В полумраке небольшого зала, драпированного черным, искрящимся в свете галогеновых светильников, бархатом, за темно-вишневым, почти черным столом сидели трое молодых людей в кипенно белых рубашках – темноголовый против бритоголового и рыжего. Они негромко беседовали, перелистывая поблескивавшие в темноте страницы лежащих перед ними фолиантов. Фигуры всех троих бесконечно горели, съедаемые бесплотным пламенем искусственного камина, находившегося позади. Со стен, обрамленные в тяжелые золотые рамы, словно дорогие портреты эпохи барокко, слепо глядели образцы паркета.
- Вы остановились на «мербау», этот выбор в настоящее время более всего оправдан. Самый качественный паркет, который только можно найти. Поэтому Вы можете не сомневаться, что он, действительно, прослужит сто, а, может быть, и более лет, - говорил бритоголовый, рефлекторно переплетая между собой тонкие подвижные пальцы.
- Для отделки я бы не советовал Вам эбен. Он поглощает свет, а его и так мало в нашем поясе, - добавил рыжий.
Темноголовый слегка кивнул, показывая свое согласие. Все трое сидели очень близко друг к другу, как при обсуждении глубоко интимного вопроса. Отражение их рук в идеально ровной поверхности стола казалось невиданных размеров пауком с большими белыми лапками.
- Вы же понимаете, как важно, чтобы это был действительно «прайм», без каких-либо деформаций и допусков? – спросил темный, склонившись к столу с несгибаемо прямой спиной.
- Да, да, естественно. Ни в коем случае не «селект» и совершенно точно не «натур», - оба человека напротив закивали головами, и бритоголовый продолжил, переплетая пальцы. - Мербау, который мы поставляем, отлично подходит под самые жесткие условия. Если рассматривать ассортимент, представленный на рынке, то может показаться, что массив мербау поставляется из множества мест Малайзии, Индонезии и Филиппин, вплоть до Африки и Австралии. На самом деле в большинстве случаев это будет западное Папуа. Однако только мы поставляем легальный мербау из Индонезии с сертификатом FSC - лесного попечительского совета. Все, что вам могут предложить в других местах – это в лучшем случае тот же индонезийский мербау, но перепроданный через посредников, в худшем – просто подделка.
В течение всего перечисления собеседник слушал его, время от времени изящно наклоняя голову.
- От камина до стола будет достаточно большое расстояние, на котором будет удачным разместить красивый рисунок. Мы можем предложить вам много вариантов, но в вашем случае, я бы рекомендовал воспользоваться индивидуальным проектом. У нас есть дизайнеры с большим опытом работы в интерьерах подобного уровня, - говорил бритый.
- Да, я думаю, что это разумно, - отвечал молодой человек и его глаза в красивой черной оправе, казались выскакивающими навстречу каждый раз, когда он поднимал их, чтобы взглянуть в лицо собеседнику. Его поза выражала исключительное внимание к тому, о чем они говорили.
Он еще больше склонился к столику, положив на него руки, и задал вопрос, ни на кого не глядя:
- На что я могу рассчитывать, если заказ будет получен именно вами?
Нисколько не удивившись, и даже, как будто обрадовавшись, бритый вынул мобильный и быстро набрал на засветившимся экране что-то, а затем протянул темному:
- С нашей стороны Вы можете рассчитывать на это… При условии индивидуального заказа, конечно.
- Разумно, разумно, - проговорил темный, взглянув на экран.
В наступившей паузе вдруг громко зазвучало фортепьяно. Он сразу же приподнялся, чтобы вытащить мобильный.
- Вы уже уходите, Роман Евгеньевич? – молодой человек замер. - Хорошо, встретимся в холле.
Он сложил телефон ловким движением пальцев и сказал:
- Я уже, к сожалению, не могу продолжить общение. Но думаю, основные моменты мы уже выяснили, – сказал темноволосый, надевая пиджак.
- Да, все основное мы обсудили. Теперь остались детали, которые Вам лучше уточнить у владельца, и затем мы сможем приступить к работе. Вы же понимаете, как важно, чтобы паркет подходил под все требования хозяина дома?
- Безусловно.
- Рад, что мы с Вами понимаем друг друга. Как только Вы решите основные моменты, не затягивайте с визитом к нам. Вы можете обратиться к Антону. Антон! – обратился бритоголовый к рыжему молодому человеку, который сидел рядом с ним, вежливо склонив голову и подтверждая все, что говорил его сосед небольшими кивками. – Вы займетесь проектом господина Данилина, будете держать его в курсе всех возможных изменений.
- О, да, конечно, - рыжий молодой человек так хотел заверить клиента в том, что на него можно положиться, что кивал головой как заведенная кукла.
Молодой человек с неприятной живостью облачился в пиджак, пожал руки обоим и вышел из темной залы. За портьерой, прикрывавшей вход, была спрятана дверь, за которой плескалось море публики.
Роман Евгеньевич любил разговаривать с помощником на ходу:
- Ты договорился с ними?
- Да, как Вы и хотели – классика: мербау в сочетании с дубом. Еще надо будет решить с рисунком: они предлагают делать по индивидуальному эскизу. «Дон Паркет» - ведущая компания на рынке элитного паркета. Они же будут укладывать. Лаки, клей сделаны лучших фирм в этой области. Укладывать собираются уже в ноябре. Подходит ли Вам это время?
Зазвонил телефон, и Роман Евгеньевич, не ответив, переключился на разговор, пока они шли по этажам ЦДХ, мимо открытых анфилад, где были видны развернутые перспективы множества залов с мозаикой развешанных картин. Это был антикварный салон, который Роман Евгеньевич посещал каждый раз, когда он проходил. Он очень любил его, как напоминание о детстве, о старом времени, от которого в его семье осталось совсем немного: пара фотоальбомов, сетчатые перчатки, которые носила его прабабушка и патефон со сломанной иглой. Все это хранилось в Новосибирске, под строгим надзором старшей сестры, которая жила в квартире их родителей.
Когда они направились пешком по Тверской к офису, бросив машину в переулке, чтобы не стоять в пробке, Роман Евгеньевич, наконец, прервал затянувшееся молчание:
- Захар, что там у нас с шестым этажом? – наконец, прервал молчание Роман Евгеньевич.
Захар услужливо расстегнул портфель из крокодиловой кожи и достал оттуда файл с бумагами.
- Мог бы и устно. Не обязательно доставать все эти… доказательства… - махнул рукой босс, которого немного раздражала чрезмерная старательность Захара, всегда собранного и настолько пунктуального, что, казалось, он и родился в накрахмаленной рубашке.
- Это не совсем доказательства, Роман Евгеньевич. Это несколько другое. Я обещал Вам принести план, каким образом мы можем приобрести эту квартиру…
- А кто там живет? – перебил его босс.
- Мать с дочерью. Вдова весьма известного в прошлом, конечно, в советском прошлом, профессора-физика с дочерью. Может быть, помните Алексеева?
- Вроде слышал что-то…
- Да, так вот: они уже довольно давно сводят концы с концами.
Он помолчал немного, а потом сказал:
- Я тут подготовил семь сравнительно честных способов решения этого вопроса. Первый способ заключается в принуждении к материальным тратам.
- Это что такое?
Продолжая идти чуть позади него, помощник стал нашептывать ему на ухо:
- Они могут ненароком Вас залить. Или оставить включенным газ… или… самый изысканный вариант: они могут составить встречный иск…
У Захара заблестели глаза, он увлекся перечислением.
- Подожди-ка… Слишком скучно. Никакого драйва. Слишком просто победить таким способом пару одиноких женщин. Гораздо интереснее психологическая борьба. Вроде айкидо. Побить врага на его территории, не сделав ни единого удара… - Роман Евгеньевич отодвинул папку Захара.
- Хотите поиграть с ними?
- А кто сказал, что игре в этой ситуации не место? – судя по голосу, Роман Евгеньевич не нуждался в подтверждении.
- Я ничего не имею против игры, но… Вы не хотите посмотреть мой список? - в голосе Захара тонким штрихом обозначилась обида.
- Нет, - отрезал Роман Евгеньевич, не обращая на это внимание. Они уже подошли к вертушке стеклянных дверей полупрозрачного офиса, он кивнул Захару и вошел внутрь. - Пошли, я объясню тебе, что надо делать…
- О’кей, - прошипел вдогонку Захар, быстро скомкал список своих предложений и запустил им в мусорное ведро. Промахнулся, но подбирать не стал.
