…Выебать Пизду Иванну (Пиздуванну) считалось среди солдат самым великим подвигом. И даже не выебать (на такое вообще мало кто мог отважиться), а просто вогнать хер в ее черный от табачища беззубый рот, тотчас и вынуть, а вместо кончалова туда ей гандон полный или бычок закинуть. К изумленью душар, Пиздаванна жрала и бычки и гандоны, звонко последними потрескивая, а нижней своей пизденью умела лихо выводить колечки дыма, как китайская фокусница.
Но если вы полагаете, что Пиздаванну и в хуй не ставили, то вовсе ж нет! Духи — те просто страшились этой лысой старушонки в одном резиновом фартуке на голое тело, страшились, как привидения, а реальные воины блюли ее, как роскошную достопримечательность. И останавливали всякого, кто по дурости пытался над ней приколоться:
— Ты охуел, боец? Она тебе, блядь, в бабаньки годится!
Рассказывали, что Пиздаванна была когда-то женой прапора. Он помер, а ей куда, детдомовке? Зажалело ее начальство да и оставило: полубомжиха-полууборщица.
А душары боялись ее вот почему. Если кто-то совсем залетал и возврата в общие ряды ему более не предвиделось, процедура опускания проходила все через ту же Пиздуванну. Перво-наперво изгоняемый из общих рядов должен был перед строем тщательно вылизать Пиздаванне и подфартучное и зад, а после до конца службы переселялся в ее чулан, полный звонких ведер и падких швабр. И ублажать живую реликвию части петушара был обязан по заказу зрителей со всей своей быстро вколоченной в него сапогами искусностью.
— Ниче! И женишок, и внучок, все в одном флаконе при мне… — шамкала Пиздаванна. И в обиду женишка-внучека, кстати сказать, не давала. То есть, ебать могли, но вот бить — тут Пиздаванна живой совестью восставала.
Самым же интересным (широк человек!..) было то, что петушок, отныне гулявший по сортиру без штанов и в широко драных на жопе трусах, довольно быстро свыкался со своей новой участью. И не в последнюю очередь благодаря доброй, участливой ласке Пиздаванны, что все еще, мол, перемелется, не ты первый и будешь, дай срок, сам еще за это бабки кидать.
Оно и верно: бывшие «петухи» и после дембеля к ней наведывались. И никто их, гражданских, насильно уже не трогал. Сами солдат просили, сами угощали-приплачивали. А иные из приехавших по неделе гостили, окунаясь в прошедшее, плескаясь в нем, как в источнике живительном и бодрящем.
Даже офицерье уважало Пиздуванну, ведь только она могла любого воина вразумить не лобзанием даже (немногие отваживались), а словом теплым и метким, и единственно верным в данный конкретный миг…
Во многом благодаря Пиздаванне мордобоя в той части почти вовсе не наблюдалось, а вот бляди водились, и разнокалиберные.
*
Перво-наперво это была, конечно, Клавдея. Бодрая сорокалетняя баба с огромным бюстом, золотыми зубами и мечтательно пристальными голубыми глазными прыщиками.
Если Пиздаванна была живой реликвией, живым реликтом, живым знаменем и живым же знамением исторической этой части, то Клавдея осуществляла непосредственное девками руководство. А кончить при всех от дрочки ее сисяками почитал должным каждый, кто покидал гордое звание «душарки ебаного».
Клавдея фанатично, как бывший советский еще человек, обожала свою профессию, и Галинку, дочку-обжору, она, не задумываясь, отдала солдатам на воспитание еще в голодном 95 году.
Галинку очень любили кавказцы и ребята из деревенских и иначе, как Тройничок, не звали. Своим верхним входом (если был почему-то не занят) Галинка курила или жрала, даже когда две нижних ее розетки были азартно заземлены и блокированы. Мать нередко курировала процесс, цедя сквозь злато комменты общебытовые и по технике безопасности.
Еще одна блядь была губастая лахудра-брюнетка Лариска, словно иссушенная вечной жаждой хуя в себе. Этот неприличный здесь голод ее плюс непременные визги подзуживали бойцов на шутки с этническим, так сказать, оттенком. Напоив и намазав Лариску ваксой, они заставляли ее плясать под дробь, которую своими хуями выбивали на барабане. Сыны гор первенствовали и в этой хитроумной забаве.
