То лето выдалось необычайно жарким для Москвы. Впрочем, к концу июня мы об этом еще не знали. После захода солнца наступала ласковая, какая-то серебристая по цвету прохлада. Но это был пепел сожженного дня, и пепла становилось всё больше. В одно прекрасное утро мы с мамой проснулись от запаха гари, а за окном стояла горчившая на вкус светлая мгла, хотя еще вчера в это время вовсю пылало солнце над поникшими деревьями лесопарка, и казалось, что блеклая передышка вечера никогда не наступит.
Вся Москва, весь Зеленоград, где мы с мамой отдыхали у знакомых, исчез в белой мгле, испарились.
Почему-то страшно мне не было: было все-таки приключение, переключение с этой жары на нечто новенькое.
Тогда, в то лето, мое воображение разыгралось с особой силой: майя, ольмеки! Мамину знакомую, которая устроила нам этот полугородской отдых, звали Майя Семеновна. А кроме того, на полу в большой комнате лежал оранжево-желтый палас, как я понимаю теперь, с «индейским узором».
Не зная тогда этого, я непонятно какой игрой интуиции стал жить в новом, далеком мире, — в мире, в сущности, чуждом мне.
*
…но жить очень странно. Я превратился во взрослого человека. Его я ни разу не видел со стороны, однако твердо знал, что он высок, поджар, у него стальные мышцы и жесткие черные волосы, и холодно огненный, как бы режущий, взгляд. Я знал, что я спокоен и беспощаден, и очень привязан какой-то странной, мистической ниткой к плотским страшноватым мне, 10-летнему, наслаждениям.
Я жил в каменном двухэтажном доме, совершенно пустом, где в комнатах были лишь циновки и идолы и примерно 10-летний мальчик, покорный и внимательно исполнительный.
Хотя «исполнительный» ведь почти что равно «покорный», но оттенок всё-таки был. Этот парень (он выглядел старше своих лет, хотя голова его, как рабу и положено, была выскоблена неровной бритвой)… Так вот, различие было в том, что делая всё и всё исполняя, он оставался сосредоточенным внутри себя, и хотя глаз он не отводил, был стойко печален и молчалив.
Можно сказать: был он загадочен, хотя почему-то для меня, нового, его душа никакой загадки не представляла, как не представляет для нас загадки предмет, который мы машинально используем.
У него были твердые мышцы, теплые губы и прочные скулы, хотя и широкие, но вовсе не простодушные, а, как скалы, величаво расставленные.
Тело его было терпеливым телом раба или воина, пока совершенно целым, не сломанным раной битвы или священной пытки, на которую осужден он был в конце своего пути.
Обстроенная каменными зданиями улица утыкалась в загон, в нем кувыркались и тихо визжали пузатенькие уродцы с надрезанными краями губ, с яйцеобразными вытянутыми головами.
Они знали, что их зовут дети Солнца. Они знали, кому предназначены, и часто глядели вверх, зажмурив глаза и раскрыв огромные рты, словно бы поедая свет, который их когда-нибудь заберет.
Их рваные пасти в редких зубах замирали в мечтательной и смущенной улыбке. Во время грозы они не прятались под крышу, а стояли, как суслики, вжав кулачки в горло и устремив к гремящим тучам слепые от ливня лица. Толстые струи воды срывались с рваных углов их губ, как стеклянные густые усищи. Наверно, этим детям Солнца казалось, что их родитель, гневно громом гремя над их головами, уже требует их к себе.
Тогда я жил в мире грозном. По ночам здесь царил Ягуар — Лунные Пятна, повелитель войны и смерти. Он заходил в спящий город, блуждал между домов и оград, привлеченный запахом живого спавшего мяса, и горе было тому, кто оказывался не под защитой стен! Просыпаясь, люди с дрожью восторга вслушивались в визг голодного божества, в его кошачье нетерпеливое завывание. Самые богобоязненные оставляли на крыльце подношение — связанного подростка-раба.
В такие минуты, лежа у стены, на которой пласталась косматая и с запашком медвежья шкура (из нее вылетала усердная моль), я и сам чувствовал себя Ягуаром. У меня мощное гибкое тело; вот, обняв корягу, я плыву по сонной реке к рассвету, и всё вокруг словно превращается в кончик моего ласкаемого прохладной водой хвоста.