Без четверти восемь Роман Евгеньевич и Захар уже стояли под дверью тринадцатой квартиры, находившейся прямо над контурами жилплощади Романа Евгеньевича, оба в отглаженных костюмах со спрятанными в проемах пиджаков полосатыми языками галстуков. У босса в руках был огромный букет темно-алых роз, туго спеленутых блестящей оберткой, а помощник обеими руками держал корзину с продуктами и торчащей из нее бутылкой шампанского.
- Квартира номер тринадцать. Счастливое число, однако, досталось соседям…
За дверью было слышно какое-то шуршание, потом глазок потемнел, и тогда Роман Евгеньевич вежливо сказал:
- Здравствуйте! Я ваш сосед снизу. Вот, зашел познакомиться, полюбопытствовать, с кем имею честь жить. Меня зовут Роман Евгеньевич, а это – Захар, помощник и по совместительству компаньон.
Дверь открылась: на пороге стояли две женщины в очках, одна помоложе, другая постарше, обе одетые в длинные шали с кисточками до полу; волосы обеих были закручены в одинаковые пучки. Обе чуть испуганно поздоровались и пригласили их войти. В прихожей висело небольшое бра, от которого, как от факела в старинном замке, шел призрачный свет, едва ощупывавший лица вошедших. Затем последовала немая сцена: женщины с удивлением смотрели на них и не знали, как себя вести и что делать в таком случае. Посещение соседей было для них неожиданным.
- Изольда Тихоновна, - после короткого замешательства, негромко кашлянув, нашлась старшая, - а это Лиза, моя дочь.
- Ваша дочь? – переспросил Захар; они обе показались ему старухами.
- Рад знакомству! А то, знаете ли, все сидим по своим квартирам, никто никого не знает… У вас изумительные имена… - Роман Евгеньевич вежливо поцеловал руки зардевшихся женщин, вручил матери цветы. - Это вам.
- Вот это да! Какой букет! Я даже не знаю, можем ли принять… - мать неуверенно взглянула на дочь, встретилась с ней глазами и чуть успокоилась.
- Мы просто обидимся, если вы не примите. Всего лишь букет и скромная закуска к шампанскому… Надеюсь, вы пьете шампанское? - Роман Евгеньевич был настойчив.
- Благодарим Вас, но стоило ли так тратиться? Это же уйма денег…
- Поверьте, стоило-стоило…
Изольда Тихоновна передала розы дочери, и, спохватившись, пригласила войти.
- Что ж мы на пороге-то? Проходите в зал, разуваться не надо.
Роман Евгеньевич, несмотря на предостережение хозяйки, все же снял ботинки, а вслед за ним и помощник. В коридоре они миновали огромное зеркало в большой дубовой раме с искусно вырезанными цветами и длинными стеблями в стиле модерн. Оба попутно бросили взгляд на себя, случайных прохожих в этом тихом, скрытом от чужих глаз мире, и на мгновение на них пахнуло нездешностью, и они сами показались себе призрачными фантомами на этом документальном островке.
В гостиной, где стоял большой стол, книжный шкаф и пианино, корзина со снедью была водружена на стол и оттуда поочередно извлекались: красивая, светящаяся зеленым, бутылка настоящего французского шампанского, затем палка копченой колбасы, сырная голова и стеклянная баночка, полная переливающихся опалов красной икры. Изольда Тихоновна присела на венский стул, а Лиза, облокотилась на спинку стула. Точно загипнотизированные, они смотрели на каждый новый предмет, торжественно вынимаемый Романом Евгеньевичем, напоминавшим фокусника.
- Вот такой советский праздничный набор…
- Невозможно… Лиза, посмотри, - голос Изольды Тихоновны понизился почти до шепота. - Где наш чешский сервиз?
- Я сейчас принесу.
Когда Лиза вышла, она спросила:
- Надеюсь, Вы не по поводу квартиры? У нас уже весь порог отбили желающие, а мы продавать не собираемся…
- Нет-нет, что Вы! – незаметно переглянувшись с Захаром, ответил Роман Евгеньевич. Захар улыбнулся загадочной китайской улыбкой, не сходившей с его лица затем весь вечер; при этом глаза его стали узкими, а уголки рта тянулись вверх, и выражение было такое, словно он смотрел на что-то очень сладкое.
- Слава Богу! Спросила на всякий случай, пожалуйста, не обижайтесь. Только чтоб не было недоразумений. Очень скоро будет чай, а вы пока располагайтесь… - она улыбнулась и вышла.
Роман Евгеньевич и Захар остались одни. Они обошли всю гостиную, разглядывая предметы обстановки. При этом Захар произносил суммы, в которые он оценивал их, на ухо Роману Евгеньевичу. Это была их любимая игра. Обычно они играли в нее в антикварных лавках. Роман Евгеньевич указывал ему взглядом на какую-нибудь безделушку, любуясь той легкостью, с которой его помощник давал цену любой вещи, оказывающейся перед ним.
Сама эта квартира напоминала антикварный магазин. В центре стоял большой круглый стол, закрытый темно-красной скатертью. Над ним висел абажур с длинной бахромой. Проходя мимо, Захар нарочно задел его и вместе с качающимся кругом света как будто сдвинулись с места и заходили стены. Возле стены расположился диван с большой выпуклой спинкой и твердыми, похожими на цилиндры подушками, Захар провел пальцем по бархату с причудливым геометрическим узором и с шелковой бахромой по краю, потом жестом фокусника откинул край покрывала, щелкнул по обивке и сказал:
- Натуральная кожа… Неожиданно. Двадцатые или тридцатые. Скорее двадцатые…
Обстановка была небогатая, но в ней виднелись черты бывшего достатка. На стенах висели фотографии в рамках. Старые, еще черно-белые. Казалось, что здесь остановилось время. Оно слышалось здесь в негромком покапывании воды из-под крана в кухне. Вокруг стояли только старые предметы, словно это был дом-музей, в котором застыли избранные мгновения истории.
Возле противоположной стены стояло пианино, блестяще-черное, с немного потертое по краям.
- Достойная вещь, «Беккер», - отметил Захар. – Если начинка цела, от тысячи до трех...
Старинные часы, висящие на стене, стали отбивать восемь вечера и этим сразу же привлекли к себе внимание. До тех пор они висели тихо и вдруг, как будто сорвавшись, наговорили всего, что думают, что от них и не ожидали услышать, а потом замолчали вновь, как молчаливый, все выносящий человек, вдруг потеряв терпение, выговаривает все, что накипело, а потом вдруг замолкает, как будто это был не он. Босс и помощник, не сговариваясь, повернулись к ним. Роман Евгеньевич сразу же узнал в них часы, которые висели у них в Новосибирске.
Ему вспомнилось, как в детстве, в шесть или семь лет, он пытался остановить время; лежал на диване и смотрел на такие же часы, мысленно удерживая стрелки. Иногда казалось, что часы переставали идти. Громоздкие, с тяжелыми наростами украшений, они были похожи на древнее пресмыкающееся, с открытым брюшком под хрупкой гранью стекла. Оберегаемые в память никогда не виденному деду, они следовали за ними из города в город, вслед за военными командировками отца. Частые переезды сказались на них: часть деревянных украшений отлетела, они перестали бить, а затем даже и ходить. А здесь, в этом пропахшем чердаком доме, они остались, нисколько не изменившись. Они словно переселились сюда из его воспоминаний, и здесь им было хорошо, они были дома.
Увидев их, он почувствовал необъяснимую близость этого, настоенного на прошлом, до сих пор такого чуждого для него быта, как будто неожиданно узнав в незнакомце близкого человека.
- Ходят... Конец девятнадцатого. Скорее всего, восьмидесятые. Тираж, были почти в каждой семье среднего достатка. Семьсот, не больше. Роман Евгеньевич, а зеркало в прихожей Вы видели? Первая четверть девятнадцатого, не позднее…
В это время на кухне между матерью и дочерью, собиравших на поднос чашки, блюдца, ложки, происходил оживленный разговор.
- Мам, это тот тип с пятого этажа!
- Да, это действительно он. Лизхен, клубничное можно вон в ту вазочку, а из черной смородины лучше сделать морс, как ты думаешь?
- Я сделаю… Зачем же ты его впустила?
- Но он принес цветы, шампанское, разве можно было его выгнать?
- Мама, что я слышу?! Где же твои принципы? Не общаться с этими «хапугами, разворовавшими Россию»?
- Тсс! Принципы-принципами, а тут такой букет, такие… - Изольда Тихоновна глубоко вдохнула запах роз. - Я уж как-нибудь разберусь со своими принципами на этот вечер… Только понюхай. Черт возьми, мне никогда не дарили столько роз!
