, так! Мальчик пропал. Вот, обходим. Мальчиками-то как, не интересуемся?..
Люсон вытянул лицо в искреннем удивленьи.
— А ща и проверим, — мент борзо двинул в глубины квартиры, мазнув Люсона по руке шершаво-блескучей курткой.
Никаких мальчиков, даже на постерах, обнаружить не удалось. Тогда Викторья устало расселся на кухне, широко расставив квадратно большие колени. Брюки были цвета слона, плотные. Наверно, жутко потел в промежности все это жаркое лето, бедный ментяра…
— Фу! Хряпнуть-то есть чего?
И подмигнул, наконец.
Люсон поволокся за коньяком. В самом деле, осенние первые холода, а с утра был такой туман, что боязливый Люсон испугался пожара. Но нет, погрузившись в слякоть, то сгнивали под дождем остатки лета. И это была самая такая — обычно урожайная для Люсона пора!
Доставая коньяк с верхней полки, Люсон искусно двигал торсом и всем, что под ним.
И услыхал простодушно вроде бы удивленное — услыхал как награду:
— Во бля! Хер стоит…
Люсон оглянулся. Красноватый ментовский хуй, средней длины, но толстый, и впрямь дымился в стойке, как опытная, ухватившая ноздрями добычу степная зверюшка. Он был чуть зажат грубым кожемитом куртки и серыми грязноватыми брюками, сочащийся Викторин.
— Штаны эти — вредитель придумал! Паримся в них, как суки последние. Что за ткань… Ну, будем!
С Люсоном Виктор не чокнулся, только рукою взмахнул, и поднес к хую.
— Давай!.. Че не так? — Виктор отогнул наезжавшую полу блескучей куртки. Люсон прикоснулся к его хую холодным боком бокальчика.
— Нравится? — серые глаза Виктора посверкивали. — Куртку сниму?
— Не надо, — шепнул Люсон влажными от коньяка губами.
— А как? — не понял Викторья. Глаза его сияли горделивой усмешечкой, как обе на фуражке государственные кокарды.
— В комнату, — одними губами шепнул, кивнув головой на выход с кухни, Люсон.
Так они и нашли друг друга: фанат хмельной своей власти Виктор и фанат мечты и стиля Люсон.
*
Вышел Виктор, наверное, через час. Осенний день уже подвинулся к сумеркам, дождик прилип к лицу. Виктор поправил ворот жесткой, всегда коробом стоявшей казенной куртки. Как Он хватанул ее! Хе…
Виктор почесал щеку — и впрямь ведь класс был! Особенно когда вверх, в зеркало на себя глянул, уже в этом, в Люсачеве, работая… В фуре и куртке по просьбе, так сказать, «претерпевшего»… Классный кадр нарисовался над ними — будто куртка покрылась любовной испариной. А в холод не греет ведь ни черта: дрянь, короче, клеенка.
Нет, хорошо, хорошо! Классно проехались…
Виктор мысленно пролистнул впечатления, как фотки с вещдоками с места события.
Он, конечно, малость отъехавши, этот Люсон. Или от суходрочки одичал? Такие глаза… Молодой ведь, мог бы клубиться… А точняк ведь клубится — хорошо, резинка была… Но как задницей, ух, крутанул при спуске! Нет, не уменье это: это реально его так подкинуло, из глубин…
Надо Ботвинью про него порасспрошать… Да еще бы зайти…
Черт, залупу натер.
А узкенький — хорошо!..
Узкенький, ладненький — и как нежно, после, чумазого в спермаке, заглотнул! И презик всосал…
Виктор почувствовал новый прилив желанья.
К сумеркам дождик усилился. Ноги скользили в раскисшей листве.
Сейчас Виктории предстояло самое неприятное.
Он подошел к мокрому люку. Приглядишься — краешек сдвинут.
Виктор постучал по люку три раза носком ботинка. Никто не откликнулся. Повторил сигнал.
Люк подался, в щели показалась замаранное лицо, лет тринадцать. Бежевая от грязи, когда-то, наверно, розовая бабская болонья.
— Привет, Вовк! — как можно бодрей выдал Викторья.