Ало зевнув, я разом распахивал веки и вдруг видел перед собой косой синий хрусталь волны, глубокую прохладную синьку до самого горизонта и почти такую же, чуть светлей, голубизну над собой; белое солнце полудня прожигало макушку.
Коряга унесла меня, спавшего, в океан. Но до берега было недалеко, чутье ловило жесткий запах разгоряченной сельвы, звеневшей от насекомых, где среди суховатых мощных стеблей прыгало и струилось столько опасных и совершенных тел!
Точным прыжком оттолкнув корягу, я погружался в горькую соль волны и изо всех отдохнувших сил рвался к незримому берегу. Гнал меня ужас, его острый зуб я чуял у себя на спине и особенно на беззащитном, открытом подводью брюхе. Словно кто-то чутко стремился уже ко мне сквозь водную толщу, неизмеримо сильнейший, в космах пучин.
Инстинкт, впрочем, диктовал мне движения плавные и словно б беспечные. Таким вот идущим из глубины моего естества грациозным ударом лапы я снимал скальп с одурманенного и для верности связанного полуночного раба. Но теперь, чтобы мне спастись, нужно было сорвать с волн бесконечно много пушисто вскипавших скальпов.
Днем мне, Хозяину Ночи, полагалось мирно дремать в чаще, в мерцающем сумраке веток. Днем царила лупоглазая шершавая ящерка — Подруга Солнца. Мощь Солнца, пылая, покрывала собой всё вокруг.
Самым тягостным было предвечерье. Солнце перед своим уходом словно пристально вглядывалось во всё, пытаясь утянуть покров жизни с земли во тьму за собой, утянуть за собою все ценное.
Но время усталого солнца было напитано всё отчаянием, как будто полнота жизни завершилась уже окончательно, не родив радости, и теперь ко всему видимому тянет длинные темно-косые пальцы равнодушная неизбежность.
Ближе к утру можно было вдохнуть, наконец, настоящей прохлады, будто выпить влаги из кружки, полной порхания ветра и света строгих, как память, звезд.
*
…иногда, уже в темноте, я выходил из освещенного зеленоватым бесконечным светом подъезда бетонной многоэтажки, в которой мы с мамой перемогали наш летний отдых. Из темноты на меня дышал горячей смолой большой невидимый лесопарк. Страх наподобие прозрения подсказывал мне, что углубляться в леса не стоит сейчас. Я лишь пробирался сквозь кружевной орешник и выходил на опушку с поваленной высохшею сосной. Здесь мы с мамой весь день читали каждый свое.
Ночь наполняла смутную опушку новым смыслом. Я смотрел на поваленную сосну, в темноте угадывая ее, скорее, на ощупь, как на знакомую плоть жизни, которая осталась уже после нас, после нашего навсегда ухода. Меня сейчас словно не было на земле. Вернее, мои ноги не касались ее, но зато я был теперь всевидящим и бессмертным. Однако же и земля скрывала в себе какую-то особую правду, которую я понять не мог, и силу, которую не мог превозмочь, — не враждебную, но уже чуждую, как немота камней.
Мысль о смерти не пугала совсем; она, скорее, грустно заманивала.
Постояв над своей как бы будущею могилой, наслушавшись таинственного шуршания темноты (словно это хвоя-листва вздыхала, постанывала, и кто-то осторожно за мной следил), я возвращался через орешник к дому. Еще несколько минут, таясь среди черных веток, я разглядывал так призывно светившийся остов лестничных площадок в доме, куда я должен был непременно вернуться спать.
Но мне казалось вдруг, что я не имею никакого отношения к дому, я от рожденья житель лесов.
И еще чудилось в эти минуты, что судьба — моя снисходительная союзница.
Умиротворенный совсем, я возвращался домой, получал нагоняй от мамы (где я, на ночь глядя, шатаюсь), чистил зубы, мыл ноги от дневной легкой пыли и ложился спать возле медвежьей шкуры в узкой комнатке.
И с легкой душой, словно помолившись, я засыпал
И мне снилось?.. —
*
Ягуар — Лунные Пятна скачками мчится к подножью ступенчатой пирамиды. Из темноты луна то и дело выхватывает его вздыбленную азартом пятнистую холку. Дух Ночи и повелитель Войны, зверь несется на запах. Там, у первой ступени пути к богам, разбитый паденьем труп с разодранной грудью, без сердца. Ягуар — Лунные Пятна знает: это его законная пища, никто не посмеет потревожить его сейчас.
