Александре Печальной
Представьте себе старый заброшенный лес. Разыщите в дремучей чаще сонный ручей. Видите, через него перекинут ветхий мостик?
Нужно лечь на высохшие доски, раскинуть в стороны руки и сквозь наклонившиеся верхушки деревьев увидеть размечтавшееся небо.
Теперь закрывайте глаза. Замрите. Не думайте ни о чем!
Слышите, как по тёмной кисельной поверхности плывет свернувшийся прошлогодний лист?
Именно так и нужно заниматься любовью. Осторожно и неторопливо. Кружась и замирая.
В отель, расположенный на пересечении Невского и Владимирского, меня пригласили впервые. В просторный люкс мы поднялись после того, как легко пообедали в гостиничном ресторане.
Я стою на коленях перед Майклом. Его член у меня во рту. Жирный американец развалился в огромном кресле, обитом ворсистой тканью. Широкая черная полоса чередуется с грязно желтой. Будь цвета поярче, кресло вполне могло бы участвовать в рекламе моего мобильного оператора.
Уже неприлично долго у меня не получается вызвать у толстяка эрекцию. Мой рот кривится от досады. Такое ощущение, будто выросла третья губа.
За окном обычный питерский день. Серый, безрадостный и дождливый.
Глаз я не закрываю. Так легче справиться с тоской. Впрочем, этот город и не создан для веселья.
Майкл выглядит как человек, который не стыдится своего прошлого. Сквозь полуприкрытые веки он лениво наблюдает за моими стараниями и терпеливо ожидает вымученной пьяной разрядки.
Американцу плевать на мою душу. Ведь он заплатил за удовольствие. Что ещё нужно этому немолодому фермеру кроме трудолюбивых губ и обилия юности между моими недавно созревшими бедрами?
Бедные мужчины. Близость для них представляется поединком, а не наградой. Доказательством, а не аксиомой. Глаголом, вместо наречия.
Как объяснить им ликование клубничного пюре, якобы неохотно, без желания принимающего форму вазочки? Как убедить их в том, что тонуть приятно?
К энергичному движению головы я добавляю чувственное мычание. Бедра Майкла напрягаются, я чувствую это своими локтями.
Давай, ковбой, давай! — мысленно подбадриваю я американца. — Представь, что на широком супружеском ложе в Айове ты привычно охаживаешь рыжую правнучку ирландского переселенца. Впрочем, вспоминать жену не стоит. В ресторане ты пожаловался, что уже три года она не делит с тобой постель.
Женщины, Майкл, стареют быстрее мужчин. А живут дольше.
Отчего так? Почему короткий бабий век прочерчен пунктиром от возраста, когда ты ещё полудитя до момента приобретения первой краски для волос? Чего в этом казусе больше, великой бестактности или высочайшего смысла? Молчишь? Наслаждаешься или не знаешь ответа?
Осенью, Майкл, тебе стукнет полтинник. Ты многого добился, старина, но так и не удосужился понять женщину. В самой захудалой буренке из своего двухтысячного стада ты разбираешься лучше, чем в нас.
В миг, когда подвалы женских душ озаряются вспышками чувства, никто из нас, Майкл, не думает о скором возвращении мрака. Сколько боли можно было бы избежать, не пренебрегай мы профилактикой разочарования! Однако с достойной сожаления неизбежностью, раз за разом, женщины помещают внутрь себя заблуждение. И носят его, как опухоль, как желток в яйце. Пока в один совсем не прекрасный момент не обнаружат, что напитавшиеся сыростью будней крылья обвисли.
У каждого из полов своя карьера, бэби, — разглагольствовал ты за столом, запивая фламбэ из свежих ягод дорогим коньяком. — Столкновение программ матери и самца нисколько не трагично, — спохватившись, ты попытался успокоить русскую дурочку. — Ведь женщина провинциальна, а мужчина столичен, она – флора, он – фауна.
Ты сексист, Майкл. На самом деле, всё просто. Не надо лгать, для спокойствия совести можно жертвовать стыдом, но невозможно свободой.
Услышав рождающийся в недрах ковбоя стон, я начинаю помогать себе ладонью. Поднимаю голову и слежу за гримасой наслаждения, превращающей лицо американского гостя в маску.
— Спасибо, дарлинг, все было супер, — благодарит расчувствовавшийся старик, когда я поднимаюсь с колен.
Вымыв руки и приведя себя в порядок, я захожу попрощаться.
— Это тебе, — торопливо поцеловав, протягивает Майкл сто долларов. — Вызвать такси?
— Спасибо, — киваю я, пряча в сумочку премиальную купюру. — Не стоит. Доберусь самостоятельно.
Выскочив из гостиницы, поворачиваю налево. Через несколько минут останавливаюсь на Аничковом. Знали бы вы, как я люблю мосты!