— Здорово, дяиньк… — пацан обнажил два зуба, словно у зайца. Один клык был подломан.
— Че, есть новости-то? — Виктор, как всегда, принял тон товарищески-покровительственный.
— Видели его этой ночью, Жанка видала… Его длинный увел какой-то, в шляпонце. И плащик длинный, типа, кожа, блестит…
— На машине был этот-то, в шляпонце?
— Точняк не скажу…
— Жанку кличь.
— Обдолбанная, дяиньк, лежит щас, в кусках.
— Лана…
Виктор достал пятьдесят рублей, протянул осторожно, чтобы не коснуться вишневой чесоточной ручонки подростка. На носу и щеке у Вовки было по черному чирью. Спидак, может…
Вовка осторожно прибрал купюру.
— Как оклемается, выясни, Вовк, что за конь в пальто. В смысле, в плащике. Я тож пошукаю, не местный ли.
Вздохнул.
Помощнички…
*
Всяк человек имеет тайну свою, а участковый — особенно. У Виктории тоже есть своя тайна, свой маленький, но очень ебкий секрет. Хе, и слишком он все еще компанейский для своего возраста и своей профессии!
Подойдет, бывало (а я на своей любимой скамейке сижу):
— Ну че, пизда, сопли жуешь? Клиенты мимо?
— Поджидал-поджидал, да вот и дождался, гражданин начальничек…
— Хе-хе! — посмеивается. — Пизда…
Пару раз было с ним и у нас… Один раз — просто из любопытства он, через през, — обходил, типа, свои владения для коллекции… А второй — это он меня награждал, можно сказать, собой прошлым летом…
А дело было так. Летом на плешаке у нас всегда новенькие тусуются, провинция наезжает, а кто из дому на каникулы убежал.
И вот прибился тем летом к нам свеженький. Одет бедновато, но чистенько. Блонд такой невысокий, лет, скажем вам, 18-ти… Было в нем что-то такое, отчего я сразу Бальзамином его нарек. Вроде б цветок простой, а не тронь его. И мечтательный.
И вот этот самый неказистенький Бальзамин очень неплохо приличную публику подбирал! Доверие было к нему, да и мордаль симпотный. Он на Светлану Сорокину походил, которая с очень честным лицом одно время в телевизоре мозги нам ерошила.
И вот этот самый-то Бальзамин не просто так попу свою на растерзание папикам подставлял, да он и не очень старался, больше любил, чтобы ему сосали, — типа, активная у него жизненная позиция, как у этой самой у Светы честной Сорокиной.
И так целое лето почти цвел себе этот Бальзаминчик и цвел и пахнул (от пахучего слова «пах»).
А на меня всегда с презреньем глаза свои раскосые, ясные, вылупливал — типа: этот зачем вдруг тут?..
А потом хлоп — исчез! И нашли его только через четыре дня по сильному запаху в дальнем конце, в кустах. И был это чеченский след. После уж выяснилось: хорошо он папиков обувал. Вроде чистый-приличный, а рысьими глазами своими всякий раз такое высмотрит, что ценность явную представляет, но чего хозяева сразу не хватятся…
Однако, как говаривал Достоевский Феодор, и на старуху бывает мокруха. Почистил он как-то торгашика черножопого, да тот лохом, в отличие от наших-то, и не будь!
Вычислили его и так постригли нашего Бальзаминчика, что даже смотреть не ходил. Неприятно же…
Моргунка загребли в понятые, и Марика кровожадная, естественно, набежала сама, как волна из канализации. Но что из кустов запах идет — это я первый определил и Виктории позвонил. И он сам, бедолажка, так на этот натюрморт насмотрелся — по самые по уши. Сразу, после, меня в кабинку и давай хуярку наяривать. А я ему языком и пальцАми в дупляк. И кончил он мне в ротак с некоторой даже неположенной мужику истерикой.
Но конечно, ему молодого мясца охота. Меня Виктория ценит как рабочий кадр. Я ж на пенсии и всякий день на скамейке сижу у нашего заветного сральничка. Даже если дождик несильный, внутрь не захожу, а с зонтиком, будто я гриб, пардон, естественным образом здесь расту.
