"Посвящаю моему отцу..."
Батя приладил к мешку лохматую веревку, затянул горловину.
- Всё, Мишаня, как у солдата.
Мишка с сомнением завладел вещмешком, отец показал.
- Руку продевай - в лямку… Чё рот раззявил?
- Щас, - засуетился Мишка, пустая торбочка не слушалась, он захныкал. – Чёй та….
- «Чёй та», - передразнил отец. – Бестолочь.… Стой, не трепыхай.
С грехом пополам, мешок обвис на спине. Батя повернул Мишку за рукав.
- Па, всё? – заскулил Мишка. Огромная телогрейка перетянута солдатским ремнем, рукава - не достанешь рук. Колючий шарф жалит нос, не пострел - кочан. Ногам вольготно в Толькиных валенках. Брательник счастлив – босого в школу не пошлют. – Ну, па-а, жарко!
- Цыть! – батя ущипнул через штаны. – Жарко – не холодно. Отморозишь писюн - девки засмеют.
- Ничё не засмеют, - Мишка утерся рукавом. – Нужны они больно, девки.
- Ой, Мишаня, и не говори! – хихикнул отец, обернулся в комнату. – Мать, ну скоро?!
Слышалось, как квохчет мать, тихое бормотание перемешивалось шелестом газеты. Батя выкрикнул раздраженно.
- Мать!
- Ща, ща.
- Сварим огольца.
- Ниче, под капусту сойдёт, - пошутила матушка.
- Тощ больно, - отец качнул Мишку чугунной рукой, - Камней в карманы наложить, чтоб не сдуло, что ль?
- Толку от тех камней… - вякнул Толян, отцов валенок влетел за занавеску.
- Ой!
- Всё, вот, - матушка вынырнула из горницы, зашла за Мишку, запихала в мешок гостинцы. Мальчик чуть не задохнулся от любопытства, голова сама собой выкручивалась, но чертова одежа! Мать толкнула в затылок. – Не вертись.
- Ма-а, ну че там?!
- Не гоношись!
- Ну, ма-а!
- Голова оторвется!
- Ма!
Матушка затянула мешок. Тяжесть в плечах понравилась – солдат! Мишка попробовал всунуть пальцы под лямку – помешал рукав.
- Что, Мишаня, велика кольчужка? – усмехнулся батя. – Ничего, отрастут руки, тётка лодырей не любит. - Мишке стало жутковато, представилось - ручонки вытянулись до колен. Пробежали мурашки, даже перспектива ехать в кузове не представлялась счастьем. Отец виду не подал – ухмыльнулся в усы. Обойдя вокруг сына, он наставительно указал. - Хорошо себя веди, попросит что – помогай. Не перечь – она баба суровая. Чуть что, хворостиной поперек спины. И это… не путайся шибко под ногами, Лёнька сам как-нить справится. Слушай его. Скажет, дела сторонился – выпорю.
- Отец! – приструнила мать.
- Выпорю, - повторил отец, мягче добавил. – Но Ленька не скажет…. Вот еще, - отец присел на корточки, тепло заглянул в глаза. – Приедете, будут харчить предлагать – не соглашайся….
- Как это, тять? – не поверил Мишка, кушать хотелось всегда, а к тетке он ехал, что называется «на откорм». Сама предложила.
- Уважь ее, откажись. Еще два раза спросит – на третий можно.
- А как не спросит, тять? – испугался Мишка.
- Спросит, - заверил отец. – Чай, из одного родителя….
В сенях загрохотало, Лёнька лихо толкнул дверь, показал голову.
- Ну, долго вы? Машина ждет…. – Заметил брата, лукаво подмигнул. – Как тебя, Мишаня! Что, пирожок, полундра?
***
Из кузова «полуторки» Мишка не замечал, как крестит в дорогу мать, как батя наставляет Лёньку – косился на восторженные лица пацанов. Можь думают, Лёнька в часть повезет? На катера юнгой. Он умудрился сунуть пальцы под лямку, вещмешок деловито подпрыгнул на спине. Дядя Гриша, водитель «полуторки», бросил в кузов Лёнькин чемодан.