Лиза покачала головой.
- Ты как ребенок, мамхен, – она всегда называла ее «мамхен», когда сердилась. – Тебя так легко купить?
- Тсс, Лизхен, давай накроем на стол. Не будь ханжой. Они просто пришли познакомиться. Ну, все, понесли.
Они устроились за столом, над которым висел темно-красный абажур с длинной бахромой, в круге под которым вычерчивался узор скатерти. Лица сидящих были в полутени, вытянутые руки высветлялись светом лампы. Лампа, светившая над столом, заставляла сидящих под ней тянуться к созданной ею солнечно-теплой сфере. После того, как хлопоты Изольды Тихоновны и Лизы стихли, и они, наконец, устроились за столом. Роман Евгеньевич, окруженный полсолнуховой короной, открыл шампанское, не дав пробке отскочить от бутылки. Двуцветные - синие с прозрачным верхом бокалы вскоре были подняты с шапками пены. И неожиданно, по-военному резко он поднялся, зацепив при этом головой низко висящий абажур, отчего стены вновь закачались, и продолжали качаться до тех пор, пока он не остановил движение сияющего маятника, и не сказал традиционное:
- Давайте выпьем за наше знакомство, Изольда Тихоновна и Елизавета Александровна!
После того, как отзвенели все бокалы, Роман Евгеньевич добавил:
- У Вас потрясающая обстановка. Как будто попадаешь на век назад. Чувствуется дух того времени.
- Да, это так, - улыбнулась Изольда Тихоновна. - Моя подруга называет нас не иначе, как «дом-музей». Я сохранила все так, как было, когда был Александр Эдуардович. Похоже, Вы тоже, любите старинные вещи?
- Люблю, и часто приобретаю.
- Поскольку, у нас все «родное», то есть, мы не покупали, а все это досталось по наследству, меня всегда интересовал вопрос, как это можно приобретать чужие вещи, которые уже жили у кого-то, и делать их своими. Не то, чтобы я сомневалась, что их можно купить, нет, но мне всегда казалось странным, ведь они все же остаются как бы «чужими», да? Как можно выбрать то, что подойдет вашему дому?
- Ну, это достаточно легко. Роман Евгеньевич, Вы позволите? – спросил Захара и принялся уверенно отвечать, - Вы приобретаете то, что подходит вам по дизайну. Каждому человеку подходит своя вещь…
- Как это?
- Вот, например, мне показалось, что Вы живете без телевизора. Я его что-то не нашел…
- Старый сломался, а новый мы решили не покупать. Да, он нам и не нужен: Лизе некогда, а я не люблю… Что там смотреть? Сплошные убийства, криминальная хроника... Сейчас многие отказываются от телевизора. Своего рода информационная диета...
- Вот-вот. А между тем, согласитесь, телевизор ведь совершенно не подходит вам по дизайну. Одного взгляда достаточно, чтобы это понять… В каком-то смысле это больше, чем фэн-шуй, а настоящая философия. Внешний вид предмета трактуется не как пустая форма, оболочка, а как выражение его сущности, - Захар отрезал столовым ножом кусок ветчины и проглотил его.
Роману Евгеньевичу показалось, что уголки губ Лизы насмешливо искривились. Он поспешил задать вопрос:
- А пианино? Кто-нибудь играет на нем?
- Лиза у нас закончила музыкальную школу по классу фортепиано.
- Мама, зачем ты…?
- Вы, правда, играете, Лиза? – удивился Роман Евгеньевич.
- Она великолепно играет, - Изольда Тихоновна с удовольствием смотрела на дочь.
- Играла. Но сейчас уже ничего не помню. Я лет сто не играла.
- Да, кажется, я ничего не слышал. Сверху, - пояснил босс и улыбнулся. – А сейчас могли бы попробовать?
Лиза без долгих уговоров, села за пианино, открыла крышку, пробежала пальцами по клавишам, вызвав несколько разбежавшихся звуков, и стала играть. Звуки соединились в красивое здание мелодии, много раз слышанной Романом Евгеньевичем, но сейчас он как будто заново узнавал ее, и оно величественно возводилось на его глазах. Она было невероятно простой, без каких-либо барочных завитков и ему хотелось бесконечно вслушиваться в нее, чтобы пропитаться ее завораживающей лаконичностью и законченностью… Наступила тишина, а у него в голове продолжали звучать отзвуки повторяющихся аккордов.
- Браво! Классика, замечательно.... - сказал Захар, прервав возникшую почтительную тишину. - Я тоже в детстве играл «Лунную сонату».
«Да, это же «Лунная соната», как я сразу не вспомнил?», - подумал Роман Евгеньевич. Лиза встала, бережно опустила крышку и медленно подошла к столу, соединив руки в замок. Ему показалось, что вместе с последними отлетевшими звуками ее лицо стало каким-то отрешенным.
- Лиза даже поступила в консерваторию, а потом…
- Мама, ну зачем ты? – Лиза с упреком посмотрела на мать.
- Но я же ничего такого не говорю… - Изольда Тихоновна осеклась и обиженно замолчала.
- Что же было потом? – спросил Роман Евгеньевич.
Как бы собираясь с духом, Лиза обхватила себя за локти и произнесла будничным тоном, глядя на скатерть перед собой:
- Потом умер папа, и я забросила музыку...
- Простите, не знал, - сказал он.
- …сама не знаю, почему, - как будто оправдываясь, продолжала она, попеременно глядя то на Романа Евгеньевича, то на мать, внимательно слушавших ее, - больше не играла, занялась философией.
- Вы – философ?
- Кандидат наук, преподает в МГУ, - с гордостью добавила Изольда Тихоновна.
- Мама!
- Я просто рассказываю, чем ты занимаешься… Мы же знакомимся. Я, вот работаю хранителем в музее Булгакова, здесь, недалеко. А где вы работаете? – обратилась она к гостям.
- Мы - работники меча и орала, если можно так выразиться. Свой бизнес. Не особо масштабный, не слишком обременительный, - Роман Евгеньевич переплел пальцы обеих рук.
Вдруг со своего места поднялся Захар. Взгляды всех сосредоточились на нем.
- Раз Роман Евгеньевич и вы так чудесно познакомились… - он достал из портфеля, который стоял у ног, какую-то бумагу и приготовился ее читать. - Как вы знаете, ваша замечательная квартира находится прямо над квартирой Романа Евгеньевича. И я думаю, для вас будет приятной новостью узнать...
Роман Евгеньевич незаметно толкнул Захара коленом под столом. Захар остановился, а Лиза и Изольда Тихоновна напряженно ждали, что он собирается сказать.
- Он хотел прочитать вам свои стихи… - объяснил Роман Евгеньевич.
- Вы пишете стихи?! – в один голос удивились хозяева.
- Да… но мне надо собраться с духом, - Захар неопределенно покрутил рукой в воздухе. - Я прочту в другой раз.
- Не вовремя, Захар, – весомо произнес босс. – Мы уже уходим. В другой раз, о’кей?
- О’кей, - помощник с недовольным лицом убрал бумагу в портфель.
- Все-таки не могу понять, как же так вышло, что мы с Вами давно живем рядом, а до сих пор так и не встретились? Признаться, я и не ожидал, что прямо над моей головой такие удивительные, замечательные люди.
- Нет, отчего же? Я вот всегда ожидаю, – всерьез возразила Изольда Тихоновна, поправив очки. – Как только Вы въехали, я встретила Вас, когда поднималась наверх, но Ваши шкафы отодвинули меня к стенке.
- Неужели? – искренне удивился Роман Евгеньевич. – Простите, не знал…
Когда хозяева проводили их, и дверь квартиры за ними закрылась, они спустились на этаж ниже и зашли в квартиру Романа Евгеньевича, Захар облегченно выдохнул и сказал:
- Хорошо выйти на свежий воздух… Несколько затхлая атмосфера в их квартире, да?…
- Мне так не показалось, - Роман Евгеньевич удивился его замечанию.
- Давно непроветриваемая машина времени. Прошлый век.
- Прошлый? Нет, скорее позапрошлый, - улыбаясь чему-то своему, парировал Роман Евгеньевич. – Как тебе понравились Алексеевы?
- Похожи на двух престарелых дев… Роговые очки… Кстати, пианино в хорошем состоянии. Судя по звуку, струнная дека цела. Настенные часы, на мой взгляд, будут отлично смотреться в Вашем будущем интерьере. Для Вас это совершенно счастливый случай: немало вещей, которые можно использовать… Да! Зеркало в прихожей – просто фантастическая сохранность…
- Ты так говоришь, будто они уже согласились.