А всякий раз если Виктория подойдет:
— Ну чего, пизда, дождине подсасываешь?
Куртяк на нем блескучий — коробом, и весь он прям веселый вздувшийся амбал-приколист.
Богатырь Волью-в-Муромца.
А я:
— Хи-хи. Вам, конечно, оно не надо, начальничек…
А сапог этот даже не просечет, что он для меня со всей своей государственной амуницией — такой же, блядь, гребень, как я! Только прикидами различаемся.
А тайна его такова есть — он Марике по пьяни как-то раскололся, у них роман полгода пыхтел, Марика — трансик же, почти баба: какой тут ментяре перед своими стрем?
Короче, бабушка растила его в каком-то Мухозажопинске, женщина изумительной доброты и такой же редкой нынче пиздючей интеллигентности. (Он-то сам с чего жлоб такой?..)
В общем, бабка и внушила ему великое уважение к Женщине, к нелегкой ее на Руси судьбе. Так что, даже дроча в подростковом возрасте, он представлял себя — ну, не знаю: со скотиной, наверное…
А тут совок навернулся уже, и 93-й, а он в Москве, осенью, во внутренних войсках срочную тянет. И народу в те судьбоносные для пьяницы Ельцина дни завалили немереное количество. И он участвовал, наша Виктория. С утра каждый день бухой, непонятно, с каких добавок осатанелый. И вот все уже вроде кончилось, отвизжала по радио отважная Ахеджакова про фашизм с демократией. Их уже в автобусик загрузили в казарму везти, и вдруг бабу закинули, 20 человек на одну! Хотя баба, может, была и профи, не левая, но под конец стала орать и визжать не хуже всякой там Ахуйжаковой: «Отпустите, ребята, не могу уже! К сыну отпустите меня, сыночек ждет!»
Ну, козлины: га-га-га, и сына веди!
Один Виктория бабу вдруг пожалел. И капец — насчет баб его переклинило!
А тут, после, сержант: «Бабок хотишь, раз от баб косорылишься?» Догнал, короче, приметливый. И предложил ПОДРАБАТЫВАТЬ. У сержанта на мази все, такая клиентура нарисовалась!
Ну, и Виктория — молодой, наливной, ладненький. Да и время голодное. Но Витек сам был рад такому вот развороту от нехорошего к женщине отношения. Да и выгодней.
Вчера подходит ко мне:
— Пизда, ты такого длинного в шляпонце здесь не видела?
— Нет, — говорю. — А зачем вам ДЛИННЫЙ, начальник? Простата ведь не в кишечнике…
— Бля-пизда, пацан, говорю, пропал!
— Ну и что ж? Бабы новых нам нарожают… — острю.
А он взял да ка-ак харкнет мне прямо на зонт, свинятина!
Любит с нашей сестрой такие нервенные прикольчики.
Но я, как всегда, не обиделся.
Ищи! На то и легавый ты…
*
…Виктор давно ушел. Люсон все стоял у окна и смотрел на бегущую по стеклу капель. Осенние окна вспыхивали одно за другим. Там, во внешнем мире, люди возвращались с работы, и капли сверкали все праздничней, все полней.
Люсон понюхал пальцы, потрогал лохмотья колгот, отверделые пятна на шелке комбинации. Ее подольчик был весь в жестких, как рыбья чешуя, кружевах…
Всё подрал — будто кабан чащей прошел!
Марика сквозь пространство вечера и дождя почуяла нечто: сотовый пищал и головешкой горел в темноте, не переставая, — чуть с дивана не спрыгивал.
На диване — там, где ЭТО произошло, случилось вторично уже между ними, и на этот раз так, как Виктору было НЕОБХОДИМО.
А Марика-дура — не втюхала…
Марика — отдыхай!
Люсон улыбался, и мысль его блуждала далеко, далеко. Не за рубцом внезапной утраты, когда улетевшее с моста авто похоронило его родителей. За эту границу он памятью старался не заходить, собственное детство было пока неинтересно Люсону. Его мысль, его память блуждала по той наступившей для него сразу же пустоте, которая хмелем ударила в голову и он, наконец, отважился.