Наконец, парад-алле постоянных при части «дырок» мы закончим, пожалуй, образами Катьки и Надьки, единственно юных здесь и таких поэтому популярных, но каких же все-таки разных!..
Черненькая Катька была веселый и безунывный Гаврош и товарищ каждому воину, этакая подружка-болтушка и попердушка (потому что от месива дешевых сластей девушку постоянно и безудержно пучило).
Катька щеголяла в пронзительно-когда-то-розовом балахоне и считала себя поэтому «эмочкой».
Надька же, в сером свитерке и штопаных трениках была неприметной, как моль, избегала по возможности шумных сборищ и групповух. Высмотрев какого-нибудь бойца, непременно рослого, но не наглого и обычно из умученных, за все благодарных «душков», она сама серой феей, этаким духом нежности и всепонимания возникала пред ним. Так Надьке удавалось крутить несколько романов зараз, причем именно ведь «романов» — каждый парень верил, что только с ним она по серьезке. Верила, может быть, и она. Смеяться с ней как-то не получалось, больше пристало с нею делиться немногословно, но важным, и действовать с уважительною, серьезною четкостью.
*
Ну вот, кажется, всех перебрал. Ах, нет — я забыл! На тот момент (к которому я, собственно, вас подвожу) при Пиздаванне в сортире чалился лишь один петушок, которого, по иронии судьбы, будто заранее, и назвали Петей. Залетел Петька на этот насест оттого, что скрысятничал с голодухи. Да и сразу понятно было, что казенной еды этому от природы плотному и даже рослому бойцу ну никак не хватает. К тому же и раскормили его дома, а вот для жизни душевного чистительного не подготовили. Пухлые губы и мягкий детски круглый подбородок, и растерянная медлительность от природы — впрочем, последняя приторможенность-примороженность проистекала и от его печального положения…
Часть была вовсе отстойная, вечно носились слухи, что ее вот-вот раскурочат. Офицеры все отдали в руки сержантов, занятые кто огородом, кто бизнесом. Так что ничто не мешало Пятаку (так, в честь поросенка из сказки прозвали Петю) торчать в сортире в своих позорно рваных на жопе трусах, причем разодранных столь энергично, что они лезли ему в голенища. Сверху замызганная хэбэшка, нарочито ветхая, советского еще образца, прикрывала его не опавшие пока от домашней еды телеса. Круглая башка Пятака была боса, как и крупная, щекастая задница.
*
В тот день Пятак, по обычаю своему, сидел под окошком у батареи, рядом с ведром, наполненным водой до краев. Фишка-прикол состояла в том, что любой боец, влетевшей по нуждишке в сортир, мог как бы и ненароком опрокинуть ведро, и тогда Пятаку приходилось в который уж раз на дню возить тряпкой по битым кафельным плиткам. Отжав тряпку, он опять наполнял до краев ведерко и садился возле — до нового шутника.
Чувства Пятака притупились. Удовольствие доставляло лишь тепло от батареи, по-весеннему уже не жарящей.
Из своего полуукрытия Пятак видел весь сортир, залитый уходящим отсюда солнцем, просторный и чистый. Длинное зеркало над рядами раковин, будто в нем навсегда завяз туман. Напротив, на фоне буроватого от въевшегося табачного дыма кафеля, развешенными платочками белел рядок писсуаров. Ближе к окну когда-то имелись кабинки для серьезных дел, но давно стенки были снесены, из пола над лоханками торчали лишь колышки.
Пятак закрыл глаза, но и в темноте перед ним мельтешили тела. Маясь от подступавшей весны, праздности и близкого дембеля, сержант Марычев и еще трое «дедов» из 2-го, самого настырного отделения, подняли Пятака среди ночи и битый час соревновались в меткости струй, кто попадет петушаре в им же распяленное очко. Пухлая задница, старательно разведенные самим Пятаком булки прикалывали солдат. Потом Марычев чиркнул струей Пятака по затылку, и живой писсаур открыл струям также ротешник.
С вечного недосыпа Пятак так очумел, что и после ухода «дедушек» стоял внаклонку, вцепившись в свои булки и тупо-плаксиво раскрывши рот. Он не смел поверить, что все уже кончилось.
Пиздаванна распрямила его, с заботливым воркующим матерком обмыла босую башку и лицо под тощей струйкой всегда холодной воды, обмыла и обсушила портянкой задницу и велела спать идти.