- Вряд ли они смогут отказаться от предложения, которое Вы им сделаете. Вы обратили внимание, как они смотрели на еду? Может быть, они голодают.
- Голодают?! Они же работают? – босс покачал головой.
- Возможно, им не хватает денег на коммунальные платежи. Сидеть на деньгах и голодать – это может быть только у нас, в России.
- Послушай, Захар, я бы хотел попросить тебя притормозить с предложением купли-продажи. Еще рано. Не волнуйся, твои десять процентов в силе…
Алексеевы жили обособленно, с новыми соседями не общались, а старых знакомых у них почти не осталось: кто-то уехал за границу, многие переехали на окраину, в спальные районы. Вечерами они гуляли вокруг окаймленного двумя рядами стриженных лип Патриаршего пруда, между собой считая его настоящим парком. В любое время года, зимой или осенью, они осторожно оглядываясь, выходили из-за видавшей виды двери на площадку. Торопливо поворачивали ключ, прислушиваясь к соседним квартирам, точно все они были полны затаившихся врагов.
Эти прогулки были одним из самых больших их развлечений. Когда заканчивался скромный ужин, состоящий из макарон или картошки, они собирались, точно для выхода в свет: надевали лучшие платья, причесывались, пудрились. Но, несмотря на все прикладываемые усилия, смотрелись как две подслеповатые совы, вылетевшие на ночную охоту. Пальто мешковатого кроя с крупными медными пуговицами, несуразные очки, закрывавшие пол лица, бывшие модными еще во времена глубокого застоя. Они обе настолько старомодно выглядели, что сзади их можно было принять за двух пожилых подруг. Квадратные линзы страшно портили Лизу, но она и не подозревала об этом, принимая их за продолжение собственного лица.
В следующий же вечер, когда Алексеевы отправились на прогулку, и описали первый круг возле прямоугольного зеркала, похожего на разверзнутый зев кровожадного существа с рядом крупных зубов, образованных тесно стоящими домами, Изольда Тихоновна как бы невзначай спросила:
- Лиза, отчего, как ты думаешь, Роман Евгеньевич вдруг решил с нами познакомиться?
- Ноу комментс, мам.
- А у меня есть интересные предположения на этот счет, – Изольда Тихоновна взглянула на дочь, как бы заново оценивая ее со стороны. Блестящие черные волосы, атласная белая кожа. Лиза с достоинством двигалась, но свое тело она воспринимала исключительно как обитель духа, не думая, и не представляя, что оно само по себе может вызывать восхищение.
- Мама, пожалуйста! Я не хочу продолжать эту тему, мне совсем не до смеха…
- Да я и не смеюсь… Но я даже не успела тебе их высказать?
- Вот и не надо, мамхен… Лучше поговорим о твоем Тристане.
- О ком?!
- Да, о Владимире Эрастовиче, том профессоре, помнишь, с которым тебя обещали познакомить? Ты уже видела его!
Грудь Изольды Тихоновны запрыгала от смеха, а сама она долго не могла ничего выговорить, что Лиза даже испугалась.
- Что он так плох?
- Не то слово! Все то время, что мы с ним просидели на скамейке… Если бы ты знала, где. Нет, ты будешь смеяться надо мной, ты умрешь от смеха, я не скажу тебе… Под Пушкиным. Да, да, у памятника Пушкину. И все пятнадцать минут, что мы с ним были… но не сбивай меня, быстрее не смогу, иначе меня стошнит, Лизхен. Представь себе, он занимал меня разговорами, о чем бы ты думала? О чем престарелый кавалер будет рассказывать своей даме? Нет, не угадала… Не сальности… (он сам был как одна большая сальность, скажу я тебе) Разговорами о своих многочисленных болячках. При этом в конце каждой фразы он так причмокивал своей вставной челюстью; как будто говорил о чем-то безумно вкусном. И судя по тому, как он все ближе подсаживался ко мне и какие стал делать намеки, он был убежден в том, что неотразим и что мне с ним должно быть очень интересно.
- Он склонял тебя к чему-то? – со смехом спросила Лиза, закрывая рукой рот.
- Вполне конкретно! И все это, представь себе только: пришепетывая, постоянно облизывая свои морщинистые губы и чмокая зубным протезом.
- Должно быть, он думал, что это эротично… Боже, и ты все это терпела?
- Когда он решился на поцелуй, что ему, видимо, казалось логичным для первой встречи, я не выдержала и сказала, что у меня нет времени, и мы встретимся как-нибудь в другой раз…
- Ты обманула его, мам? – Лиза поджала губы.
- Ты такая правильная, что тебе неинтересно рассказывать. В восемьдесят лет уже не так нужна правда, понимаешь? Он имеет права выжить из ума к такому возрасту. То есть амурной истории не вышло. Да и вообще… В моем возрасте попадаются одни динозавры. Даже думать о них не хочу, - Изольда Тихоновна запахнула шаль потеснее и отвернулась к пруду, вокруг которого они гуляли. – Лучше посмотри, как красиво!
От ветра отражение в прямоугольной раме смешалось, все цвета соединились как на детском рисунке: зеленый, черный, белый.
- Кстати, Лизхен, что ты будешь на ужин? Макароны по-флотски?
- Нет-нет-нет! Бог с ними и с этими сумасшедшими старичками. Мы поедем в Австрию…
- …в Австрию? Почему именно в Австрию?
- Меня зовут туда преподавать, - Лиза обняла мать за плечи и страстно зашептала ей на ухо. - Ты выйдешь замуж за благообразного старого бюргера с миллионным состоянием, конечно же, со своими тараканами и легкой степенью маразма; а я, наконец, допишу свою работу. Скорей в Европу, Европу, Европу и больше никаких макарон! - дочь вырвалась из-под ее руки и закружилась.
Долгий дребезжащий звук вновь и вновь тянулся через полутемный коридор.
- Ма-ам, возьми, пожалуйста, трубку! – Лиза издала вопль из ванной, где шумела вода. Телефон продолжал звонить. – Ну, мамхен, где же ты?
Дверь ванной распахнулась, оттуда выскочила Лиза в халате, с опущенной вниз головой и махровым полотенцем в руке. С ее волос падали капли, дробно стучавшие по паркету. Она нащупала трубку и, наклонив голову, чтобы в нее не попала вода, приложила к уху.
- Алло. А, это опять вы? Ну, я же вам уже сказала, что мы не будем продавать. Зачем же звонить?..
Одной рукой она держала трубку, другой включила бра и принялась вытирать волосы, глядя на себя в зеркало. Черная бахрома волос закрывала ей глаза и делала похожей на колдунью.
- Даже слушать ничего не буду! Так Вы просто хотите узнать, как дела? Я счастлива, что Вы позвонили узнать, как у нас идут дела... Браво! Все дома, здоровы и отлично выглядим. Вы довольны? Надеюсь, что у Вас тоже все замечательно, да? Тогда всего доброго! – Лиза нажала отбой.
- Лиза, кто это? Я не могла подойти, извини, – Изольда Тихоновна выглянула из-за двери, пустив в коридор солнечную змею.
- Опять эти несносные риэлторы. Я уже просто не могу… Они как грифы кружат над падалью… Фу.
- Они - дельцы и чуют запах денег, не переживай, все будет хорошо.
- Надеюсь, что так и будет.
Ранним утром, когда вокруг торопились на работу, Роман Евгеньевич, президент группы компаний «Норд», офис которой находился на Тверском бульваре, так же, как и обычные граждане, шел на работу вместе со своим помощником. Бульвар стоял давно и плотно. Машины были похожи на стаю морских моржей, сгрудившихся в узком пространстве московского центра. Высокий и плотный босс шел свободным быстрым уверенным шагом, Захар, шел на полшага позади, чуть ссутулившись. Слышны нетерпеливые гудки машин.
- Удачное расположение: офис так близко от дома, что можно дойти пешком, - повернувшись вполоборота, заметил Роман Евгеньевич, который был в хорошем расположении духа. - Захар, знаешь ли ты, что может быть лучше квартиры с видом на Патриаршие?
- Нет, - Захар с покорным видом тащил портфель с бумагами.
- Ха… Двухуровневая квартира с видом на Патриаршие, - Роман Евгеньевич усмехнулся и поправил галстук.
Захар улыбнулся, и улыбка прошила его неподвижное лицо, как это бывает у людей, привыкших не показывать свои чувства.
