Проза.ру

Записки Дилетанта или Это я, Женичка

Е. С. Калинин

Записки Дилетанта или Это я, Женичка…

Все совпадения в именах, датах, событиях являются непреднамеренными и не имеют отношения к реальным лицам и коллизиям.

Часть I.

Кто он, этот, как бы просящий снисхождения заранее, Дилетант? Можно было бы прямо сказать – пишущий эти строки. Но, страдающий пунктуальностью автор, усевшись за настоящие записки, обнаружил, что память его удержала не все имена и подробности (а уж как он радовался ей), что ему, при всем старании, не всегда удается быть искренним (как то рекомендовал для романа Пушкин).

А поэтому герой – уже не сам автор. Последний нередко стыдился своих слов и дел: за некоторые, даже детские, краснеет до сих пор и награждает себя нелестными словами. А поступки (часто интуитивные) Дилетанта приобретают характер единственно возможных и даже высоконравственных. При таком раскладе могут пострадать – пусть даже и после смерти – репутации некоторых других людей.

Увы нам, спрятаться за вымышленную фигуру полностью не удается: уж очень специфическими делами занимался Дилетант. Остается установить больший или меньший зазор между ним и автором, персонажами повествования и реальными людьми, между описываемыми событиями и “имевшими место” коллизиями. И безжалостно отжать повторяемые мысли, высказывания – что свойственно делать почти всем. И дабавить фантазии, по возможности.

Почему именно Дилетант? А как мягче его назвать? Не очень хорошо учившийся ребенок, юноша, молодой человек, вкус которого был испорчен ранним, несистематическим и поверхностным чтением (в том числе совковой литературы), часто оказывался неготовым по-настоящему к тем делам, за которые брался. К числу таких дел относится и следующее – все ниже и ниже – повествование.

Опубликовавший немалое число текстов – которые диктовались собственным темпераментом, профессиональной потребностью, заказами газет, журналов, радио, телевидения, издательств, нуждами собственной преподавательской и научной деятельности, или просьбами заинтересованных лиц – автор не уверен в том, что его черт знает как сложившийся опыт станет нужным и интересным читателю.

Он не уверен в том, что у него есть талант называть вещи другими именами, вязать изощренные слова в кружевные фразы, занимательно излагать драмы быта, воспарять в пейзажах, лепить портреты, характеры и настроение. Как теоретик, автор понимает, что раз ничто до сих пор не призвало его к собственно романной форме, значит его, писательского дара, и нет.

Как всякий журналист по необходимости, хуже того – культуролог и искусствовед, и еще хуже того – критик, автор всегда испытывал сопутствующие этим делам комплексы. (Один из них, сочинительский – это когда хочется написать что-то эпохальное, сотрясающее сердца людей, но страшно беспокоить их по пустякам, да и ремесла не хватает.) Посмотреть с другой стороны: многие мемуары написаны не бог весть каким слогом, часто разбросаны, пристрастны, эгоцентричны. (Ох, уж этот принцип – не хуже! Стыдись, Дилетант!)

При этом они читаются интереснее, чем многие нынешние романы и повести. Среди реалистических текстов вещей надуманных, скучных или холодных – большинство, а мутное постмодернистское сочинительство автоматически возникает там, где нет содержательного рассказа.

…Опять же, автор уже столько раз – то с перепугу, то от безвыходности – брался за самые различные дела. Не только для него совершенно новые. Как это ни удивительно, ему не мешали, а получившееся – не раз одобряли. Может быть, вывезет еще раз?

…А сколько из-за него пролито слез? Извергнуто мата? Зоил, он попил немало чужой крови. Вынужденный, сдерживаться в оценках (не захлопывай дверь перед художником), автор с трудом ограничивал жесткость своих высказываний. Сегодня так простительно отвести – пусть и задним числом – душу! Тем более, что литература, отчасти, есть именно сведение счетов.

Как известно, каждый в состоянии написать одну книгу в/о своей жизни. Почему бы не использоватьэтот шанс? Может быть, это повествование, где подводятся некоторые промежуточные итоги, есть способ автора повиниться. Даже там, где он кажется кругом прав.

Еще существует такая убедительная причина, как писательский рефлекс – он срабатывает независимо от разума. И уж совсем невозможно оторваться от компьютера, на котором так приятно работать – в сравнении с пишущей машинкой, которой отдано четверть века.