Хорошо, что идет дождь. Людей вокруг мало, никто не докучает назойливым любопытством.
Облокотившись на перила, я смотрю вниз. Вода Фонтанки высока и грязна. Рваные куски газет издалека похожи на чаек. Вот течение несёт пару измазанных грязью бутылок. Мне они напоминают культи несчастного самоубийцы. Утонувший инвалид плывет вниз головой, привязал для надежности, наверное, к горлу камень.
Чаек вблизи не отличить от клочков газет. Они так же лживы и жестоки.
Понаблюдав за пленниками ленивого течения и поразмышляв о несбывшемся, я решаю сходить в церковь. Эта привычка осталась у меня с интернатовской юности. Тогда даже месячные неудобства не останавливали меня.
До собора, в котором отпевали пушкинскую няню, я добираюсь бегом. Насквозь промокшая, стою у иконы, написанной евангелистом. Прошу о заступничестве. Кто ещё поймет, не осудит?
Внимательно разглядываю образ. Кажется, Божья Матерь смотрит не на сына, а беседует со мной. Младенец неудобно устроился на её правой ладони. У него темные волосы и совсем не детские черты лица.
Непроизвольно сравниваю мать и дитя. Иисус мало похож на Деву. Тогда в кого же он?
Крамольные вопросы донимают меня, мешают сосредоточиться на молитве.
Выхожу из храма и не могу заставить себя подать милостыню двум нестарым ещё мужчинам с опухшими лицами.
Вспоминаю утопленника с моста. Гоню прочь глупую мысль о том, что он поступил честнее.
В ужасе от своего милосердия возвращаюсь и протягиваю горе-нищим по сотне.
— Замечательного мужа тебе, красавица! — усердно крестясь, причитают они.
По дороге домой я мечтаю об одном - о скорейшем наступлении зимы. Каналы и реки замерзнут. Укроются снегом. И мне будет неинтересно ходить к мостам.
Съемная квартирка на Коломне встречает хозяйку ароматом цветов: романтическая часть клиентов не отпускает меня без букета.
Провалявшись около часа в ванне, я долго пью на кухне чай. Пытаюсь погасить еле слышный звон, едва шевельнувшийся во мне в отеле.
Неожиданно вспоминаю пожелание прицерковных алкашей. Мечтать о моем избраннике оказывается приятно.
Мне кажется, он будет поразительно смахивать на тициановского Христа. Того, которому фарисеи принесли динарий. С такой же небрежной бородой и нетрезвым взглядом с поволокой.
У моего мужа будет редкое имя. Красивое и хлёсткое, скажем, Родион. Он будет обладать безмятежным обаянием антикварной мебели - находиться в его обществе будет комфортно.
Я прохожу в комнату, где направляюсь к неубранному дивану. Сбрасываю халат и ложусь поверх одеяла.
Закрываю глаза и представляю себе, с какой жадностью Родион начнет разглядывать моё тело. Его мудрая чуткость и опыт, однако, не допустят спешки.
Мне тоже не по нраву близость, лишенная выдумки. Это потом, когда закипит кровь и начнет возвращаться сознание, я соглашусь быть кем угодно. Хоть мучителем, не знающим пощады. Хоть куклой в руках капризного ребенка.
Трепетными пальцами я осторожно подбираюсь к пульсирующей внутри меня точке. В воздухе ощущается приближение грозы.
Я чуть-чуть приоткрываю веки.
Родион неглубоко заглядывает в мои глаза, осторожно скользит по мне взглядом, будто гладит по голове спящего ребёнка.
— Назови первое, пришедшее на ум слово, — еле слышно прошу я, — Попробую утешить тебя выбранным способом.
— Ромашка, — шепчет он.
Слепыми губами я начинаю искать тропинку к его тайне. Стараюсь, чтобы в моих ласках не нарушался баланс желтого и белого.
— Никогда не думал, что у невзрачного полевого цветка может быть столько лепестков, — нежно целует меня Родион. — Давай, теперь попробую я.
— Ты мужчина, у тебя не получится.
— Как раз по названной причине, у меня это выйдет лучше.
— Море, — торжественно выпаливаю я.
Родион замирает.
— Мы ещё не настолько близки, — неожиданно смущается он.
— Проиграл, проиграл, — по-детски радуюсь я.
Мой указательный палец вконец обнаглел. Однако его грубая бестактность совсем не смущает меня. Даже наоборот.
— Мы сделаем иначе, — быстро приходит в себя любимый, — Я продемонстрирую придуманный образ, а ты угадаешь, что это было. Закрой глаза. Замри. Не думай ни о чем!
Последняя фантазия сминает внутренности. Воспаленное тело вытягивается струной. Горячая молния пронзает меня от макушки до пяток.
Я уменьшаюсь в размерах, становлюсь невесомой и улетаю ввысь.
Туда, где густые кроны деревьев не мешают мечтать небу.