Наутро возле Пятака лежали его рваные труселя, кое-как застиранные от мочи и спермы, с неистребимым уж запахом, но до хруста утюжком провяленные.
Пятак нащупал эти знаки внимания и хлюпнул носом.
— Мудилка! Ты на это тоже как на прикол смотри. Обвыкнешь, не к такому еще привыкали…
Утешая, Пиздаванна уверяла, что раньше, лет двадцать назад, было еще пожестче. Трое аж вешались, но ни один до смерти не задохся. (Пиздаванна умолчал, что это последнее произошло только ее стараниями…)
*
— Че, Пятачок, загораем?
Пятак распахнул глаза.
Уткнув кулаки в колени, сержант Марычев наклонился над ним. Черные глаза сияли лукавой лаской, темные лепные губы подрагивали в полуулыбке.
— Захмелел от нашего ночью-то? Че, Пятачок, молчишь? Ну?!..
Этого всегда отрешенно тихого марычевского «ну» Пятак боялся почти, как удара.
— Мл… — бормотнул он враз одеревеневшими губами.
— Вот видишь, Пятачок, какая ты сволочь! Твои товарищи щас до кровавых пузырей плацик рубят, жопами весь день по хозяйству, как мартышки, махают, а ты, сучонок, по ночам в визг нарезаешься. И чем!.. Не достойным, блядь, человека! Нехорошо, Пятаков!
Марычев ухмыльнулся. В углу его темно-вишневых, словно подкрашенных крепких губ вскипел пузырек слюны, и длинная нить, сверкая, провисла в ведро.
Пятак отрешенно ел глазами празднично сверкающее творенье сержантского организма.
— Все нашими трудовыми ссаками не просрешься никак, говнятина? — Марычев двинул сапогом в бок ведра. Язык воды хлюпнулся на пятаковы трусы и хэбэшку.
Еще ловкий маневр носком сапога, и вода вспрыгнула Пятаку на подбородок, достигнув губ.
Пятак машинально сглотнул.
Марычев выпрямился. Глядя в окно на плоскую крышу штаба напротив, сержант положил огромную, разбитую службой, всю словно в занозах грабку на пятакову морду.
Так же, насвистывая, провел ладонью по еще мягкой роже раба, ото лба по носу, захватил детски пухлые мокрые губы, отогнул их, как лопушки, и впечатал пальцы в Пятаковы десны.
Задержался в этой подвижной и нежной горячей слизи, скользя по ней черным каменным ногтем.
Затем жестко, словно бы обтираясь, прошелся по мокрому подбородку парня.
Вдруг шлепнул Пятака по щеке — не больно, но звонко.
Сделал шаг назад.
— Упор лежа… принял!
*
Пятак тупо метнулся на пол. Ведро грохнулось на него.
Он лежал в неглубокой холодной луже, чуть приподняв подбородок.
— Ох, неловкий вы, боец Пятаков! — укорил Марычев. — Ты и в бою харю от пуль беречь будешь и за родину не заступишься? Ну-ка, ебало в пол!
Пятак исполнил, хрюкнув грязной водицей.
Марычев поставил сапог на голый пятаковский затылок.
Пятак хрюкал и кашлял водой, осторожно под сапогом повелителя шевелясь: пытался ухватить носом воздуха
Марычев ослабил нажим.
— Лады, Пятачок! Бацилл нахлебаешься, а нам всем после лечись…
Сапог убрался.
Пятак приподнял лицо.
Марычев покачал головой, закурил:
— Воин, занятия продолжаются!
Марычев звонко наподдал пустое ведро и подкатил его к пятаковской репе:
— Шлемак!
Пятак с грохотом сунул башку в ведерко.
— Делай р-ряз — два-а… р-ряз — два-а… — цедил Марычев, покуривая и вроде вовсе вниз не смотря.
Солнышко так сверкало на крыше штаба!
Ведро бестолково грохало об пол.
— Космонавт ты наш! Лыцарь! Два-а!.. Рряз!...
Пиздаванна неслышно мелькнула за спиной Марычева с объедками в котелке и скрылась в чулане.
— Репу — разул! — выдал новую команду сержант.
Пятак тотчас скинул ведро. Тяжело, как собака, дышал.