- Мне уже показалось, что Вы отступили от первоначального плана…
- Нет, напротив. Сегодня вечером я собираюсь к ним в гости. Пойдешь со мной?
За окном стоял красный закат, небольшие структурированные сиренево-серые облака неслись поперек разлинованного самолетами неба. Подул ветер, и в окно забился похожий на бабочку, желтый лист. Раздался стук в дверь.
- Мам, ты слышишь? Опять стучат! – Лиза сидела в своей комнате за ноутбуком.
- Иду!
У них обеих была привычка говорить из разных комнат. Окна немного подрагивали от их громких голосов.
- Если тебя спросят «Веришь ли ты в Бога?» или «Знаешь ли ты, что такое истина»: не открывай! Свидетели Иеговы со своей макулатурой уже были сегодня … Какой-то проходной двор, а не квартира.
Шум в прихожей, приглушенные голоса. Звук открываемой двери. Изольда Тихоновна улыбаясь, заглянула в комнату Лизы.
- Не за что не угадаешь, кто пришел!
- Кто?
- Наши соседи снизу: Роман Евгеньевич и Захар.
- Опять?! Ничего не понимаю. Они же приходили позавчера? Что им понадобилось?
- «Ноу комментс», как ты говоришь… - хитро улыбнулась Изольда Тихоновна.
Во весь этот вечер, когда Роман Евгеньевич вновь собрался в гости в квартиру с несчастливым номером, ему не приходило в голову, что этот визит будет иметь какие-то иные последствия, кроме известных ему соображений. В то время как Захар из вежливости поддерживал некое подобие светской беседы, он находился в созерцательном состоянии.
В квартире Алексеевых господствовала полутьма. Казалось, что она исходила от множества предметов, оставшихся с былых времен. Солнце очень осторожно, с опаской входило в этот театр теней. Раскладывало как пасьянс, тень шампиньона от старого абажура, башенную тень этажерки, темные паспарту шкафов. Играло темно-красным богатством скатерти, вырезая острым лучом алые полосы. И здесь, зашторенные от идущей за окнами жизни, скрытые от постороннего света, жили среди воспоминаний две женщины, для которых этот дом не был антикварной лавкой, а был настоящей жизнью, без которой они себя не мыслили.
Роман Евгеньевич пытался понять их, разгадать смысл их жизни, недоступный для его понимания. Неожиданно для себя он решил не приглашать Захара с собой в следующий раз, даже скрыв от своего помощника, что собирается к ним снова. У него появилось чувство неловкости и некоторого неудобства от присутствия помощника, ему захотелось побыть наедине с Алексеевыми.
Захар ему по-прежнему нравился, которого он в достаточной мере знал и с которым он подчас говорил, как с самим собой. Но именно поэтому сейчас он не мог признаться ему в своем желании приходить в эту квартиру безо всякой материальной цели. Он стеснялся Захара, зная наверняка, что всякая вещь в его глазах приобретала значение и смысл, только если к ней подразумевался солидный ценник. Обычно это забавляло Романа Евгеньевича, но сейчас это воспринималось им как кощунство, ведь это скромное жилище напомнило ему детство.
Всем стало гораздо свободнее без Захара, создававшего неуютное ощущение натянутости. Изольда Тихоновна предложила ему поужинать с ними, он с удовольствием согласился, и она отправилась на кухню готовить.
- Лизхен, морковный салат ты весь сожрала? – выглянула она через минуту.
Лиза смущенно взглянула на гостя, пожала плечами и улыбнулась:
- Да, мам.
Роман Евгеньевич заметил, что Алексеевы, несмотря на всю свою интеллигентность, употребляли в речи некоторые слова, которые нельзя было бы назвать книжными, но благодаря их общей культуре и начитанности их вольности ничуть не портили общее впечатление от них, как от весьма воспитанных особ.
- Это, конечно, не фуа-гра, - сказала Изольда Тихоновна, раскладывая по тарелкам их традиционные макароны по-флотски.
- Необычно… Сто лет не ел тушенку с макаронами, - улыбнулся Роман Евгеньевич.
С тех пор Роман Евгеньевич часто приходил к ним, словно попадая в машину времени, где Лиза, садившаяся за фортепиано, становилась пушкинской Татьяной. Ему нравилось созерцать ее царский стан, плавную походку, в которой не было ни одного отзвука суеты. Их дом казался ему оставшимся с тех пор, непонятно как уцелевшим обломком другой, давно ушедшей эпохи. Лизе нравилось носить кружева и надевать броши. Она не боялась походить на учительницу. Ее закрытые платья бередили воображение, в них ее фигура прекрасно смотрелась. Лиза была верхом совершенства. Когда он приходил, она внимательно слушала его, подпирая подбородок своей красивой рукой. Чаще всего на ней было великолепно сидящее шерстяное платье, коричневого цвета. Наглухо закрытый воротник-стойка прятал от него все акварельные переливы ее кожи. В движениях Лизы не было никакой суеты, словно она заранее знала, чем все закончится, что будет впереди.
Чем дальше, тем больше он стремился проводить время с ней. Дела в корпорации его продолжали интересовать, но не вызывали в нем той безудержной активности, как раньше. Теперь он торопился домой, чтобы еще раз, мальчишески робким взглядом ощупывать воротник ее платья, сосуд, который прятал от него ее тело. Все чаще он ощущал почти болезненное напряжение в ее присутствии. Лиза садилась за фортепиано и играла, а он не слышал, не мог слушать, он мог только пить ее всю, загадочную и чистую, не замечающую его мучений. Немногословная и сдержанная, она садилась за инструмент и играла каждый раз новое. Из-под ее закрытого платья не показывался даже хвостик чувства. Роман Евгеньевич как-то даже робел в ее присутствии, что для него само по себе было странно. Впервые за долгое время он мог так осязаемо ощутить все сложное сплетение отношений между ними.
В доме слышна классическая музыка, которая перебивает все звуки, которые звучат на улице. На фоне ее.
- Мама, мы поднялись в цене! Знаешь, сколько мы уже стоим? – Лиза поправила пальцем очки.
- Сколько? – Изольда Тихоновна разгружала тележку, с которой она ездила на рынок на окраину Москвы и покупала самые дешевые продукты, на которые им хватало денег: макароны, тушенку.
- Уже больше трех миллионов зеленых, - дочь захлопала в ладоши и закружилась на месте.
- Ты так радуешься, как будто получила их наличными. Лучше помоги разобрать сумки… Сухого молока не было. Лиза, на ужин ты будешь макароны по-флотски?
- Нет, мам, меня сегодня пригласил Роман Евгеньич на ужин.
- Роман Евгеньич? Вот это да! – глаза у мамы загорелись. - А что ты оденешь? Ты уже решила?
- Нет. Мамочка, какая ты у меня все-таки замечательная! Самая классная на свете! - Лиза закружила ее в танце. Раз-два-три, раз-два-три… Боже мой, мне кажется, что я иду на бал…
- И правильно. Я всегда говорила тебе, что ты – Золушка. Принцесса, не верящая в свое счастье…
Лиза, как и ее мать, не обращала внимания на себя. Все, что хотя бы отдаленно напоминало ей женское в себе, она безжалостно прятала. И принципиально не замечала заинтересованных взглядов мужчин. Ей практически ничего в себе не нравилось, поэтому Лиза никогда не задерживалась у зеркала подолгу, как это делали другие женщины. Она считала, что ее глубокие темно-карие глаза, чуточку навыкате, похожи на коровьи, а ее большие, полнокровные бедра и вообще вся ее фигура целиком напоминает неуклюжий контрабас. В основном она добивалась восторгов от азербайджанцев, которые осыпали ее горячими комплиментами, от которых она покрывалась пунцовой краснотой. Ее собственное отражение было для нее загадкой, с которой она никак не могла справиться. Так проходил не один год.
Когда-то давно, в детстве, она была очень худенькой, мама с жалостью смотрела на ее выпирающие лопатки и впалую грудь. Чтобы чем-то выделить ее, завязывала ей атласный розовый бант, который покачивался на ее голове как большой пион. Такого не было больше ни у кого в классе; пышный бант на самой худенькой девочке. Собирая ее в школу, ей всегда клали много бутербродов, чтобы она хоть немного поправилась. Сидящий с ней за одной партой остроухий троешник Сашка, которого по замыслу их классной она должна была перевоспитывать, с большим аппетитом спасал ее от всех этих разносолов на перемене. За это она еще оставалась должна ему какую-нибудь очередную контрольную.