Последний прыжок — и он падает на оскаленные останки, покрывая плюшевой мордой ледяное лицо воина, сломанное навсегда ужасом.
Зверь возится на трупе, как мужчина на женщине, то проникая горячим членом в разорванное нутро, то скользя по холодно липким останкам своим белым пушистым брюхом.
Ягуар чавкает добродушно и сладко, он урчит, грызет, трется веселой мордой об обнажившуюся желтую кость черепа. Маска страха с лица жертвы уже объедена. Кажется, череп загадочно, хищно, победительно скалится. Убрав всё ненужное, зверь обнажил яростную суть души воина и то, что за этой сутью — бесстрастье бессмертия.
Зверь спускается ниже, ниже, возится языком в ране, из которой днем люди так ловко рванули сердце, клыками распарывает, как бритвой, самое вкусное, сочное, нежненькое — живот. Перед казнью жертве дали отвар дурмана. Пожирая внутренности, Ягуар — Лунные пятна и сам хмелеет. Машинально куснув половые органы трупака, он рассеянно роняет их из пасти, сладко зевает, вперив янтарный взгляд в диск луны. Светящийся кругляш перед ним крошится, по черному небу разбегаются сверкающие задорные мячики.
Ягуар, шатнувшись, встает с костей, отряхается, выгибает спину, лупит хвостом во все стороны. Вдруг упруго подпрыгивая, он рвется ввысь, расшвырять веселые мячики, раздавить их, как змей ли, крыс, ударом лапы, или опрокинуть их навзничь, как черепах.
Мячики непослушно прыгают в стороны, разбегаются. Ягуар — Лунные пятна мечется между ними, рычит, скулит. Он становится азартным котенком, запыхавшимся, радостным.
Самое время его убить!..
*
Этот необычный, не дачный отдых организовала нам с мамой Майя Семеновна, мамина подруга. Плотная вечно цветущая женщина с сочным грудным (я бы и уточнил: грудастым) баском, в аккуратных, как какашки, черных локончиках, она была вечно бодрой, строгой и жизненной. Да, вот именно «жизненной», всё понимая быстро, трезво и бытово. Ее муж двухметровый седой красавец дядя Леша имел мечтательный, рассеянный, отрешенный вид и был, в отличие от жены, молчалив, как индеец.
Теперь они оба живут в Штатах, в 15-комнатном домике. Их дочка — жена профессора местного универа, не очень известного, но удачливая бизнес- это самое выменосное слово «вумен».
Жизнь их семейства состоялась на все сто, чего обо мне уж никак не скажешь.
Да, и еще я забыл: труп, который разодрал тогда ягуар с таким добродушным чавканьем, был выкрашен в цвет индиго. Они там все, и жрецы, и их жертвы красились в этот цвет, им так полагалось, как полагался рабам черно-белый полосатый раскрас.
Но этой тонкости в то лето я еще не знал. Мальчик-майя или ацтек, что грезился мне тогда, был цвета светлого кирпича, ровный по всему телу цвет, ведь как раб он мог весь день голым ходить, а причиндал у него был толстенький и цвета немытой моркови.
Он весь был как плотная статуэтка, статуэткой и должен был стать со временем. Статуэтки бывших моих рабов, жизни которых были подарены небу, теснились в дальней комнате того дома без мебели. Свет солнца проникал туда в виде узкого конуса, и по мере его движения из темноты выплывал то веселый и пухлый Туклель, похожий на надувную игрушку, то губастый с высокой башнеобразною головой Эклюкакаль, который и с того света на меня дерзко, с насмешкой смотрел, то глуповатый пузатенький Каклеокль, — все, естественно, уже глиняные.
Я трогал их руки и ноги, царапал их члены, погружал пальцы и даже язык в их застывшие щели ртов.
Сидя в шезлонге на лоджии, я перебирал глянцевые, чуть липкие страницы альбома, пахнущие сыром. Яростное солнце выжигало внизу лесопарк. В болотах плавились тонувшие в танках молодые люди, эти жертвы, жертвы его.