Щелчком Марычев метнул бычок в лужу, где заходился Пятак.
— Погоняй кораблик! Отдохни малька…
Пятак стал изо всех сил дуть на бычок, гоня его к краю лужи, к сержантскому сапогу.
— А ведь ты совсем, воин, не любишь меня!.. — сказал вдруг Марычев очень душевно и грустно.
Наступил на бычок, вогнал его поглубже в рифленку.
— Не следишь за мной, а я-то завшивел! Гля, подошву из-за тя, мудака, захезал… Всосешь — твой. Без рук!.. — прикрикнул тотчас, потому что Пятак ломанулся окурок вытащить пальцами.
Марычев присел на подоконник и закурил новую. Подошва с бычком мошно нависла над полом.
Нога в сапоге дурачилась, играла в нем, отходила от искусанных пятаковских губ.
— Ну ты даеоось! — восхитился белесый, словно седой, «дедушка» Карьялайнен, войдя в сортир.
*
Этот Карьялайнен был самым вежливым из «дедов». Однажды он даже «спасибо» ввернул Пятаку, за что, впрочем, сам же и поплатился: с неделю над ним за это прикалывались.
К услугам Пятака Карьялайнен прибегал нечасто. В глумеже вовсе участья не принимал, лишь большой белесой головой покачивал удивленно. Но именно ему-то, со стороны почти, стало заметно первому: между сержантом и Пятаком установилась своя, очень странная связь, и эта связь душу именно грозного сержанта Марычева сильно беспокоит и бередит.
Впрочем, всем это стало ясно через несколько дней. «Деды» работали с Пятаком, как обычно, в сортире, потому что именно здесь легче всего было произвести уборку.
В ту ночь Пятака заставили напялить все четыре «копыта», то есть сунули в сапоги также и руки, и приспособили на широкую спину бойца тазик, где в харкотине и моче плавали бычки. Тазик был наполнен жидким почти до краев, и если при движении из него проливалось, Пятака лупили ремнем по оголенной заднице.
Собственно, с этого прикола оргия только началась. До серьеза дошло не сразу.
Наконец, Марычев, лежавший все это время в трусах и майке на подоконнике, подозвал к себе Пятака.
Тот подполз осторожненько.
— Робя, ща покормим наше животное. Хочешь, животное, поштевкать?
Пятак замер.
Хотя иные уверяли, что он чуть кивнул.
— Как не хотеть свиноматке такой!.. — засмеялся кто-то и хрюкнул.
Марычев велел Пятаку освободиться от тазика.
После этого последовали вопросы «на уточнение»:
— Любишь солдатский хуй?
Пятак мыкнул что-то хриплое.
И точняк тут кивнул!
— А мой-то хуй любишь, конкретно? — закинул удочку Марычев. Карьялайнен хихикнул.
— Люб…лю… — вдруг выдал Пятак вовсе не животным тоном, а серьезно и как-то не по делу задумчиво, так что Марычев аж смешался.
— Дык ты в меня, падла, по серьезке втюхался, что-то не въеду я?
Пятак виновато уставился на батарею и на марычевскую ножищу, словно в темном волосяном чулке.
Марычев чуть растерянно, но больше, конечно же, для порядка хмыкнул:
— Ну… пидар…
И тотчас нашелся:
— За это я тебя ебать сегодня НЕ БУДУ! Ты провинился, раб!
Пятак послушно кивнул.
Солдаты расхохотались.
Все ж таки выходило, что самый грозный в казарме мен оказался типа посрамленным, — и кем: чушпаном, голимой «опущенкой»…
Карьялайнен предусмотрительно тотчас свинтил.
Так что обо всем воспоследовавшем мы знаем не из его слов, а доподлинно…
*
Итак, Марычев оказался в той нестерпимой для всякого пацана позиции, когда его обидчик высклизает из рук безнаказанно!
Опытным своим сердцем Пиздаванна поняла: сейчас НАЧНЕТСЯ!..
— «За язык тянули тебя?» — она аж швабру ногой пиханула. — «В мужика, в самца настоящего втюхался, дурошлепый!..»
Впрочем, горячиться Марычев не желал и казнь отложил на завтра.