- Малой, садись на лавку. Вон, брезентом укроетесь. Задуват. – Гулко захлопнулась фанерная дверца. В кабине, наверное, тепло. Ленька оторвался от отцовского рукопожатия, морской бушлат, несмотря на трескучий мороз, нараспашку, шапка на затылке. Отвоевав на «мониторах» две недели, Лёнька навсегда хапнул матросского форсу. Повезло брательнику….
- Устроился, пострел? – Ленка перекинул через борт ногу, рывком ввалился в кузов. – Садись. Свалишься еще…. – он проследил за Мишкиным взглядом, с пониманием цыкнул. – Рисуешься, фраерюга? Садись, давай. – Мишка нехотя устроился на лавке, брат накинул на плечи брезент, ладонь-лопата грохнула о крышу кабины. – Гришаня, трогай!
Через пару мгновений «полуторка» с надрывным урчанием выползла из колеи – лед под колесами свистел и плавился. Зашатало, качнуло с борта на борт, пустые молочные бидоны покатились в разные стороны. Ленька пнул ближайший и, гикнув в самое ухо, прижал Мишку к себе.
- Эх, Мишаня, были сборы недолги!!! – Мишка заворожено пялился, как убегает кривая улочка, улюлюкают соседские мальчишки, и трясет крючком-хвостиком доходяга Вакса. – Жизнь, Мишка!
***
На станции цыганята сразу одолели Лёньку.
- Дядь, ыпонца видел?
- Ну, - брат выдернул Мишку из толчеи.
- Дядь, видел? Дядь!
- Есть че, дядь?
- Патефон хочешь, дядь?
- Брысь, шантрапа! – Лёнька сделал страшное лицо. Дядя Гриша помог огромной тетеньке покинуть кабину, она сложила губки бантиком - кислая мина подтянула цыганят.
- Теть, а теть….
Поезда ждали - под вокзалом-сараюшкой бродил дядька в форме железнодорожника. Барские часы на цепочке, что появлялись каждые две-три минуты цыганят не «заводили». Мишка рассудил – был отлуп. Начальник «скользко» обруливал семейки и тюки, безногий ухарь в замызганном солдатстком дождался казенного мата, но гармошка стала играть только громче. Блеклый глаз весело подмигнул, мальчик вцепился в брата.
- Что? – не понял он, а разобравшись, погрозил калеке. – Не шали, пехота – пацана напугашь!
- Есть что пожрать, мореман? – гармонь взвизгнула, солдат приподнялся на культяпках. На грязном ватном одеяле - крошки.
- Пожрать? – Лёнька хлопнул по карманам, извлек портсигар. Калека недолго разглядывал причудливых драконов, «не наши» буквы. Заскорузлые пальцы, трясясь, вытянули папиросину.
- Трофейный, что ль? – уважительно поинтересовался он.
- Ну….
- А мне с тех трофеев – лишь какать под себя, - калека, вразрез словам, честно хохотнул.
- Где тебя так? – угрюмо переспросил Лёнька.
- Под Вязьмой…. Музыку послушаешь? – пальцы стукнули по кнопочкам.
- Не надо.
- Не уважаешь? – лоб нахмурился, калека чуть погодя расслабился. – Не бзди – не умею я. Давлю селян на жалость.
- Помогает?
- Не-а - куда ж им, ****ям? Цыгане сдохнуть не дают.
- Как угораздило? – Лёнька помог подкурить. Дядька жадно задохнулся, струя дыма ударилась в ладонь.
- Мина, бля….
- Жопа, - протянул Лёнька.
- Жопа, - калека закашлялся.
- А семья чего?
Дядька вздрогнул, на грязном лице выделились трещины-морщины.
- Да, ну ее, бля!