(А где-то в самых темных чуланах души сберегалась догадка, что упорным напряжением воли он сам и наворожил свое это освобождение).
Тогда, еще накануне, он полюбил — полюбил немо, отчаянно. Звали его Сережей, этого рослого пацана с ржавой коротенькой челкой. Слишком широкие скулы делали его лицо грубо крестьянским, он был медлительный похуист и троечник. Он словно нес по жизни себя, не давая никому марать свою ясную первозданность. И как твердые зернышки, чернели его зрачки внутри зеленовато-медовой то ли смеющейся, то ли ласковой кислосладости.
Знаки Люсонова обожания он принимал с достоинством старшего, «олдака»… Они тянулись друг к другу со всей неизбежностью, как деревья в лесу друг к другу тянутся ветками.
Теперь Люсонова «хата» стала свободна. И хотя Сережа говорил эти самые вот слова: «хата», «потрахаться», «отсосешь», — но произносил добродушно их (великодушно, как полагал Люсон). Он понимал, что Сережа имеет право на все и только с ним, с Люсоном, он будет совершенно свободен, счастлив…
С Сережей открывались возможности самые необычные, так что когда Сережа предложил «и Тоху взять в оборот», Люсон удивился, но не обиделся. Тоха был совсем зеленый, несерьезный такой пацанок, с куклячьими кудряшками и детски пухлыми щечками. И что Сережа с Тохой уже два года дружбанится?..
Ребята маханули пивка, швепса, пустили по кругу братскую косячину. Сразу стало тепло и весело — «ласково-ласково», как думал в те мгновенья Люсон.
Он сам захотел раздеться, так нежно гладил его через свитер Сережа.
То, что трахать его будет и дитячеобразный Тоха, хозяин квартиры не успел скумекать, как-то даже и рукой в тот момент на это махнул, распластавшись на тепло волнистой поверхности наслаждения. Краем глаза Люсон поглядывал на себя в зеркало шкафа разнежено: как мягкие губы его в темном пушке (делавшем Люсона похожим на Лермонтова) общупывают болтярку Тохи, как пропускают его в себя, превращая из перламутрового в стеклянно сверкающий.
Тоха надувал щечки конфузливо, но «дурак» его отлично, точно гвоздок, торчал.
Люсон смотрел на Тохин херок у себя в губах, как на что-то совсем постороннее, а Сережа уже размазывал теплую слюну по Люсоновой вздохнувшей промежности, и там делалось сразу прохладно и радостно.
Люсон сам себя навстречу Сереже расширил и закатил глаза.
То, что после туда полезет и Тоха, а Сережа будет гыгыкать, будто он «сеанс» ловит, Тоха ж, пыхтя, начнет комментить, словно он блядь ебет, — этого Люсон ну никак от ребятишек не ожидал. Он как с полки свалился и тотчас протрезвел.
Дело не только в том, что любовь его рухнула, развалилась, словнозамок в сыроватой песочнице, — завтра, не сомневался Люсон, об этом узнает весь класс, а послезавтра ему, Люсону, будет уж лучше повеситься…
Из школы он, конечно, ушел. Из Люсона получился отличный курьер, аккуратный, безотказный и исполнительный. Раза два ребята ловили его, но Люсон терпел насилие так отстраненно, что у них пропадал кураж.
Они отстали, но и Люсон понес потери немалые. Хер его теперь откликался лишь хозяйской руке. Люсон понял: он должен жить, доверяя только миру грез, и — демонстративно для бога, не напевая, а злобно гудя, как волчок, — заклеил обои всей своей прошлой жизни газетами.
Мечтою он реял в Рио, а в известном всем сральнике наблюдал (порой, впрочем, с жадностью) и скупо «общался», продираясь сквозь искушения.
И вот…
Во вторую встречу Виктор велел Люсону облачиться в женское, сам догола разделся, сопя, и лег на диван, повернувшись к пареньку широкопушистой спиной…
— Че ты такой неумеха-то? — ворчал участковый после. — Ну, ничего, ничего. Главное — что стоИт!..