День пролетел для Пятака, как обычно. Солдат двадцать забегало припахать его по делам амурным. Карьялайнен тоже опростался на всякий пожарный: опасался, что ночью Марычев Пятака замочит к хуям…
Пятак тоже чувствовал, что с ним как бы прощаются…
Вечером после отбоя Марычев привел на расправу с пидаром пять пацанов из своего отделения. Все молодые, ослушаться они б его не посмели, хотя рожи у всех реагировали различно. Кто ухмылялся растерянно, кто был свинцово угрюм, кто рассеянно шарил глазами по потолку…
— Лег, — тихо отдал команду Марычев.
Пятак лег на спину, прямо на холодный сырой кафель.
Подойдя к нему небрежно, сержант поторогал носком сапога хуй Пятака через рваненькие трусы. Усмехнулся: хер втердым был. Не вовсе стояк — однако ж…
— Фату! — Марычев был серьезен, желваки поигрывали.
Пиздаванна высунула из чулана ручонку. Протянула зеленоватую портянку, твердую, словно из гипса.
— Ложи, — Пиздаванна молча исполнила, накрыв все лицо Пятака этой тухлятиной.
Все же подтянула повыше, чтобы воздух к ноздрям доходил.
И скрылась в чулане, как моль неслышная.
— Невеста разделись и ждуть, — Марычев закурил. — Кто первый?..
Салаги жались, молчали. Сержант равнодушно ждал. Расковырял дырочку в труселях Пятака гвоздастой подошвой, так что крупноватая Пятакова херовина выскочила наружу.
Марычев харкнул на это блядство. Потом жал носком, теребил-проходил рифленкой. Хуй укрупнялся, Пятак тяжело задышал.
— Ну, кто самый смелый-то?
Вышел высокий арматурного вида пацан с насмешливо отвлеченным лицом завзятого пофигиста. Рядом с сержантом, туго оттянутым камуфло, боец в широченных трусах и майке длиною с платье казался пугалом огородным.
— Точняк смогешь? — Марычев зорко глянул в хитрые глазки парня.
Тот дернул острым плечом. Типа: а хули?..
Подкатал майку подмышки, спустил труселя и осторожно присел над гнилою вздымающейся портянкой.
Струйка стукнула Пятаку в пупок и резво понеслась к сержантскому сапогу. Тугой и такой же скупой, как струйка, пердок — и что-то почти черное шлепнулось на портянку. Колбаска была узкая и прямая, как гвоздок. Даже запах не шел от нее.
Пацан потряс гузкой еще. Но опять выдал только пердок.
Подтерся клочком газеты и кинул его вниз, на портянку.
— Негусто, боец, — пожевал сигаретку Марычев. — Жидишься, поди. А кто у нас обычно чемпион по говну? Ну-ка, Славкин, давай! Машина!
Сержант выдал стандартную команду.
Славкин был мешковатый пацан домашнего вида, и кличка у него была Пирожок.
В виде осадков он, старательно пыхтя, выдал жирные светлые загогулины, лепными лабиринтами своими замечательно похожие на мозги.
Густая, с хлебными нотами вонина заставила иных крутнуть носами, а Пятака ерзнуть растерянно. Одна загогулина упала точно ему под нос, на губу. Пятак неожиданно чихнул, и загогулины влажно разлетелись с его «фаты» на пол.
— На место вернул! — приказал Марычев и сильно нажал сапогом на пятаковский хер.
Пятак зашарил вслепую вокруг себя руками, словно плескался.
— Фу, бля! Развел болото! — покрутил носом сержант. — Срыч, ты че менжуешься? Твоя очередь!
Срыч, он же Сарычев, был совсем еще «дух», но мудрый Марычев уже разглядел в этом дурашливом шустрячке будушего безотказного «шестерку».
Осторожно, чтобы не замарать сапоги, Срыч развесил над Пятаком свои мохнатенькие муде и аккуратную жопку.
Задышал глубоко-глубоко, треугольное всегда подвижное лицо его исказилось зачем-то ужасом, и с треском и чпоком из Срыча пала огромная жидкая куча, покрывшая портянку густой зеленоватой бронзой.
— Фу-у, скунсяра! — Марычев зажал обе ноздри.
Он почувствовал: хер Пятака опал, сам он словно в обмороке лежит…
— Так, стоп машина! По койкам, бойцы! Приятных всем сновидений! — грохнул сержант.
«Духи», толкаясь, рванули вон.