Тогда она и представить себе не могла, что когда-нибудь она будет стесняться своей полноты. В обычной жизни Лиза ее просто не замечала, а когда ей приходилось встречать свое отражение в витрине магазинов или в зеркале прихожей, она испытывала мучение, как будто находилась в чужом теле. Так, словно при рождении она перепутала место и села не туда, как в кино, на каком-нибудь фильме. Она до сих пор чувствовала себя той стройной девочкой, на которой болтались все платья подряд. На ее взгляд, ее единственным бесспорным достоинством были блестящие черные волосы до локтя.
То, что она была до сих пор не замужем, ее не слишком расстраивало, поскольку она давно для себя решила, что внешне она полный нуль, абсолютно несимпатична. Ее представление о себе было составлено еще в далеком детстве и с тех пор не подвергалось пересмотру. Про себя она решила, что так и останется скорей всего старой девой со множеством причуд. Одно ее радовало, что ее внешность не мешает ей заниматься научной работой, которую она любила больше всего. О семье Лиза не думала.
Дома мало что изменилось с тех пор, как она выросла. У них не было телевизора. Тот, что был еще с застойных времен, приказал долго жить, у него по всему экрану стряслась какая-то рябь, которая проходила на некоторое время, если сильно-сильно треснуть по нему кулаком, а потом через некоторое время изображение вновь расслаивалось. Фигуры приобрели двойников, которых еще некоторое время можно было терпеть, но когда к ним присоединились еще и поперечные полосы, которые бежали то вверх, то вниз, не останавливаясь ни на минуту, тогда уже телевизор окончательно отставили в сторону, как негодный и превратили в тумбочку.
Жизнь Лизы, такую внешне безрадостную наполняли тайным счастьем ее философские работы. В них она полностью реализовала себя. Она расцветала на глазах, как только ей приходилось говорить кому-нибудь о своей работе. Философия составляла весь смысл ее жизни. Она мало интересовалась другими вещами. И когда они с Изольдой Тихоновной выходили вечером на улицу, она обычно рассуждала про себя, продолжая то, чем занималась на работе, в своем научном институте.
На ее плече большая сумка, наброшенная как бы через всю ее массивную фигуру, поверх белой шали с кисточками. Шаль, безусловно, очень красива, но очень старит ее. чуть не сбивают потоки, которые двигаются во все стороны, они обгоняют ее с разных сторон. Она продолжает уверенно идти. Кто-то говорит по телефону, Лизу останавливают, чтобы спросить, как проехать, она останавливается, вынимает наушники, переспрашивает и пытается подсказать. Да, она, конечно, знает, как пройти к Кремлю, еще бы. Лиза выглядит не как москвичка, она производит впечатление очень небогатой девушки, которая приехала в Москву из провинции, и, может быть, даже из другого века. Ее словно ветра, обвевали попадающиеся навстречу люди, торопящиеся мимо нее, и которых она старается не замечать, но это ей плохо удается, поэтому она просто не смотрит по сторонам. Она скромно идет, опустив глаза, как это делают монахи, но ее не смущает это сходство с ними. У нее скорее всего даже нет представления, на кого она похожа.
- Роман Евгеньевич, куда мы идем?
- Если я скажу, то это уже будет не сюрприз, Елизавета Александровна.
Роман Евгеньевич оглядел ее с ног до головы восхищенными глазами. На Лизе было длинное платье с большим вырезом, где были видны ее красивые плечи. Волосы были уложены в великолепную прическу начала прошлого века. Поднятые вверх, они были уложены в красивый пучок, за ушами и на затылке было оставлено несколько завитков, ее волосы, спускались вниз красивыми прядями. На шее у нее было надета скромная серебряная цепочка с горным хрусталем. Нет, конечно же, она боялась смотреть на него. Но толстые линзы портили яркие маслины глаз. Он уже взял ее под руку и собирался пойти, как вдруг остановился.
- Лиза, могу я попросить об одной вещи? – Лиза кивнула.
- Обещайте не думать ничего такого, но я прошу Вас закрыть глаза.
Пушистые ресницы ее послушно сомкнулись, она стояла перед ним как школьница, с похожим на блюдечко, обращенным вверх лицом. Роман Евгеньевич осторожно снял ее очки и спрятал их себе в карман.
- Что… что Вы сделали?! – улыбаясь, воскликнула Лиза, широко открывая глаза и оглядываясь по сторонам. – Я же ничего не вижу!
- Лиза, здесь совсем недалеко, вот сюда, потом пройти несколько шагов по 4-ой Козлихинской авеню. Тут очень близко, правда. Кроме того, я буду Вашими глазами. Дайте мне руку. Надеюсь, Вы не боитесь дать мне руку?
- Нет, - Лиза подняла на него глаза.
На улице дул ветер. Объявляли штормовое предупреждение, которое как обычно, никого не напугало. По улицам торопились различные клерки. Лиза шла мимо кафе, где столики практически выглядывали в окна, и до посетителей можно было бы дотянуться рукой, если бы не было стекла.
Лиза неожиданно открыла для себя другую сторону жизни, ту самую, которая казалась ей уже нереально недоступной. Она защитила кандидатскую, скоро она поедет в Австрию и там будет стажироваться в одном из самых крупных университетов. Совсем скоро ее жизнь круто изменится.
Теперь она сидела за столиком ресторана, на который всегда смотрела только со стороны и ей было немного грустно от ощущения того, что все это оказалось пшиком, что настоящая жизнь была вовсе не здесь. Что среди этих непонятных ей людей она как была, так и осталась чужой и ей хотелось выйти на воздух.
На улице еще было светло, еще горели отблески уходящего золотистого дня. Набежала туча и слегка побарабанила по крышам пальцами капель. Гром невовремя, как неловкий музыкант, стукнул в свои гигантские тарелки. Но тут же все стихло, замерли в ожидании и люди и дома, как будто части декорации к одному и тому же фильму. Подтемненные, как сквозь специальный фильтр, неподвижно висели громады облаков, казавшиеся издалека крепко прибитыми к картонному заднику плоскими рисунками. Роман и Лиза переглянулись.
- У меня есть зонтик, - заметил Роман Евгеньевич, с удовольствием останавливая свой взгляд на Лизе.
- Правда? У меня тоже, - рассеянно сказала Лиза, заметив, как он смотрит на нее.
- …только он остался в машине, - Роман улыбнулся.
- …и мой тоже - дома - засмеялась она.
Роман вел ее кругом. Если бы они пошли напрямик, то были бы на месте через пару минут, но ему хотелось сделать ей небольшой сюрприз. И поэтому они сделали петлю, которая обвила Патриаршие.
- Вот, мы пришли! – Роман повернул ее, и Лиза увидела тот самый ресторан, мимо которого они так часто гуляли с мамой. Который был на берегу пруда. Несколько дней назад, буквально вчера она не могла себе представить, что будет сидеть с Романом за столиком этого ресторана.
- Как бы я хотела хоть минуточку посидеть за этим столиком…
- Вы часто бываете здесь? – спросила Лиза, после того, как накрахмаленная салфетка была устроена на ее коленях. Они сели друг напротив друга. Официант пододвинул их стулья и через мгновение они уже смотрели друг другу в глаза.
- Я еще тут ни разу не был. А Вы?
- Я тоже…
- Живем в двух шагах и еще ни разу не были? Досадная ошибка, которую нужно срочно исправить…
Они общались на «Вы». И отчего-то обоим это жутко нравилось. Это возвышенное «Вы» придавало их отношениям особую изысканность и особый оттенок другого времени, словно бы они перемещались в другую эпоху. Это «Вы» было их совместным приобретением с молчаливого согласия обоих. Из-за этого возникала необычная близость, близость без близости. И оттого их общение всегда носило признак торжественности, о чем бы они не говорили. «Вы» задавало их отношениям планку, ниже которой нельзя было опуститься. Даже темы для разговоров были у них высокого полета. «Вы» задавало границу, за которую ни один из них не переходил. И может быть именно поэтому они ходили только по театрам, музеям и выставкам.
- Лиза, скажите, как так получилось, что мы с Вами познакомились только сейчас? – Роман Евгеньевич выпил вина и ее щеки зарумянились тонкими розовыми лепестками. Лиза улыбнулась, роняя взгляд вниз.
- Я знаю, чего Вам не хватает, - он бросил взгляд на ее открытую шею, и ей стало неловко. – У Вас очень красивое платье, но мне кажется, Вам не хватает вот этого. Прошу Вас, взгляните.