Родился Дилетант в Харькове, который сейчас “ближнее зарубежье”. Взрослым он так и не сумел побывать в этом городе, который, по отзывам, весьма хорош. Бог даст, это поправимо.

Повезло с днем рождения. 20 марта, он – “Рыбы”. Как всякий совковый атеист, наш герой бежал предсказаний судьбы. Но, когда он смог познакомиться с астрологическими прогнозами, он был поражен их верностью. В частности, слабые места подданых знака – плавники и жабры (ноги и легкие) – таковыми оказались и у Дилетанта.

Рыба, в данном случае состоявшаяся, “в цвету”. Гороскопы щедры на комплименты, особенно – водоплавающим. Но под этим противоречивым знаком рождаются люди мнительные, нерешительные. Сущая правда и только правда. Названные качества в характере Дилетанта распускаются пышным цветом до сих пор: не успев распроститься с юношескими комплексами, автор приобрел возрастные.

Восточный гороскоп для нашей полуазиатской страны тоже годится. По нему автор оказался (1938) тигром. Этому типу личности также дарованы многие хорошие качества. Не распространяясь о них, можно сказать, что тигринные повадки-таки просыпались у автора не раз. Можно было пожалеть, что не часто. Но большая кошка, вооруженная в данном случае (по некоторым трактовкам) сетью, на людей нападает действительно редко. “Рыбное” начало в этом случае вивисекции, видимо, оказалось сильнее.

Как это ни странно для его родителей (см. ниже) и советских времен, имя Дилетант получил по святцам. Тут ему тоже повезло. В книгах, рассказывающие о том, “что означают ваши имена”, Евгению, без всяких усилий с его стороны, уготованы приличные качества. Некоторые поступки, занятия нашего героя предсказаны с удивительной точностью. (Может быть, он не так уж виноват в собственных гадостях?)

Все эти сведения, узнанные вовремя, могли бы сберечь автору много сил, времени, дать ему дополнительную устойчивость в кривых жизненных обстоятельствах. Но страна и люди жили по “предначертаниям”, и эта невинная мистика была лишней.

Дилетант унаследовал имя братика, который родился тремя годами раньше. Он умер от кишечной инфекции, которую занесли повара на кухню загородного детского сада. Вывезли заболевших поздно; да и была ли квалифицированной медицинская помощь? На фотографии – очень славный мальчишечка в рубашечке, пуловере, с бумажным листом, свернутым в трубку в руке. Где, в каких небесах витает твоя чистая душа, мой братишка? Свидимся ли мы, когда придет мой срок? Надеюсь, мы поделим одно имя.

(Мама молчала о брате сорок лет. Какова печаль… Непроницаемый взгляд рыбы, холодно, со стороны, оценивающей собственные слова и поступки, замутился. Она, скользкая, поразилась своим переживаниям: надо же, я не лишена эмоций.)

Подробности родительских биографий автор пытался узнать преступно поздно, вот вам случай чудовищного, непростительного дилетантизма. Не записал рассказ матери, расчитывая на ее обещание изложить все подробно, на бумаге…

Мама умерла на «крайнем юге», в Израиле, в конце второго тысячелетия. Катаклизмы, сотрясавшие СССР и бывшие его республики, разметали родственников по всему миру. Многие из них ушли из жизни, до других не допишешься, да и вряд ли они захотят погружаться в далекое прошлое.

Как можно упустить свидетельства родного человека? Герою больно переживать это теперь, когда он сообразил, что уходящие в глубину веков корни – это то, что дало, в конце концов, жизнь ему самому, что человек есть еще и род, и народ.

Розалия Яковлевна Коганова, мать Дилетанта, родилась (1915) в бедной многодетной семье (6 детей), проживавшей в каком-то ныне не существующем местечке на границе Белоруссии и Украины. Как стало известно нашему потомку сравнительно недавно, Коганы – одно из самых почитаемых имен Израилевых, они населяют Землю очень щедро. Именно они будут составлять хор, славящий своими чистыми голосами возвратившегося на Землю Мессию. Так что петь ему было суждено. Но без особого успеха.