Мишке дядя не нравился - от него воняло грязью и мочой, как в будке Ваксы. Лёнька этого почему-то не замечал. Мишка тронул брата за бушлат.
- Лёнь, а, Лень! – Калека обратил внимание.
- Сын, что ли, мореман?
Лёнька потрепал Мишку по голове, шапка слезла на глаза.
- Брат. К тетке едем.
- То-то я смотрю, молод ишо. – Дядька хитро улыбнулся. - Кем будешь, щегол?
Мишку залихорадило сказать что-нибудь поумнее, глаза уцепились за брата.
- Моряком, - выудил он.
- А чего пряжка со звездой? – «поддел» дядька за Мишкино сокровище. Мальчик напыжился, теперь «солдатская» торба не казалась гордостью, он незаметно зашел за брата, уставился на рельсы. Навернулись слезы. – Ниче! – За узким пустырем с десяток хат, дымят трубы. Мишке представилось горячее варево, воображаемый запах ударил в голову. В животе заурчало.
- Мишаня, тю-у! – Лёнька заглянул в глаза. – Ты ж моряк!
- А что… ремень! – голос предательски задрожал, того и гляди, разревется.
- Ну и что, ремень? – Лёнька шутейно подергал за пряжку. – Вырастешь, будет у тебя бляха вот с та-аким якорем!
Мишка шмыгнул, поправил вещмешок, глаза скользнули по нехорошему дядьке. Взвизгнула гармонь. Калека, отпустив «меха», пошарился в кармане.
- Малой, на вот….
Мишка не поверил глазам – на грязной ладони лежала цыганская конфета-тянучка. Лёнька со смехом подтолкнул.
- Бери уж….
Мишка спрятал конфету в карман, мужчины переглянулись, он опомнился.
- Спасибо, дяденька.
- А нет Бога, Мишаня! – калека подхватил гармонь:
- Нету Бога, нету черта.
Только партия одна.
Наш отец - товарищ Сталин
А Калинин – мать родна….
Мишка испугано оглянулся, никто не обратил на калеку внимания. Лишь железнодорожник погрозил флажками, да и отвернулся. Народ больше поглядывал на пути.
- Вот вы где! – из-за спины появился дядя Гриша. – Чего вы! Поезд скоро. Айда в машину! Мадаму отгружу – и в путь.
***
Вечерело. В кузове трясло. Молочные бидонов не стало, Лёньчик прижал Мишку к себе и укрылся брезентом. Тем и спасались. Дядя Гриша предложил занять теткино место. Екнуло мальчишеское сердце, Мишка чуть не подпрыгнул от радости, но глянув на Лёньку, охолодел.
- Да, мы тута….
- Ну, как знаш!
Сейчас, под плечом у брата, Мишка гордился собой и сожалел. Завывает ветер, щиплет мороз, дерет глотку голод. Они схарчили матушкин подгон – только мало его. Ручонка, нет-нет, а нырнет в карман. Тянучка встала колом, однако пальцы наполнялись вожделенной сахарной липкостью. Мишка, сжав зубы, уставился на белый горизонт….
- Не спи, дурень, - Лёнька толкнул локтем.
- Не сплю, - встрепенулся Мишка.
- А то я слепой, - Лёнька для верности тряхнул за шиворот.
- Чего ты?! – обиделся Мишка.
- Да, ничего. Мне тебя на горбине тащить, что ль? Приехали. Айда на берег.
Мишка с трудом раскрыл глаза, ресницы замерзли. Нос высунулся наружу - грузовик урчал на перекрестке. Дорога вертала вправо, в степь уходила колея – нееженная, в снежных переметах. Солнце почти село, тени от стеклянных деревьев густо посинели. Прежде чем вылезти, Мишка вцепился в борт.
- Не бзди, - Лёнька сбросил чемодан. – Недалеко. Холм перевалить - и в два раза меньше.