Марычев растерялся. Неужто угрохал бойца? Он покосился на чулан. Оттуда Пиздаванна махнула рукой: мол, иди, без тебя управлюсь.
Значит, бессознанка.
Ништяк, ништяк…
*
Сержант курил на крыльце. От сапог наносило говнищем. Он шагнул в ломкий снег. Здесь пахло осевшими сугробами и елками, что густо обсели памятник танку неподалеку.
Марычев вспоминал, как ходил хер этого чмошника у него в рифленой лощинке, этот запах, эти его из-под бурого месива все равно ГЛАЗА…
— Угар!.. — только и мог шепнуть Марычев своей сигарете.
Шепнуть как о тайном, о страшном, о восхитительном…
Жизнь представлялась Марычеву, в общем, простой. Возвращаться в свой городишко к коровам на улице было бессмысленно. В контрактники не тянуло, под возможные пули. В охрану — блядь, скукота. Оставалась ментура.
Марычев глянул на звезды. Кажись, они ему подмигнули.
Значит, верно решил.
А этот…
Марычев вдруг подумал: никто в жизни его не это самое… любофф!.. Не Надька же… Нет, НИКТО.
Надо будет еще поприкалываться…
Чувства сержанта были смутные, как пропитанный беспокойной холодной влагой воздух. Он чувствовал себя сейчас одиноким молодым волком, и это жутко польстило ему, это сравнение.
Откинул бычок во тьму и ловко, сбоку, вспрыгнул на крыльцо.
…Он как-то задумчиво, мечтательно полюбил эти длинные полутемные сейчас коридоры, сивый запах стоялого пота, ваксы и еще чего-то такого горького, дымного, что мог бы назвать запаханом невольничего костра. Ноздри Марычева раскрылись. Храп, пердеж, далеко, где и не разберешь, тихие вскрики.
Хуй привстал, Марычев снисходительно, как зверька, погладил ширинку.
Он держал курс, естественно, на сортир.
*
Пиздаванна уже все привела здесь, как она говаривала, «в порядочки». Обдристанный пол замыла, Пятака накрепко обтерла «Тройным» и теперь полоскала его хэбэ в ведре, наливая горячую воду, сливая в толчок, бренча, бурля, клокоча, звякая, как ополчение Меровингов на переправе.
Пятак, в одних сапогах, грел жопу у подоконника.
Завидев Марычева, Пятак сполз сразу под подоконник, а Пиздаванна так зорко глянула сержанту в глаза, что тот чуть смешался:
— Бля, коцики обдристал…
— Не он ведь, — заметила Пиздаванна.
— Его дело УБРАТЬ! — возразил Марычев. — Из-за него ж, суки…
Пиздаванна покачала головой, еще раз проколола Марычева взглядом и отошла в чулан.
— Че, пидар, не наебся еще говном? Все, сука, любишь меня, Жульетта? — в соседстве Пиздаванны Марычев говорил почему-то тихо, вполголоса.
Пятак смотрел на него снизу вверх, и от глаз его, таких вдруг больших, неподвижных, сержант не мог отвести взгляд.
Пидар молчал.
— Коцы захезал через тя, прикинь, — Марычев словно объяснял Пятаку свое возвращение. Как бы, получается, виноватился?..
Сержант почуял прокол в своем тоне, двинул сапогом пидара в хуй. — Исправляй теперь! Действуй!
Глаза у Пятака вдруг просияли так, что Марычев испугался.
Пятак пластанулся вдруг на пол и вжался лицом в носок сержантского сапога.
— Ты че?.. — Марычев ошалело отдернул ногу. — Говнище слюнищем не проберешь… Посерьезке чисть давай…
Пятак метнулся под батарею, там у него всегда была банка с ваксой, жидкой от жара.
Глубоко запустив пальцы в черную жижу, облепил обеими ладонями носок сапога. Он обмазывал яловую головку бережно и подробно, словно скульптор довершал только что созданное свое творение.
Марычев то пялился изумленно на блестящие черные пальцы, такие быстрые, ловкие, такие нежно проворные, то уводил глаза в черноту окна.
Там словно такая же, из ваксы, сияла тьма.
И тут пидар его обставил!
— Тащишься? — выдавил Марычев наконец, глядя на мелькание черных блестящих пальцев.
Пятак, глянув на него, как-то горько, по-взрослому ухмыльнулся.
