Этюды одного листа. Жмурики мурики

                                                                     
                                                Когда кукушка диким голосом поет…


Каждое утро он будил её в половине восьмого утра. Чуть пританцовывая и заикаясь от переполнявших его  чувствований и  заигрывая ...а-а-а-ка-ал,  удивлённо  качая головой, что кукушка опять пропела петушиным голосом. Часов в доме было много. После кукушки раздавался бой курантов «Огни  Парижа». Потом наступала очередь советских настенных 50-ых годов. Последним звонил будильник. Такой перезвон создавал бодрый настрой для утренней пробежки в ванную, куда мгновенно выстраивалась в очередь женская половина постояльцев из числа беженцев. Но очередь жалостливо расступалась, когда он выныривал из спальни своей громоподобной тёщи, чтобы торжественно самолично донести до туалета огромную ночную вазу с цветочным бордюром, именуемую в простонаречье попросту «горшком»,  которую она с величественной иронией называла не иначе как «под‘эшамбр» или «мой генерал». Каждое утро  ему надо было умыть, причесать,  накормить и  ублажить неподвижно лежащую гору целлюлита. Но доступ в спальню имели не все – посторонним вход туда был категорически запрещен, за исключением гадалок массажисток и экстрасенсов. Так что разделить в полной мере это утреннее светопредставление могли немногие.

Было довольно странно наблюдать этакого гренадера петровских времен в женском обличье – с всклоченными буклями на голове и в ночной сорочке в ярко красный горошек в оборочку – рядом с огромным рыжим котом, вальяжно разделявшим ложе. Она стала его каждодневным  кошмарам с тех пор, как ушла Любаша, которая однажды вечером спустилась за хлебом в гастроном и не вернулась домой. Была ли это случайность? Он никогда не задавал себе этого вопроса, потому что знал ответ. С Любашей ему не было страшно. С Любашей он мог позволить себе не только расслабиться, но изредка покуражиться, а иногда даже покуражиться всласть. Но тогда, тогда он был уже изрядно пьян и в гордом мужском единоличном присутствии в кругу перезревших дам ему нестерпимо захотелось хоть немного позлословить, пока именинница разражалась тирадами непререкаемой любезности с кем-то по телефону. Но зачем только он рассказал тогда за столом тот скабрезный одесский анекдот про тёщу?! Ничего удивительного, что он не заметил, когда она вернулась к гостям. И вот теперь ему приходится, словно Шахэразаде, каждый божий день рассказывать всё новые и новые анекдоты про тёщ, выискивая их где только возможно, часами роясь в интернете. Он понимал, что непоправимо пропал и что это непоправимо навсегда. Он ненавидел до душевной тошноты эти туповатые анекдоты, которые так её забавляли. Но ему становилось также не по себе от одной только мысли о том, что когда-нибудь они могут закончиться.

Если бы не землетрясение, когда он вытащил её из-под обломков гаража во дворе, всё могло быть иначе. Он давно мог быть свободен, если бы она сразу отдала тогда небесам свою бессмертную душу. А теперь? Теперь  ему приходилось надрываться денно и нощно, не щадя живота своего. Слава богу, что за 5 лет у неё не было пролежней. И это только благодаря ему. А сколько ещё?.. Любаша рассказывала, что все их предки были долгожителями. Вроде бы казалось, что всё предельно просто, но  нет:  ведь он не мог даже сам себе объяснить, отчего не в силах бросить всё разом и уйти – так, как это сделала Любаша, чтобы  начать, наконец, жить нормальной человеческой жизнью, а не влачить опостылевшее и до абсурдности бездарное, унизительное существование презираемого всеми иждивенца–мосолыжника.  Он знал, о чём шушукаются за его спиной постояльцы,  но старался не обращать на них внимания. Он понимал, как трудно поверить, что молодой здоровый мужчина добровольно отказался от личной жизни и остался  рядом с беспомощной старой маразматичкой безропотно сносить все её капризы и гнусности – исключительно только из-за любви к навсегда ушедшей от него молодой жене…

Да он и не думал отрицать, что всегда побаивался необузданно взрывного темперамента своей домомучительницы. Но он ни на ййёту не был виноват в её ужасном конце. Он никогда не желал никому смерти. Тем более такой страшной и мучительной смерти. И он мог поклясться, что всему виной была её любимая нейлоновая рубашка с оборочками. Что она воспламенилась сама по себе, и что даже кот был вовсе ни при чем. Потому что  никто не опрокидывал лампы. И в этом он тоже мог поклясться всеми святыми угодниками, положа руку на «Библию».


Рецензии