Мишка неуклюже сполз, без помощи не обошлось – дядя Гриша и Лёнчик одновременно подставили руки. Захрустел под валенками снег. Водитель бросил цигарку под колесо и, махнув дежурное «прощевайте», был таков. Куда ни глянь – снежная равнина. Ледяная крупа ужалила нос, Мишка закрыл глаза.
- Ну, что жмуришься, котяра? – Лёнька подтолкнул в спину. – Идти надо.
- Лёнь, ты чего «уши» опустил? – удивился Мишка.
- Нет баб – нет форсу, - Лёнька поднял воротник, переложил чемодан из руки в руку. – А ты, Мишаня, мужик.
- Мужик, - Мишкины глаза счастливо загорелись.
До холма дошли играючи, Мишка плелся за братом, подражать морской походке в валенках не получалось. Он шипел: «Сапог!» - не было в Лёнькиных устах прозвища обиднее. Торбочка вихляла по спине. А вдруг там сало, представил Мишка, но быстро сообразил – мама обязательно угостила бы. Даже затошнило.
- Лёнь, скоро? – захныкал он, едва остановились перевести дух.
- Еще пол столько, - брат присел на чемодан, побаловался портсигаром, но курить не стал. – Ну, как?
Мишка подбросил вещмешок на спине.
- Хорошо.
- Жрать хочешь?
Мишка встрепенулся, взглянул с надеждой.
- Угу.
- И я, - Лёнька встал. – Тётка знаешь добротная какая?
- Не-а, - честно признался Мишка.
- Хорошо, не раскулачили. Убереглась. Почему одним Бог дал….
Мишка ничего не ответил, мудро пожал плечами. Они снова тронулись.
- Лёнь, а Лень? – задыхаясь, спросил Мишка.
- Чего тебе? – брат не обернулся.
- А чего одноногий сказал, что Бога нет? Мамка, вон, молится….
- У мамки есть, - ответил Лёнька, не задумываясь.
- Как это? – валенки путались, Мишка семенил, чтобы поспевать. Лёнька отмахнулся. Понятно, сам не сообразит. - Лёнь, а, Лёнь?
На этот раз брат покосился через плечо.
- Ну?
- А ты, правда, живого японца видел?
- Тьфу ты! – выругался Лёнька.
- Чего ты?
- Много в той башне увидишь! - признался брат.
Зависть заклокотала шибче голода. Мишка насупился, в огромной телогрейке он походил на чучело – не моряка. И вещмешок не настоящий, и бляха со звездой…. Ножульки-спички болтаются в валенках, как кое-что в проруби. Зато портянок мотал сам. Курить научиться бы, да цыкать слюной. Мишка потер нос, кончик едва ощутил рукав. Лёнька приостановился.
– Замерз, Мишаня?
- Не-а, - Мишка спрятал глаза под шапкой, оттолкнул протянутую руку.
- Ладно ты, пузырь, лопнешь, - усмехнулся Лёнька, вдруг предложил. – А хошь сам япошку зырить? - Мишка почувствовал подвох – ага, знаем, сунь пальчик – будет зайчик. Как самого маленького, братья донимали постоянно. Сейчас за уши поднимет и закричит: «Вота, Мишаня, та Япония! Видать?». Батя так Москву показывал.
- Надо очень! – огрызнулся Мишка.
- В скотник пленных привозят. Ускоглазые. Маленькие кривоногие, лопочут не по-нашему, - между прочим, объяснил Лёнька. Мишка оживился.
- Врешь!
- Мишаня, схлопочешь у меня, - брат погрозил рукавицей. Вдруг принюхался. – Дымом тянет. Скоро уже. Чуешь?
Правда, воздух окрасился печной гарью, дым стлался под дорогой рваными лоскутами.
- Угу, - Мишка вцепился в бушлат. Замерещились теткины пироги, да жаркий угол под печкой. Желудок разразился выразительной трелью.