*
— Не ждал?..
Моргунок часто-часто мигал в ответ, и на пороге его квартиры это выглядело особенно жалостно. Витька подумал: от ДЕЛА отвлек. Почти тотчас за спиной у хозяина усиленно зашаркали веником.
Или Виктории показалось? И ничем, кроме телека, Моргунок в предшествующие мгновенья не загружал себя, да и Фархад начал мести еще до Викторова появления…
Моргунок тупил на пороге. Оттеснив его всем корпусом мокрого кожемита, участковый заполнил прихожую.
Юный пухлый Фархадик отставил веник и согнулся в полупоклоне, касаясь Викторова рукава чернокудрявою головой.
Взглянув на него, Виктор с какой-то странной расслабленностью вспомнил вдруг о Люсоне, о его пушке над губой.
Фархадик был в широченной, как платье, шафранной футболке и трениках. В комнате слева стреляли и плакали.
— Пацанка ищем, — Виктор равнодушно покосился на звук телевизора. — Мальчика.
Он двинул в глубины квартиры, заглядывал во все закутки, властно скрипел дверцами шкафов.
Хотя в большой комнате насчиталось восемь матрасов, все было довольно даже и чистенько.
Конечно, Фархадик, эта походная «жена» тимуридов, тоже по возрасту был «не тае»… Но это их урючьи дела. Моргунок угощал Виктора третью того, что стриг с басмачей.
Сортир был заперт. Звуки оттуда лились богатырские, но вполне человечьи, месту сему и положенные.
— Короче, Вавинов, понимаю, что не ты и вряд ли твои, но порядок есть орднунг и нихт шиссен, ебать! Всосал?
— Так точно! — отрапортовал зек б/у и заспешил, зашепелявил, часто-часто мигая, как будто ресничками от мушек отбивался. — Все, гражданин начальник, под контролем держу, своим настрого наказал…
— Еще наводка, – перебил его Виктор и грохнул в дверь: самому поссать подступило уже под гланды. — Эй, на камбузе!.. Короче, длинный мужик в шляпонце и кожаном макинтоше.
Дверь, наконец, рванулась, и оттуда боком выскочил худенький Исмаил.
— Ну, ты конь! Я думал: там стадо серит, — Виктор, не закрывши дверь, бурно-сладостно зажурчал.
Ощущение своей власти над этими прибитыми жизнью людьми, над всем этим пространством, пусть ограниченным до ничтожества, до немой покорной убогости, сладко перекатывалось по крови Виктора безопасным адреналинчиком.
Гены вовсю поигрывали татарскими арапниками, батожками резво насвистывали.
И все же мент жопой чуял здесь чужое и чуждое, какие-то неясные ему, условленные границы, спущенные сюда, может, самим аллахом на будущее.
— Своим скажи про наводку. Вот фотка этого пацана. Прикинь: белобрысенький, им-то тоже верняк покатит?
— Да ну-у… Может, цыгане?
— Может быть, и они, — Виктор заправлялся лицом ко всей честнОй публике. Фархад с Моргунком взглянули на болт начальства, словно взвесили его.
— И чтоб сильно мне тут не кумарили, обиженный профсоюз!
*
С неохотой вышел Виктор из теплой утробы дома. Дождь не то, что припустил, он стал плотной ледяной пленкой. Чернота блестела огнями и казалась бесконечной, хоть всю жизнь по ней на тачке гони. Что на тачке! Самолетом не переспоришь…
Мент с зонтом — нонсенс. Брюки тотчас промокли, будто Викторию поставили на колени в глубокую лужу. Да так оно и было на самом деле: бог ли, аллах… А пацанок точняк не отыщется, дело — полный тухляк. Но длинного в шляпонце НАДОБНО вычислить.
— «Вычислить и мочкануть, на хуй…» — зло подумалось.
Че давеча Люсон про духов вудистских-мудистских плел-то? Типа, есть там какой-то старикаха у них: детишек, пидар, ворует. И именно сам в шляпонце…
Хули, может, и этот под лоа рихтуется?..