Но это когда еще будет… На фотографии – бабушка, довольно высокая, крепкая женщина с крупными чертами жесткого лица (более всего ее напоминает тетя Дилетанта – Софья). Мужа не было, жизнь в местечке была нелегкой. Не в силах кормить ораву, бабушка отдавала детей в детский дом. Теплых чувств к ней мама (как и ее сестры и братья) не сохранила.

В ремесленном училище девочка получила специальность слесаря, работала в Николаеве, в автохозяйстве. Рано вышла замуж. Мать Дилетанта, которую украшали великолепные, волнистые черные волосы и большие глаза, сумела отбить отца у совсем писаной красавицы.

Удалось это с большим скандалом, поскольку уже намечалась свадьба. Характер у мамы был нелегкий, а память очень крепкая. Жившая после войны в Ленинграде, сестра отца Ася Марковна не скрывала своего иронического отношения к невестке. Испорченные отношения, возможно, объясняют нежелание искать родственников после войны.

Семен Матвеевич (Маркович?) Фердман, отец, родился (1910) в Николаеве, в собственном доме торговца скотом.* (* Дед, потерявший почти все после революции, оказавшийся в эвакуации в городе Чарджоу, был жив еще в 1970-х годах. Отец к нему летал, он многое мог бы рассказать.) Большевистские постулаты заставляли стыдиться «капиталистических» предков, а социалистическая «общественная практика» и бытовой антисемитизм заставляли «жаться» обладателей откровенно еврейских фамилий. Многие из них «переводили» родовое имя на русский язык, видоизменяли ее; всеми правдами и неправдами старались вписать в паспорт иную национальность.

Если верить нумерологии, фамилия отца принадлежит человеку инициативному, волевому, работоспособному. Есть сведения о рижских, екатеринбургских Фердманах. К родне, возможно, принадлежит известный актер Семен Фарада (псевдоним).

    При уродливом, слабом интересе к родственникам они появлялись вдруг сами. Другую сестру отца, Полину, по мужу – Красик, из Чарджоу (?) занесло в Ереван. Затем она переехала в Тбилиси, где родители автора жили в то время, и где отец в 1960-х годах ее с изумлением обнаружил. В Петербурге живет ее дочь, двоюродная сестра Дилетанта – Евгения. Что касается Когановых, то кроме тетки Софы, наиболее близкими были братья матери, москвичи Ефим, Семен.

Высокая, крепкая тетя окончила физкультурное педучилище, занималась мотоспортом. Одна из аварий оставила памятный знак – проломленную бровь, которая придавала ее лицу некое надменно-удивленное выражение. Она вышла замуж за Исмаила Хасановича Футкарадзе (ИХ). Пастух из Юго-Западной Грузии окончил партийную школу, стал председателем Совета министров Аджарии, а затем одним из министров Грузии.

…Отец нашего героя работал электриком, скрывал свое нерабочее происхождение, служил в подводном флоте, сумел вступить в партию (большевиков). Женился. Обаятельная пара весело смотрит с фотографии: 30-е годы, жизнь продолжается, несмотря на нищету. У матери, по рассказу, одно платье и пара бывалых туфель, у отца – поношенный пиджак, лихо заломленная, ребристая кепка.

Отец был исключен из партии во время чисток. Работал в одном из колхозов Николаевской области председателем. На юге ужасы украинского холокоста ощущались меньше, но двести граммов липких конфет «подушечки» были огромной ценностью. Семен, как мог, поддерживал людей; видимо, поэтому пользовался уважением. Быстро, через восемь месяцев, был восстановлен в ВКП(б). И сумел доказать, что он не специалист сельского хозйяства.

Семья перебралась в Харьков. Отец работал на заводе электриком. Чубатый, красивый, он – душа общества, спортсмен, пошел по комсомольской и партийной линии. Жили в поселке Артема, в небольшом двухэтажном доме, в одной комнате. Здесь родился Дилетант, а через два года (1940) – его сестра Людмила. Роль старшего брата младшей сестры также определила характер мальчика – стеснительного, мечтательного.

Возникает вопрос, как называть героя повествования в детстве – ведь в это время он не заслуживает не слишком лестного, выше приведенного именования. Можно было бы для разнообразия именовать нашего героя Женичкой (Женечкой) – так всегда называла его мать (право, это ничем не хуже, чем «Эдичка»).