***
Через околицу перевалили ночью. Крайний двор глянул битыми окнами, сухая полынь торчит сквозь сугробы. Висит на заборе горлышко крынки. Лёнька уверенно вел Мишку по задворкам. Деревенские псы проводили сиплым лаем: лениво, вполголоса – мороз разогнал по будкам. В теткиной хате горел свет, от калитки до высокого крыльца режет снег узкая тропа. Тощая сявка встретила повизгиванием – узнала Лёньку.
- Барса, Барса, - брат потрепал псину, одновременно стукнул в дверь. – Тёть Маша! – чуть погодя в окошке мелькнуло пухлое лицо, лязгнул запор.
- Ой, что поздно так…. Лёньча, вымахал! – восхитилась необъятная тётя, пропуская мимо себя. Досталось и Мишке. – Енто кто, Анатолий?
- Михаил, - поправил Мишка, получилось вычурно по-взрослому.
- Мишаня, - Лёнька потряс брата.
- Да путаю - все Пашкина порода, - улыбнулась тётя, вдруг засуетилась. – Проходите, проходите! Чаво на пороге….
Горница заманила дурманом, закружилась голова, Мишка едва дождался, когда брат стянет телогрейку. Внутри задрожало, чуть не теряя сознания, Миша отодвинул занавеску.
- Входи, входи, Мишуня. Не стесняйся. – Запричитала тётя, деловито раскидала верхнюю одежду. Миша не услышал. Глаза прилипли к чугунку, из-под крышки парило. Над сковородником застыла деваха - Лёньке под стать. «Жарила» русская печь, пламя румянило сальные шкварки. Если бы Мишку спросили, какой он, Рай, он непременно нарисовал бы его таким.
- Сашко, ну? Готово? – спросила тётя.
- Чуть еще, - ответила девушка, подмигнула Мишке. – Привет, карапуз.
- Ниче не карапуз, - совсем не обиделся он. Еда манила куда больше, руки просились к ложке. Простая «дорожка» пестрых тряпочек, превратилась в путь к светлому будущему. Скобленый стол, ржаной хлеб, тарелка квашеной капусты – куда мамкиным дранникам из картофельной кожуры! Лёнька чего-то не торопится – перемигивается с девкой….
- Кушать то будете? – тётя задала ожидаемый вопрос. Мишка покосился на брата – ой, не спешит. Он вдруг вспомнил батино наставление. Тряхануло. Мишка по-взрослому цыкнул и деловито вставил.
- Да, нет как-то…. – Ноги приготовились сорваться. Захлебываясь слюной, Мишка приготовился к дурацкому диалогу….
- Как знаете, - ошарашила тётя. Мишке показалось, он проваливается. Брат за спиной еле слышно присвистнул.
- А я готовила, готовила, - девушка лизнула с ложки жир. – Что ж вы, а?
Мишка заметался от тётки к брату, желудок запротестовал. Ноги сделались ватными.
- Лёнь…. – пискнул он. Брательник, как не заметил, буркнул небрежно.
- Да вроде поели мы, Саня. Уж извини.
- Когда успели? – не поверила тётка. Брат заметно проглотил слюну, зло покосился на Мишку.
- Мишаня справный, с ним не оголодашь – подсуетился.
- Ну, ладно, коль так, - тётя с разочарованием засыпала сало в чугунок. Мишкины глаза заблестели от слез.
- Лёнь, - опять пискнул он.
- Чёй у тебя, Мишь? – тётка всплеснула руками. – Плачешь никак?
- С морозу у него, - Лёнька толкнул Мишку в бок. – Разморило…. Так мы спать, да, тёть Машь?
- Сашко постелила, где в прошлый раз….
- Уж, вспомню. – Лёнька дёрнул Мишку за руку. – Ну, пошли, что ли…. - Уже в сенях он отвесил подзатыльник, не болючий – унизительный. Мишка всхлипнул. Брат толкнул дверь ногой. - Спасибо, Мишаня, за осиновую кашу! - не оборачиваясь, вышел.
***
- Тятя велел, - прохныкал Мишка.