Виктор быстро шел в ознобе дождя, и мысли его были погоде под стать: короткие, злые, с ледышками усталого, привычного уже раздражения. Массу всякой фигни себе навыдумывают людишки-то, лишь бы не скучняк жить им было, — а иначе-то и зачем всякое такое рожать?..
Тут мысль его потопталась возле догадки, но по тропе ее не полезла в глубины, а привычно уже свильнула в приятную Люсонову горячую и живую, и чуткую узкоту…
Догадка же простая была: людям боязно оказаться наедине с собой, со своим ли неумытым прошлым, куцым будущим, со своим ли вонючим ливером. Вот и ищут, строят, придумывают себе, всем своим отправлениям, не оправдание даже, а — ПРО-ДОЛ-ЖЕ-НИЕ.
Чтобы не бояться конца.
Виктор вспомнил, как этим летом собирали ложками одну старушку, окочурилась за завтраком, одинокая, и месяц лежала. Все соседи на дачах от жары прятались…
Блядь…
Виктор подумал, что «конец» — это ж и хуй, полновесное теплое слово, заветнейшее. А кстати, и в пизду послать — это ж смерти пожелать, типа, родись обратно.
Эх, обратно родиться бы! Может, не случилось бы в его другой какой жизни, в новой, автобуса этого, может, он женатиком был бы уже и киндеры б по нему ползали.
Спиногрызы сопливые…
«Ты и сына нам приведи»…
Виктор почесал щеку: да хули и киндеры?..
И ничего уже не хотелось, а только той в себе Люсоновой полноты, когда они оказались одно тело, одно существо, и он, Виктор (Викторья по-ихнему), тело Люсона рожает, хуй его, и оба не знают, куда двигаться-то, чтобы освободить это третье, такое плотное, живое. Но потом нашли… Поняли, кое-как задвигались…
— «Вот я и пидарас конченый, круглый…
Еще Люська растреплет… Да нет, не похоже…
Тьфу ты, черт! Че словами себя грузить, раз поехало?..
— Лишь бы блядью не стать, — подумал Викторья вслух. Представил себя под зонтом «старухи» Ботвиньи. Одно дело — ебать, и многих, совсем другое — давать.
Эх, Люсончик-Люсон. Люся ты с мужским окончанием…
*
Собственно, на этом пока можно было бы и завершить наш праздный рассказ. Но ведь читателю нужны хи-хи, или слеза, или дерганье за его, читателя, праздное ответвление…
Нужно, короче, действие.
…На выходе, там, где сквер кончался пышным, как океанский причал, парапетом, в свете углового левого фонаря мелькнул… шляпонец. Такие лишь сумасшедшие нынче носят.
Викторья рысью, сквозь лужи, рванул туда. Мокрый из кожи шляпец с высокой тульей и узенькими полями блестел впереди настойчиво, как буек. Мелькал в отсветах рыжего света вроде бы не спеша, но, как Виктор ни несся, — не приближался.
Было в нем что-то и кроткое, и насмешливое, как во вздохе судьбы.
Вдруг шляпец с асфальта свернул в кусты…
Виктор метнулся туда же, не сообразив даже, что без помощников это бесполезняк.
И тотчас от удара по фуре грохнулся в студеную грязь.
Весь в листьях, как леший, Витька почти тотчас поднялся, обежал несколько раз весь сквер, прочесал газоны.
Шляпец, как и надо было думать, исчез.
Виктор вернулся на место паденья. Подобрал свою фуру. Били спереди: козырек аж к носу прогнулся.
Значит, не подстерегал, как врага, а просто, походя, оглянувшись…
Он приперся такой к Люсону машинально, думая, что к себе идет.
Ну и хуй с ним, пускай видит во всей красе…
И пока Виктор, чертыхаясь и матерясь, разоблачался, Люсон не проронил ни слова.
Он смотрел на мокрого этого человека, такого злого, неуклюжего и беспомощного, смотрел каким-то долгим, длительным взглядом.
Взглядом более сильного человека. Который многое может понять, простить.
Простить даже, наверно, все…
15.03.2011
© — Copyright Валерий Бондаренко