Роман Евгеньевич дарит Лизе дорогое ожерелье и любуется на нее. Они сидят в ресторане, смотрят на лебедя. На которое она смотрела и любовалась до этого…
- Может быть… может быть, потому что для нас это был такой переворот в жизни. Папа был нашим всем, и вдруг этот мир исчез. Все как будто потеряло смысл с его уходом. Мы были двумя его дочками, мама потом долго вспоминала, как мы жили. Золотое время. Она до сих пор не может забыть. Он для нее авторитет, притом непререкаемый. И моя музыка - это было скорее всего для него, потому что ему нравилось. А с его смертью закончилось детство, и я стала взрослой. Да, кажется, человек непоправимо взрослеет, когда уходят его родители. И мои занятия музыкой - это тоже было детство. Мне захотелось многое понять, мы жили как будто в теплой сфере, мирке, в котором властвовал он один. Он был старше мамы, намного старше. Но я почему-то думала, что он никогда не умрет. Он собирался жить вечно и не раз шутил об этом. А я почему-то верила ему. Это смешно слышать, наверное, да?
- Нет, совсем нет, - он не отрываясь, смотрел в ее бархатные зрачки.
- Но зачем мы… зачем я говорю об этом? Такой прекрасный вечер. В такие вечера нужно говорить только о чем-то необыкновенно красивом, счастливом. Как Вам удалось вывести меня на такую тему?
Роман Евгеньевич вспомнил о своей маме. Четыре года назад он срочно вылетел в Новосибирск. Ему позвонили слишком поздно, он уже не успел попрощаться с ней. Когда он вышел из самолета, он все понял. У трапа стояла его сестра с красными заплаканными глазами. Маленькая, в винилово-черном плаще, она доходила ему только до плеч. Притянув его большую голову к себе обеими руками с платком, тесно зажатым между пальцами, она прошептала: «Ромашка… … я тебе сразу не сказала, прости. Боялась, вдруг что случится с тобой по пути…».
Они долго стояли, обнявшись и боясь взглянуть друг другу в глаза. Накрапывал мелкий дождик, и сквозь него не было видно, куда уходит взлетная полоса с пунктиром разметки. А возле здания аэровокзала мертвенно-серыми телами замерли самолеты, распластанные на асфальтовом анатомическом столе.
Почти в тот же год Роман Евгеньевич женился, будто убегая от охватившего его скользкого отчаяния, но был женат недолго и неудачно. Его супруга в свою очередь через год сбежала с более состоятельным на тот момент коммерсантом. После этого он, решив, что не создан для брака, ограничивался телесными отношениями. У него было множество краткосрочных романов: случился даже период, когда он менял девушек так часто, что на утро не мог угадать, как зовут его очередное увлечение. Со временем его цинизм только вырос, и он с головой ушел в работу. Когда его женатые друзья намекали ему, что пора бы уже и остепениться, он всегда отвечал, что его невеста еще не родилась.
Задвоение в зеркале. Две женщины стоят перед ним и их отражения повторяются. Как будто встретились четыре человека.
- Отчего бы тебе не выйти замуж за этого нашего соседа?
Лиза в бигудях стояла перед зеркалом и наносила маску на лицо, оно побелело, словно покрытое замазкой.
- Мама-мама, о чем ты? Ты даже не представляешь, насколько это невероятно!
- Ну отчего же, ведь он не настолько зануда, как показался сначала. Такой интеллигентный, интересующийся искусством человек...
- Что ты?! Ты как будто не догадываешься? Он живет в параллельном мире. Понимаешь, он с другой планеты, наши дороги с ним не пересекаются…
- Ну, по поводу дорог ты погорячилась… Мы живем в одном подъезде. И в последнее время ты даже слишком часто встречаешься с ним.
- Это только так кажется. На самом деле, он остается в своем мире, а я в своем… И потом, ему нужна девушка… как там выразился его помощник? Подходящая ему «по дизайну»…
- Как это?
- Очень просто! Ты видела журналы с современными моделями? Посмотри на меня и на них. На меня и на них, и найди десять отличий!…
Изольда Тихоновна без тени шутки сказала, с удовольствием глядя на нее:
- Не знаю, что там в журналах, а ты у меня - загляденье!
- Мамхен! – фыркнула Лиза, едва не выронив изо рта металлические шпильки, с помощью которых она укладывала свои волосы.
- Лизхен, ничего не говори! Бархатная кожа, атласные волосы…
- … да и тонна весу…
- А что? Настоящая русская красавица. Твой отец познакомился со мной, когда я весила сто десять… потом, правда, пришлось похудеть…
- Мам, но мне уже тридцать пять!
- И что ты хочешь этим сказать?
- Все вокруг уже давно вышли замуж. Ты же знаешь, как трудно найти пару, когда ты – синий чулок, а когда ты еще и синий чулок в возрасте, это вообще нереально, должно случиться чудо какое-то!
- Дочь! Ты обвиняешься в том, что абсолютно не веришь в собственное счастье! И, кстати, поосторожнее на поворотах! Кто это тут старый синий чулок? – Изольда Тихоновна воткнула руки в бок.
- Ну, конечно, не ты, мам! То, что ты говоришь про Романа Евгеньевича и меня – это сказка, а я уже выросла, чтобы верить в сказки, - уже спокойно сказала Лиза, вынимая изо рта очередную шпильку и втыкая ее в пучок.
- А я верю в чудеса… - Изольда Тихоновна мечтательно остановилась у зеркала, в которое смотрелась Лиза. - Надо просто верить и все! Верить, ибо абсурдно.
- Мам, ты меня просто поражаешь! Неужели ты и вправду считаешь, что это возможно? - спросила Лиза, и, щурясь, наклонилась к зеркалу, чтобы разглядеть свое лицо вблизи.
- Я всегда думала, что ты выйдешь замуж за принца… За принца на белом коне.
В прихожей у них стояло невероятно большое, доставшееся по наследству зеркало. Удивительно хорошо сохранившееся, оно прекрасно отражало всякого, кто смотрел в него и сейчас. Тяжелые годы практически не испортили его, хозяевам удалось сохранить его целым и невредимым. В него часто смотрелась Лиза, его пышное обрамление, как нельзя лучше подходило ее формам. Красивому, полному телу, которое в начале прошлого века считалось эталоном женской красоты. Здесь, перед ним, хранившем в памяти отражение прабабушки, высокой, темноокой красавицы, пережившей на своем веку смерть мужа в сталинских застенках, далеко спрятавшей в сундук своей памяти все, что касалось ее дворянского происхождения, в котором можно было явственно проследить следы как минимум двух известных фамилий, Лиза чувствовала себя совсем другой. Темная его глубина словно звала перейти зыбкую стеклянную грань, за которой шла другая жизнь, которой не довелось испытать. Изольда Тихоновна часто находила в ней черты сходства с прабабушкой и часто с радостью доставала старые альбомы с бархатными страницами, выцветшими от пережитого времени.
В дверь постучали.
- Кто это может быть? – удивилась Лиза.
- Судьба, Лизхен, твоя судьба! – улыбаясь, Изольда Тихоновна пошла открывать. – Я чувствую… Скорей стирай свою маску.
Ядовито улыбаясь, на пороге стоял Захар, помощник Романа Евгеньевича.
- А, это Вы! Проходите, пожалуйста, - гостеприимно распахнула дверь Изольда Тихоновна.
- Мы с Вами уже в некоторой степени знакомы, поэтому я позволю себе сразу без лирических отступлений приступить прямо к делу. Ваша замечательная квартира, как вы знаете, находится прямо над квартирой Романа Евгеньевича. Не секрет, что Роман Евгеньевич хотел бы приобрести вашу квартиру.
- Лиза, я ничего не понимаю, - Изольда Тихоновна обеими руками запахнула шаль на груди и посмотрела на подошедшую Лизу. – Что это значит?
- Роман Евгеньевич просил предупредить вас, что очень заинтересован в скорейшем решении вопроса. Он хотел бы, чтобы ремонт был начат незамедлительно. Поэтому я имею смелость поторопить вас с решением, которое, надеюсь, не будет для вас с Елизаветой Александровной слишком затруднительным.
