- Не ходи на болота, несмышленыш. Там живет Одинокий. Летом, когда его никто не помнит.
И вот уже повзрослев, имея в биографии опыт хулиганства и курения за соседским сараем, Дима спасовал перед этим словесным кристаллом на дне мозга. Хорошо помнилось, как у Кривой сосны - самой крайней точки, до которой можно добрести по Уломовой Гати - из тумана на него однажды качнулся темный человеческий силуэт.
"Одинокий - великий колдун. Он превратит тебя в зверя".
И Дима промочил ногу, шагнув назад мимо тропы. Убежал. Больше в тот год он не посещал Уломовой гати, а на исходе его и вовсе переехал в город за дипломом филолога - нужно было научиться верному обращению с кристаллами слов. Чтобы не ранили. Не пугали.
В городе оказалось весело и интересно. Страхи, привезенные с малой родины, даже и смешными казаться перестали. Среди асфальта не водилось страшилищ.
"Интересно, заколдовал бы меня Одинокий?" - спотыкалась иногда на грани сна и яви мысль Димы о пожелтевший, растрескавшийся булыжник детского ужаса, уже оправленный в мягкий свет сентиментальных воспоминаний.
- Хоть бы посмотреть, что такое там было, - сказал он как-то зимой сокурснице Гале, втыкая шампур в заснеженный песок родного двора. И засмеялся, чтобы никто не подумал, что он это всерьез. - Подождешь меня?
- Охотно, любимый. Будут интересные новогодние каникулы, если придется тебя искать с вертолетом.
- Я что дурак? - обиделся Дима. – Я нафигатор возьму.
- Разумеется, милый. И урони его в сугроб поглубже.
Женщины никогда ничего не понимали в подвигах.
- Возьми выпить, - напутствовал друг Саня. - Нальешь этому Горлуму, или как его там.
Положив в рюкзак бутылку коньяка, Дима отправился на Уломову Гать.
*
У Кривой сосны все было так, как он оставил, выдернув ногу из трясины - пни в серых пятнах лишайника, ломкие коряги и даже след его "гриндерса" на замороженном иле, наверное, сохранился где-то глубоко под слоем снега и времени. Только страшного силуэта нигде не наблюдалось.
Порывшись в рюкзаке, Дима достал флягу, глотнул, и погрузил сапог в сугроб новой, безымянной части гати, что начиналась за сосной.
Заледеневшие бревна скользили под башмаками, болотная ботва царапала штаны, снег хрустел под подошвами.
"Никого тут нет", - подумал Дима, остановился и глотнул еще.
Стало грустно. Камень на дне души побледнел, притих и заиграл своими притупившимися гранями лебединую песню. Прощай, самоцвет. Детского страха стало жаль. Так жаль, что Дима даже слезу пустил, а потом, глотнув еще коньяка, разрыдался в голос - благо, в зимнем лесу его никто не слышал, кроме белок. Так и шел он по самому дну своей ностальгии, высоко поднимая ноги, шел, размахивая полупустою бутылкой.
- Одинокий! - закричал он наконец. - Слышишь, Одинокий! Я тебя не боюсь! Ну-ка иди сюда, преврати меня в зверя! Боишься? Я знаю, ты есть! Я видел тебя! Иди сюда... я победил тебя, Одинокий! Ты думаешь, я в городе фигней занимался? Я себе на учебу, между прочим, сам заработал… у меня даже выходных нет… даже праздников… даже ни одного Нового Года нормального не было!
- Почти стихотворение получилось, - отозвался ему трескучий морозный воздух.
Серый тростник расступился, и Диминому взгляду предстал человек в подвернутых выше колен, под сапоги, армейских штанах и расстегнутом поверх свитера синем мундире. Половина мундира сползла с левого плеча, а погоны различались по званию.
- Вот, - загадочно сказал незнакомец. – Видимо, я твой должник.
- Ты кто, сержант или капитан? - спросил очень сильно пьяный Дима. Почему-то этот вопрос казался ему сейчас важнее всего.