Губы слева у него тоже были обваксены. И щека.
— Крезанутый ты ваще, типа? — Марычев шевельнул ногой, словно возвращал обоих в реал.
Пятак быстро, машинально кивнул. Ему были похуй сейчас слова.
Марычев вдруг подумал, что ТАКОЙ власти над челом у него, у Марычева, больше, может, не будет. Не подневольной, а именно чтоб обоим в охотку… Через полтора месяца ворота со звездами выплюнут его, сержанта Марычева, на волю, с фурой на темени, красного от бухла и никому-то уже не нужного…
Вся уважуха и даже вот этот припиздень с глазами счастливой псины, — все это откатится в прошлое навсегда. А там, на гражданке…
Ментура, ага… Но ведь по-разному обернуться может — и тогда сам хуй соси.
И что он разглядел в нем, в Марычеве, припиздок этот?
— Слышь, — Марычев понизил голос, чтобы и Пиздаванна разобрать не могла. — Ты ж меня конкретно чуть не опустил, перед пацанами-то… Я теперь тебя тока гнобить могу…. Любофф — ха!..
Марычеву вдруг страсть любопытно стало, как это: пидар — и любит?.. Хочет — это понятно. И Надька вон хочет всегда. Но ЛЮБИТ?.. Пидар?!..
Пиздаванна тихо звякала ведрами в чуланчике, отвернувшись.
— Весла вымыл, — приказал раздумчиво Марычев.
Пятак сунул руки в ведро, потешно заелозил там, точно заяц, сея капли вокруг. Но грабки все равно, хоть и не липкие, оставались, будто в темных перчатках.
Пиздаванна боком покинула свой чулан и отошла к двери. Словно на шухер встала.
Марычев кивнул Пятаку на ее чуланчик.
*
— Тока без рук! — прошептал Марычев. — Втягивай…
В чулане было совсем темно и тесно, любое движение могло взорваться звяком и грохотом.
Сержант замер. Он чувствовал, как возится перед ним нечто, тычется в ткань штанов. По горячему дыханью, по скользящим движением понял — полизывает. Одновременно буря не унималась внизу, у самого пола. И опять прочитал Марычев темноту: Пятак пристраивал хер между сержантских сапог. Марычев чуть сжал ноги, великодушно узя ему пространство.
По телу сержанта двумя потоками растеклось тепло. Они шли навстречу друг другу: откуда-то из пупка, из яиц, и снизу, от ступней, от чутко шевелившихся пальцев ног.
Пятак пытался расстегивать петли зубами. Марычев нетерпеливо привел свои пальцы в действие, заодно сунул их в жаркую мокрядь Пятакова рта. Марычев тотчас почувствовал судорожное движение Пятаковых губ: тот мгновенно, опасаясь укусить, натянул губы на зубы. Истомившийся соками хуй выломился из трусняка и кальсон, как крупная лошадь из трясинного частого мелколесья.
Марычев разом выдохнул и крепко взялся за пятаков колючий затылок. Внизу там, между сапог, что-то ерзало, правое плечо Пятака было приопущено и судорожно, в нетерпении, вздрагивало. Раньше это могло б приколоть Марычева, могло даже и отвратительным показаться. Но теперь…
Все тело Пятака дрожало, странно вибрировало, словно внутри его властно колыхались-взбегали от хвоста к голове и снова вниз волны по телу большой змеи.
Марычев жестче обжал пятаков затылок и с размаху, раскатисто, как ему показалось, ввел.
Кажется, он рванул слишком сильно: Пятак подпрыгнул, мыкнул и заикал. Слюна с его подбородка обильно полилась Марычеву в штаны.
Сержант даже подумал: не кровь ли?..
Он стал двигаться осторожнее, обжимая затылок Пятака, словно осматривал его, осваивал все неровности, все островки колючей щетины на грубо обкорнанной этой планетке. Головка хера Марычева играла с какими-то тонкими натянувшимися пленками, осторожно щупала то жесткие, то совсем мягкие бугорки.
Марычев никогда еще так подробно не работал в человеческом горле. Бабы так не заглатывали, да и Пятак…
Сержант вдруг подумал, что пидар терпит сейчас ради него, готовый и задохнуться…
Даже и не дрочит.
Кончил уже?..