- Так вот, ради чего вы приходили сюда, – голос Изольды Тихоновны задрожал. – Я же предупреждала, что мы…
- Позвольте мне закончить… - как ни в чем ни бывало, продолжил Захар. - Роман Евгеньевич - человек благородного склада и не будет заниматься никакими противоправными махинациями, ему это претит. Поэтому он предлагает вам самые лучшие условия на рынке. Та сумма, которая прописана в этом договоре, просто не сопоставима с тем, что стоят эти квадратные метры, она гораздо выше их рыночной стоимости…
Помощник вынул из папки прошитые листы и протянул им. Никто не взял договор из его рук и он положил его на полку рядом с телефоном. Сильно побледневшая Лиза спросила сухим отвлеченным тоном, как будто речь шла о каких-то не касающихся ее вещах:
- Сам Роман Евгеньевич попросил Вас передать это нам?
- Да, сам лично.
- До какого времени он ждет ответа? – все так же деловито спросила Лиза.
- Полагаю, что до среды. В среду утром он прилетает из Гамбурга.
- В среду утром, - машинально повторила Лиза, о чем-то раздумывая.
Изольда Тихоновна бегала глазами от дочери к помощнику и обратно. Видно было, как мысли ее мечутся от одного к другому и не могут остановиться.
- Что прикажете передать Роману Евгеньевичу?
- Что Вы зря теряете время, – щеки Изольды Тихоновны пылали пионовыми пятнами. – Уходите!
Захар нехотя развернулся и взялся за ручку двери.
- Подождите…
Лиза сходила в комнату и принесла ожерелье, которое ей подарил Роман Евгеньевич. Крепко сжимая рукой оставшиеся шпильки, она проговорила быстрой скороговоркой:
- Раз так… Мы сделаем все возможное, чтобы дать ответ поскорее. Ведь так, мама? – стараясь казаться спокойной, Лиза обратилась к Изольде Тихоновне, которая была вынуждена остановиться и ответить нечто определенное. Было видно, что она не знает, какой вопрос задала Лиза, но повинуясь ее невесть откуда взявшийся уверенный тон, она как во сне ответила:
- Да, так Лизхен.
Когда дверь за помощником закрылась, и они обе остались наедине, Лиза молча стояла, прислонившись к стене прихожей и гнула шпильку, которую держала в руке.
- Вот что это было… и жемчуг, и ресторан, и букет этот огромный… Чудовище!
Закрыв лицо руками, Лиза бросилась к себе в комнату.
- Боже мой, Лиза! - Изольда Тихоновна хотела удержать ее, но Лиза уже хлопнула дверью, и она осталась стоять под дверью, внимательно вслушиваясь в непонятные звуки, которые доносились из комнаты.
По прошествии некоторого времени, когда матери показалось, что за дверью стало чересчур тихо, встревожившись, она осторожно повернула ручку, но дверь не поддалась.
- Лиза, сердце мое, прости. Это я виновата. И зачем я только тебя взбудоражила? Им нельзя было верить, я сразу поняла… Забудь о нем, просто запрети себе думать о нем и все. Так сразу станет легче, вот увидишь! Он не достоин тебя. Мы начнем новую жизнь... И только попробуй, Лизхен, слышишь? только попробуй приобрести себе хоть один комплекс, хоть самый ничтожный, на этой почве…
Помолчав, Изольда Тихоновна села на корточки, прислонившись к двери:
- Это я, я одна во всем виновата… Я превратила дом в музей. Может, зря… Может быть, и не надо было всей этой долгой затеи. Может, просто надо было уехать и сохранить память как-то иначе? Сколько можно еще держать оборону? Лиз, послушай, а может ну все к черту – продать нафиг эту квартиру? И никто зариться не будет. Слышишь?
Ни-ни! Лиза, я не отойду от двери, пока ты мне не откроешь. Имей совесть, Лиза! В конце концов, я – твоя мать… И не вздумай что-нибудь с собой сделать! Лиза?.. – Изольда Тихоновна похолодела от возникшего предположения. – Или ты уже?.. Лиза!!
Не дожидаясь ответа, Изольда Тихоновна с силой толкнула дверь, неожиданно легко открывшуюся, и она чуть не упала. По всей комнате валялись разбросанные бумаги, как будто за минуту до этого в окно ворвался ветер и раскидал их. Посреди этого кавардака, Лиза что-то писала на уголке стола между башнями книг, без очков, подперев лоб рукой. Услышав шум, она обернулась.
- Лиза, что ты делаешь?
- Предсмертную записку пишу, - Лиза вновь нагнулась над своими записями, не заметив, какое действие произвела ее фраза, а когда повернулась, все еще облокачиваясь на руку и что-то обдумывая, и увидела посеревшее лицо матери, то сразу же вскочила и обняла ее.
- Мамочка, ты что? Я же пошутила. Прости.
- Ты со своим шутками до инфаркта доведешь.
- Не обижайся, не стоит, не надо, - Лиза целовала ее со смехом, а потом у нее на глазах вдруг выступили слезы. – Ведь это правда…
- Что?! – в новом приступе страха спросила Изольда Тихоновна, как если бы от ответа дочери зависела ее жизнь.
- А что мне осталось? Моя философия… и ты, моя обожаемая мамхен.
Роман Евгеньевич вышел из машины, огляделся, вдыхая полной грудью спертый аптекарский воздух московского дворика, какой почему-то всегда бывает в центре, и зашел в подъезд. Нарочно не звоня, чтобы удивить, ошарашить, не позволив очнуться, он предвкушал их встречу. Не успел он подняться на первый этаж, как услышал какие-то новые, незнакомые звуки сверху – там что-то двигали, гремели голоса. Он взбежал по лестнице до шестого этажа, едва касаясь перил. Из открытой двери тринадцатой квартиры – он даже не задумался, зачем открытой - лился яркий свет. Затаив дыхание, он шагнул к двери, вид которой он уже знал наизусть; скол на ручке и заделанную фанерой дыру, пробитую, когда маленькая Лиза осталась одна и случайно заперлась так, что не могла открыться, и пришлось высаживать дверь. Здесь каждая деталь дышала пленительным теплом. Он чуть помедлил на пороге, надеясь услышать родные голоса, но вместо них все слышал чужие, говорившие громко. Внимательно смотря на чудесно светившуюся дверь, и все не веря в свое близкое счастье, совсем близко.
Двое мужчин в рабочих комбинезонах вышли из дверей, распахнув и ту часть двери, которая обычно не распахивалась. Навстречу ему вынесли пианино и понесли вниз по ступенькам. Он посторонился, чтобы пропустить их. Мимо него, покачиваясь, как на волнах, проплыло пианино. Его черная крышка была в серой пыли, в которой были прочерчены таинственные знаки. Пианино чем-то напомнило ему гроб. И в какой-то момент он даже на долю секунды поверил что здесь кто-то умер. Он очнулся от этого неприятного впечатления, но потом его уже не оставляло ощущение предвестника какого-то несчастья. У него громко билось сердце, он едва сдерживал себя, что бы не кликнуть Лизу.
Роман Евгеньевич подошел к двери и зашел туда. Он не сразу смог оглядеться, потому что его глаза были ослеплены ярким светом, падающим из огромных окон. Солнце буквально ослепило его, когда он вошел. На полу отпечатались квадратики окон. Комната была пуста, в ней не было мебели. На полу лежали куски скотча и старые газеты. Какая-то тряпка. У окна на высоченной под потолок лестнице-стремянке стояла женщина в рабочей блузе, сдергивающая с карниза красные тяжелые шторы. Теперь, когда окна освободились от скрывавших их штор, в столбах света кружилась золотая пыль. Одно полотнище, точно ткань у тореадора, уже валялось поверженное, на полу. Он крикнул на нее, как если бы она была виновата во всех этих изменениях:
- Что вы делаете?!
Она вздрогнула и чуть было не свалилась со стремянки. Она обернулась и хотела что-то сказать, как вдруг раздался спокойный голос Захара:
- Выноси.
- Нам наконец-то удалось это. Остались кое-какие мелочи, мебель уже погружена.
Женщина на окне продолжила обрывать шторы с крокодильчиков, которыми они были закреплены. Потом сошла с лестницы и собрала шторы в комок, свернула, сложила лестницу и пошла из комнаты.
- Как, – лицо Романа Евгеньевича побелело. – Значит, все уже вынесено? Они все-таки выезжают? Где они?
- Да, они выехали еще вчера. Я позаботился обо всех документах. Теперь это ваша собственность. Позвольте поздравить… с удачной сделкой!
Захар уже было протянул руку, но Роман Евгеньевич не подал ему своей.
- Постой, как это? Куда они выехали?! – спросил он,
- Они не сообщили, - спокойно отметил Захар. - Кажется, они что-то говорили об Австрии.
Роман Евгеньевич, не раздумывая ни минуты, бросился вниз по лестнице…