- Я - Одинокий, - представился непонятный чин. Он походил вовсе не на страшного колдуна, а на их преподавателя по истории новейшей культуры, имевшего обыкновение протирать очки испачканной мелом тряпкой. Странно. А бабка пугала - Одинокий телом тонок, волосом черен, а нос, как у ястреба... Впрочем, если сфокусировать взгляд - так оно и было.
- Я тебя узнал, - сказал Дима главное. - Выпить хочешь?
- За твою победу? - спросил Одинокий лукаво.
- Ну... - Диме его поведение показалось бестактным. - Победителей не судят, - сказал он на всякий случай.
- ...а вешают без суда, - согласился Одинокий. – И как, тебе понравилось со мной драться?
- Вообще-то нет, - трезвел Дима. - Я ж не троглодит какой: чуть что - сразу в драку. Я человек культурный. Университет закончил. Просто глянуть пришел. Уж очень меня в детстве тобой пугали.
- А про Деда-Мороза рассказывали?
- Конечно. Правда, я не верил.
Внезапно вспомнилось, как он час простоял на «ёлке», которая была в сельском клубе, у стены, опасаясь, что Дед-Мороз превратит его в сосульку. Одна тетя ему это сказала. И повел он себя послушно, хоть и чуял в обещании тетки какой-то подвох. Значит, соврал Одинокому. Или нет? Получается, что Деда-Мороза он не верил, а вот в сосульку… точнее, в то, что ряженый дед способен превратить его в сосульку – верил.
- А твои страхи – они верили?
Одинокий стоял, уходя сапогами глубоко в снег, и пропускал пучок осоки сквозь пальцы, спрятанные в коричневых перчатках. А сам улыбался.
Мои страхи в это верили, подумал Дима. Человеческие страхи во что только не верят.
*
...Вернулся он еще до рассвета - так мало времени занял обратный путь.
- Нет, вы посмотрите на него, - сказала полусонная Галя. – Ночь, мы думали, он потерялся там, волновались. А он вернулся по-тихому.
- Нашел этого... эту звезду местного фольклора? – спросил Саня.
- Э... нет. Хотя в лесу, надо сказать, красиво. Зря ты, Санька, в лес не пошел.
До рассвета оставалось два часа, но как только Дима сомкнул глаза, то увидел Одинокого со следом своего кулака под глазом.
- ...ты превратился в зверя, - прошептал Одинокий, - испуганного зверя... От страха исцеляются любовью, а не битвами.
Он улыбался.
*
…Проснулся Дима в самой середине зимнего дня, когда друзья уже собрали вещи.
- Вставай, - сказала Галя. - Там к тебе заходили, но я не стала будить.
- Кто? - подскочил Дима.
- Какой-то грустный панк в синем таком, винтажном мундире. Я его спросила, почему он грустный, а он ответил – я Дед Мороз. Но не вообще, а из детства твоего, так и не поверившего в меня приятеля Димки. Никаких конкретных дел у него к тебе не было, и я не стала тебя будить. Это что, действительно друг детства? Что-то не похож он на Деда Мороза.
Дима зевнул.
- Это потому, что я его боюсь, - пробурчал он, осененный, словно припомнив нужную страницу учебника на экзамене по философии. – С детства боюсь и не верю. Поэтому пока я его не представлю в кафтане и с бородой… Это типа как расколдовать. Навсегда. Для личного пользования. Даже летом, когда его никто не помнит. И тогда у меня первый раз будет счастливый Новый Год.
- Интересно, что Санька подмешал в коньяк? – скептически подняв бровь, Галя отвернулась. – Я в детстве боялась соседа-пьяницу. Если я его найду, чтобы не испугаться, он станет Жар-Птицей?
- Не язви над счастьем, - сказал друг Саня. – Счастье – оно беззащитно. Но необходимо.
…Окрестности Кривой Сосны не изменятся еще много лет – тот же тростник, те же следы под снегом, та же поземка с декабря до марта. Но теперь Дима мысленно сможет поселить в это место кого угодно – от Деда-Мороза, до Братца Кролика. И никто из них уже не станет Одиноким, которого все боятся.