Марычев представил свои каблуки в белесых потеках. Во будет подляна! Не забыть бы после отфильтровать…
Марычев попытался провернуть член еще поглубже. Пятак подкинулся и замер.
— «Чё, он умрет за меня? Во бля! Во бляха!..» — подумал сержант.
Во жутики! Но продолжать неумолимо хотелось, уже там по херу разбухшему все на выход рвалось…
В сортире за спиной раздались характерные шлепки. Кто-то приперся в тапках, не спится им…
— Чё, где Пятнистый? — раздался недовольный и сонный голос Срыча. — Должен при батарее мордаль плющить…
— А ты хозяин ему? — накинулась на него Пиздаванна. — Погнала срач из-под вас выносить. Навалили, как лошади, — в толчки не проходит.
— Чё, бабка, на бойца батон крошишь?
— Да какой ты боец, на хуй?! Только срать горазд!
— Ссать тоже, — сразу примирился с судьбой Срыч. И шумно стал отливать.
Отоссавшись, Срыч все же не желал уходить:
— Чё, я его подожду… За щечкой погреет…
— Щас сержант придет, он тя так огреет, что греть больше неча будет! — накинулась на Срыча Пиздаванна. — Злой он седни, как бес…
— Само собой! Как думаешь, завтра свадьбу будем догуливать?
— На поминках твоих плясать будем! — гаркнула, теряя терпение, Пиздаванна.
И опять очканул трусоватый Срыч:
— Чё ты, бля, совсем крезанулась от сортирной вонявы? Тройняка налакалась!
— Спать пиздуй, воин! Ночь на дворе! А то Марыч тебя заместо Пятака к батарее сейчас привяжет!
Огрызливо матерясь, Срыч удалился.
*
Нужно сказать, где-то с середины этого разговора Марычев освободился из жаркого пятакова нутра, и уложил свой мучительный крюк на рыло ему.
То, как Пятак всем лицом скользил по алым рязъяренным хрящам, скользил неслышно и МЕТКО — не торопя, но и поддерживая — тронуло Марычева. Пятак все так понял, так был осторожен, так аккуратен с его, Марычева, безопаской и удовольствием…
Подумалось с тоской вдруг: А КТО БЫ ЕЩЕ?..
Кончая, Марычев ввел только наполовину, щадя Пятаков жерло, заботясь о нем, не понимая в эту минуту себя.
…Из чулана на свет он вышел, будто из мути подводной выкинулся.
Пиздаванна мигом оглядела сержанта.
— Сапоги! Сапоги! — вдогонку крикнула.
Марычев не понял, уставился на сапоги.
А! Белесые разводы, как на мраморном памятнике.
Чё, по новой? К Пятнистому возвращаться?
Сержант ясно представил прерывистое от радости дыханье того…
Марычев помедлил, махнул рукой и, шаркая, вышел из туалета.
Он сам обмыл и обтер сапоги в снегу.
Марычев уже знал: больше он не вернется в это здание, — ну, во всяком случае, надолго. Дембельский аккорд пораньше организует себе. Капитану Тунцову гараж перекрыть надо, потом ему же по даче. Уже договорились… И ночевать там…
Хули — а то и впрямь пидарасом заделаешься…
*
…Май медлил в тот год. Черные от мелкого дождика кусты и деревья никак не могли листву из себя прорезать. Сержант Марычев дембельнулся первым. Разбухал влагой под дождиком на остановке автобуса в город, единственно зеленый здесь.
Подкатил слепой и серый от грязи автобусик. Все места заняты. Сержант прижопился в торце на чемоданишко, достал бутылец. Какой-то мужичонка из пригородных сразу полез дружбаниться.
Марычев отвечал зло, отрывисто. Он мутно, уныло, обреченно ненавидел весь мир сейчас.
— Эк их натаскали-то на людей! Чисто волк… — пожилая толстуха в рыжем дождевике явно его имела в виду.
Марычев вскинул пустую бутылку, посмотрел сквозь донышко на почти невидимую дуру:
— Пух!..
Почему-то вспомнилось, как он Надьку на отвальной заставил говнище жрать…
— «В ментуру, в ментуру, — подумал, долгожданно тупея и с проблеском странной надежды. — А там я вас…»
Потом завалился набок и захрапел.
21.02.2011
© — Copyright Валерий Бондаренко