Запах гари проперчил воздух, он проникал во все помещения. Страшнее мог быть только вкус крови, гасящий пламя.
*
Примерно за день до того, как смог окутал весь Зеленоград, так что ничего не было видно дальше вытянутой руки, — примерно за день до этого случилось еще одно открытие для меня. Я понял, что пляшу не один в этих сетях дикого древнего и книжного воображения.
Как бы хороши ни были фигурки пузатеньких ангелов с рваными ртами, в альбоме имелись и другие лица. Грубо вытесанные из камня, разбитые временем, но сохранившие сквозь насильственные каверны изумительно мужественные живые черты. Вот лицо воина, сосредоточенное и грустное, и толстые губы его сигналят о доброте, убереженной, бог знает, среди каких смертоносных сверканий. Вот другое лицо, и такой же натянутый по брови плоский шлемак. И толстые губы, и толстый нос, но какая жестокая решимость, какая гневная туча набухла между глазами на переносье! И снова лицо, широкое и губастое, но с улыбкой надменной и до того тонко хитрой, что тонкость эта сто раз умножила себя на толстенных губах!
И снова лицо — погасшее, утомленное испытаниями. Здесь и рытвины времени кажутся наложенными еще при жизни, судьбой…
Лица в этих шлемах, похожих на танкистские, затягивали в омуты незнакомых мне, но таких очевидных характеров, и однообразие типа складывалось в лицо одного человека, в котором все эти люди ЖИЛИ ОДНОВРЕМЕННО.
Позже я понял — мы просто не видим всей той игры состояний, которые проскакивают ежесекундно по нашим лицам тенями и отсветами прошлых или будущих жизней. Там-то, тогда-то они, наверно, и станут основным выражением нашего естества, а пока…
Я с трудом отодрал себя от альбома и глянул с лоджии вниз. Лесопарк был молод, верхушки деревьев, хоть и пожухли, но казались субтильными. Маски танкистов так походили на стволы дубов, разваленных ударами молний, но таких дубов в этом лесопарке быть еще не могло.
Грань между книгой и жизнью была проложена самым решительным образом. Так, Дон Фелипе Четвертый с анемичным лицом, рыженький, хлипкий, стоял на каждом портрете Веласкеса безукоризненной расфранченной вертикалью, разубранный, как жертва, как манекен, и в то же время в ореоле неземного, священного могущества, которое клубилось в складках ковров, знамен и мантий за его спиной.. Его похожая на водянистый кабачок голова бесстрастно покоилась на треугольнике жесткого, почти жестяного воротника, словно это были не кружева, а нож гильотины, уже свершивший свою работу.
Покорив индейцев, он перенял от них главное — жертвенность.
Я тоже подозревал, что должен когда-нибудь умереть. Тот, мой двойник в доме с фигурками и с рабом-мальчиком, был обречен, это уж точно. Я мог сколько угодно обращаться в Ягуара и блудить по ночам, но даже вид священного зверя не мог бы спасти меня от смерти, самых торжественных обстоятельных церемоний, в урочный час. Как все живое на Земле, я лишь замещал реальное божество.
Когда-нибудь жрецы в черном воздвигнут на свои плечи носилки со мной, осоловелым от дурмана. И потянется путь, который мне, наверно, покажется таким долгим; в полусне я буду даже посмеиваться, не смея понять.
Индейцы верили: души воинов сольются с лучами солнца, души земледельцев угнездятся в плодороднейшем иле. Участь всех прочих душ, увы, незавидна: где-то на севере они канут в темный кадык какого-то божества, где, испытавши напоследок все возможные мытарства беженцев, без следа растворятся.
Может, мне пока взамен себя принести того молчуна мальчишку? Жертвы ведь надобны нам всегда, шестерни вселенной скользят только в крови, в этой самой бесспорной, но капризно быстро засыхающей смазке…
И я уже представлял, как мальчик, синий от жертвенной краски, в сопровождении четырех жрецов в черном, четырех внимательных этих воронов, поднимается по ступеням на самый верх. И как он ляжет, издав тихий стон, на выгнутый камень. И его грудь, похожая на расписной гжельский чайник, удобно выгнется для взмаха загнутого ножа…
Может, он будет последний, кем я смогу заменить себя…
*
…Всем этим мыслефантазиям я предавался, уже битый час, стоя возле поваленной сосны. Вечер подыхал на стволах и верхушках. Я так забылся, что обнаружил себя уже совсем в темноте, темень воздуха смешивалась с густой невнятной тьмою жухлой листвы, с крючковатыми, безлистыми длинными сучьями.