Такого обращения не хватало Дилетанту всю его жизнь. Несмотря на то, что он нередко испытывал к себе отвращение, любил он себя же гораздо чаще. И это не расходится с христианской заповедью. Строго говоря, любви не хватает всю жизнь – больше, чем денег. Остается пожалеть, что уменьшительно-ласкательное имя употреблять все время невозможно.



Одно из самых первых воспоминаний Женички трудно «привязать» к какому-то возрасту и месту. Он ощущает себя лежащим в кроватке, в дреме. Над ним мать и соседка, они ведут неспешный разговор. Сознание уже воспринимает некоторые слова. Другие же, незнакомые, бьются в некую тугую субстанцию. Мозг старается понять их по смысловым связям, прикладывает значительные усилия и добивается успеха.



Начало войны Женичка помнит смутно. Из рассказа матери знает, что отец, уже призванный, политрук штаба армии, занятый эвакуацией военного имущества, долго не мог вырваться к семье. Мать уже готовилась к верной смерти; уже было известно, что творят немцы. 

В самый последний момент политрук смог найти полуторку, вывез родных вместе со скудным добром (основная ценность – ручная швейная машинка, множество раз выручавшая семью), разместил в вагоне. Несмотря на обстрелы и бомбежки, последний из Харькова эшелон сумел прорваться в безопасные тылы; многие ушедшие ранее поезда были сожжены. Таким образом, упреки матери отцу в том, что он рисковал жизнями близких – не вполне заслуженные.

Женичка помнит бесконечную дорогу (кажется, два месяца), долгие стоянки в степи, военных попутчиков, раненых в бинтах, неспешные разговоры. Конечной станцией оказался Кустанай. Отсюда долго, автомашиной ехали в поселок (город?) Степной.

Снимали комнату в избе. Донимали какие-то степные грызуны (тушканчики?), ловушку для которых устроили на выварке, наполненной водой. Сестру мать стала водить в садик, брат томился дома. Тоскливое, в одиночку, времяпровождение в дворике с высоким глухим забором. Именно к нему прижал ребенка хозяйский бык; хорошо, что тщедушный мальчонка оказался между рогов. Тогда он не успел испугаться, и до сих пор помнит мощный лоб с шерстью, огромные, налитые кровью глаза животного. Какое-то эпическое ощущение… Мама не может обижаться на хозяйку: еще откажет в крове.

Денежный аттестат отца кормил плохо. Розалия Яковлевна нашла секретарскую работу в сельсовете (?); помнятся застекленные, завешанные изнутри кумачом книжные и канцелярские шкафы, неприязнь председателя. Смутная догадка о том, что он домогается матери. Женичка что-то чиркает на листах бумаги.

Гуляя во дворе в жестокие, с ветром, морозы, он обморозился: (ступни, голени, бедра опухают, водянка). Медицинской помощи никакой. Брать ребенка на работу запрещено, квартирной хозяйке тоже нет дела до него. Мать уходит с работы. Сквозь полусон он слышит разговоры мамы и хозяйки, очень спокойно: не отморожено ли что еще, будут ли теперь дети у мальчика.

Летом помнится выход к озеру, песчанный берег, заросли камыша. Подошли два казаха, переносицы закрыты черными повязками, мрачно разглядывают приезжих, разговаривают на своем языке, раздеваются, лезут в воду. – Что это у них? – Мать поспешно собрала детей: сифилис. Женичка, в общем, понимал, что речь идет о дурной болезни.

Отец писал редкие письма, которых ждали долго, с болезненным нетерпением. Мать списалась со своей сестрой, которая с мужем и детьми жила в Тбилиси: пустующую квартиру в Батуми могли заселить, ее надо было охранять – и от воров тоже. Мать купила хлеба, сметаны. Долго ехали до Красноводска (1943 – ?).

Переход морем, до Баку. Глухой трюм. Изматывающая качка, лежащие на деревянных сиденьях, стонущие пассажиры. Женичка, преодолевая дурноту, по железному трапу выползает на верхнюю палубу. Здесь свежий воздух, но все равно мутит, всех выворачивает, веселые матросы брандспойтами смывают то, что было дорогими продуктами, за борт. Ночью волнение успокаивается, над головой огромное звездное небо, как будто радующееся страданиям людей.

Поезд идет через весь Кавказ.