- Тятя…. – Лёнька оперся на печь. Цигарка в зубах, растянутый тельник – белые просветы посерели. Мишка знал про «второй срок», «первый» лежал в сундуке для особых случаев. Бычок перекочевал на другую сторону, засветился огонек. Лёнька выдохнул дым, бросил окурок в угольное ведро. – Ладно, не злись. – Мишка шмыгнул, брат положил ладонь на плечо. – Хошь ремень подарю?
- С якорем?! – встрепенулся Мишка.
- С якорем, - засмеялся брат.
- Лёньча!
- Ладно, бес, спать ложись.
- Так голодно…. – Мишка робко выглянул. – Лёнь, можь попросимся?
Лёнька щелкнул по носу.
- Ты ж моряк, Мишань. Слово бросил – держи!
- Моряк! – просветлел Мишка.
- Ладно, падай, кремень, - Лёнька показал на постель. В изголовье – свернутая телогрейка. Поверх лоскутного одеяла раскинулся бушлат. – Завтра отъедимся. Только смотри! – Лёнька погрозил пальцем. – Язык то прикуси.
- Угу, - пообещал Мишка, он бойко устроился в кровати, сетка провисла почти до пола.
- Будем, понимаш, друг к дружке скатываться, - проворчал Лёнька. – Давай ка бушлатом прикрою. Я то что – жаркий. – Чёрное сукно укололо нос, запахло въевшейся насовсем солярой, куревом и железом. – Тепло? – поинтересовался брат.
- Тепло, Лёньча.
- Вот и спи…. – брат тяжело отвернулся. Мишку тянуло поговорить, впечатления от пережитого булькали на языке. Покосился на Лёньку – полоска белая, полоска чёрная. Вспомнилась румяная Сашка, только, сколько не силился – лицо не грезилось. Но деревянная ложка - в полных очертаниях: капельки жира, коричневые «пятки» пережаренного лука, обкусанный край. Сон, как рукой смело - пусто в животе до тошнотиков. Опять захотелось расплакаться. Тоже мне, моряк! – Мишка закусил губу, слеза скатилась с щеки. Ой, Лёнька б не заметил. Мишка улёгся спиной к брату, накинув бушлат на голову. Под щекой на телогрейке скопилась солёная лужица, плечи предательски дёрнулись.
- У-у, - Мишка сжал кулаком «подушку», ладонь что-то ощутила. Мишка застыл, не веря счастью. – Лёнь, а Лёнь, - позвал он.
Брат буркнул.
- Ну?
- Лёнь, я конфету нашёл….
- Какую еще? – сонно пробурчал брат.
- Дяденька одноногий… злой, помнишь? – рука влезла в карман, Мишка ощутил, как плавится «тянучка».
- Выходит, не злой.
- Угу, - Мишка вытащил конфету, уставился на нее сквозь темноту. – Лёньча, будешь? – чёрно-белая спина не шелохнулась.
- Ну, тебя, Мишаня, - спустя мгновения откликнулся брат. – Мне что – баловаться только. Лопай. - Мишка запихал конфету в рот, как была – в табачных крошках и карманном мусоре. Померещился запах страшного дядьки, но счастья была бездна. Во мраке для Мишки загорелось солнышко – для него одного. Совсем быстро конфета растворилась, сладость во рту напоминала – она была. Высохли слёзы, Мишке вдруг стало стыдно, что обозвал безногого злым, захотелось повторить «спасибо» как-нибудь иначе. Откровенней, добрее….
- Лёньча, - тихонько позвал он.
- А? – недовольный голос спросонья.
- Лёнь, может он есть, Бог то?
Сетка заскрипела, Лёнька уставился в потолок, Мишаня живо сориентировался – улегся ему на плечо. Брат поправил бушлат, воротник почти закрыл Мишкино лицо.
- Бог то? – задумался Лёнька. – Знаешь, Мишаня, всяко быват…. – Мишка уже спал, снилась палуба, эсминец разбивает свинцовые волны. Он на твёрдом курсе.
01.02.2011. г. Владивосток.