Я почувствовал: рядом кто-то еще. Это не зверь, откуда здесь зверю взяться? Кто-то вон там, в углу, за полузасохшей елкой. Я мог бы ломануться через орешник к дому, но елка стояла как раз перед самым орешником! Был еще один путь отступления, кружной и долгий: рвануть через лес напрямик к шоссе. В этот час там полно машин.
Я сделал шаг, ветка треснула. И звук, да, звук явного присутствия кого-то здесь снова ответил мне!
Быть может, и он меня не видел отчетливо, но мы чуяли друг друга, точно принюхивались ставшим вдруг одинаково редким, жадным, единым дыханием. Мы как сгустились друг для друга изо всего этого: тьмы природы, тьмы столетий и темной игры-ворожбы судьбы.
Была секунда, когда я понял, что покорюсь.
Я рванулся через негустой лесок к шоссе так неожиданно для себя, что не вдруг понял, куда, зачем я несусь. Я бежал на мерный шорох машин, зажав глаза ладонями, лишь раздвинув пальцы, чтобы не напороться совсем уж за подлый ствол.
Выметнулся на обочину, вскочил прямо на шоссе, получил матюга из пролетевшей «девятки».
Не оглядываясь на лес, быстро, бегом почти, шагал по шоссе. Нужно было обогнуть его, зайти в город и вернуться домой по широкой улице… Да, но перед самым домом все равно топорщились густые кусты.
Несколько раз я косился на лес. Оттуда не следили уже за мной, я был в этом почти уверен. Но эта акация перед домом… Он мог в ней меня поджидать…
Мимо то и дело шорхали машины, кто-то в телефонной будке упорно, тупо орал: «Ты слышишь меня? Аллё! Аллё! Надя! Аллё!..» и бил по железному корпусу.
А я брел вдоль стеклянных витрин. Сквозь них на меня смотрели по-королевски бесстрастные манекены в узких гдровских шляпонцах. И я все бормотал эти имена: Туклель, Каклеокль, Эклюкакаль, словно дитя в колыбели, которое только пробует звуки вперемешку с вкусными пузырями слюней.
Страшный мир ацтеков и майя был, может, только в камне и злате увековеченный мир детских страхов и грез любого из человеков…
Тысячи лет, миллионы жизней понадобились, чтобы я мог вот сейчас, в десять минут, понять все их страхом рожденные пышные заблуждения…
В подъезд я все же решил шмыгнуть незамеченным. Было поздно, все торчали у телевизоров, и дверь подъезда праздно зияла, залитая желтоватым светом лампы снаружи, зеленоватым лампы — внутри.
Вдоль стены, меченой всеми котами округи, я продрался по битому стеклу, среди цепких веток, к крыльцу вожделенному.
Конечно, был жуткий нагоняй от мамы. Меня отправили спать безо всякого телевизора. Да честно сказать, и хотелось побыть в темноте, в одиночестве. Бег все еще трясся-несся во мне.
Я спрятался под одеяло почти с головой. Но было жарко, душно.
Отбросив одеяло, встал в постели, выглянул в окошко. Дом был «книжкой», и в стык с моим окном, этажом ниже, на лоджии алел огонек. Почему-то мне показалось: огонек как-то странно уставился на меня. Я был без трусов и без майки, и полностью восстал в узком окне.
Я чувствовал, на меня смотрят — и смотрят с каким-то особым, неведомым мне еще интересом, вниманием. И я чувствовал, что в этом интересе было что-то затаенно жестокое.
Ночной воздух першил горящими парАми торфяников. Назавтра нас готовилась встретить совсем уже белая мгла.
Тетя Майя за стенкой сочно, как пирующий жук, бубнила маме, что меня надо воспитывать как-то не так, в спортивную секцию, что ли, хоть записать. И ма соглашалась, и я знал, что ни в какую секцию меня не отправят.
А красный уголек внизу истончился. Но тотчас вспыхнул новый.
26.12.2010
© — Copyright Валерий Бондаренко