Некоторое время мать с детьми живет в Батуми, в центре города, в правительственном доме. Затем переезд в Тбилиси, в дом на улице Мухранской (ИХ возвращают в Аджарию).

Дом длинный, семиэтажный, с лифтом (он не работает), с колоннами, лепниной на фасаде. Лучшая новостройка в городе лишь слегка отодвинула старые дома, двора почти нет, в центре фасада проезд под огромную арку – в сторону базара. Рядом зеленая набережная, шумная Кура цвета кофе с молоком, в бетонных берегах.

Квартира кажется огромной; два балкона. На окнах маскировочные шторы. В кухне дровяная печь, которая никогда не топилась. Батареи зимой не греют. Большая ванна, но горячей воды нет. Часто отключают свет; он дорог.

Все готовится на керосинке. Чтобы расходовать меньше топлива на обогрев, и меньше скучать, соседки (из семей высокопоставленных чиновников, живущих в доме) собираются вместе. Иногда у мамы. Садятся друг против друга, ставят между собой керосинку, над нею протягивают полотенце. И говорят, говорят, говорят. Дети согреваются под одеялом.

Отец – начальник службы снабжения дивизии. Приходилось носить ящики с патронами, снарядами на себе. На передовой нередко попадал под обстрел, бывало – под артиллерийский. Но за всю войну получил всего лишь две контузии, счастливчик (поздние рассказы). В одном из наступлений, когда машины не сумели пробиться через непролазную грязь, оказался «крайним», был понижен до начальника снабжения полка.

Мама читает и перечитывает письма отца детям, соседкам… Шьет по чьим-то заказам, что-то комбинирует, перелицовывает. Нередко дети донашивают одежду своих двоюродных родственников – Светы и Бичико. Женичка в кителе, длинных брючках, слегка наклонился к Милочке, которая сидит на венском стуле в скромном платьице – так их фотографируют для папы. Лети, письмо, на фронт, к нашему, любимому…

Бесконечно тянущееся время, вечера. Телефон, неслыханное удобство. Мама набирает первый попавшийся номер. Часто на другом конце провода оказывается такая же одинокая душа, завязывается разговор, в котором собеседники не представляются. Долгие расссказы о пережитом. Дети тихо играются, наверное понимают, что маме надо излить душу. Иногда даже анонимный флирт. Мама категорически отказывается от очных знакомств.

Главное впечатление военных лет – постоянно сосущее ощущение голода. Дети пытаются залить его чистой, вкусной водой из-под крана. На печке высокие прямоугольные банки из-под американской тушенки. Их можно понюхать, вообразить такое блаженство.

Мама на работе, она, кажется, бухгалтер в ЖЭКе (или как там это называлось). Она звонит, прибегает домой в перерыв. – Ну, что мне от себя отрезать кусок? – без злости отвечает она на просьбы детей, мучающихся еще и от скуки. Еда днем: ломтик хлеба, политый подсолнечным маслом, с солью; чаще – корка черного хлеба, натертая чесноком.

Рядом с многоэтажкой, на косогоре, стоит старое двухэтажное здание; в его подвальной части устроена мастерская по изготовлению кроватей. Пожилой курд (?) весь день обдирает трубки на шлифовальном круге. Стоит дикий визг, но никто не смеет протестовать. У «хозяина» множество детей, для которых он постоянно отваривает огромные, морщинистые косточки от персиков. Похоже, это единственная их еда. Кому-то хуже.

Детские болезни нашего героя вовремя, одна за другой. – Действительно ли у него желтуха? – Сквозь горячечное состояние Женичка улавливает разговор врача и матери; анализов нет, но для лечения за большие деньги откуда-то добывается красный стрептоцид.

Зимой ноги-спички опухают водянкой. По совету врача мать покупает стаканчик дорогостоящего гусиного жира, натирает их. – Его бы с лучком поджарить, на хлеб намазать, да в рот, – сетует мать. Иногда так и поступает. Гораздо чаще она пичкает детей противно пахнущим рыбьим жиром. Женичка бледный, склеры едва розовые; сестре нужно меньше, выглядит она несколько лучше – у нее широкая кость.

Построенный перед самой войной, огромный, крытый базар в пяти минутах ходьбы, он всегда полон крестьян. Много товара – баклажан, фасоли, орехов, зелени, кукурузы, мяса, живой птицы. Цены возмутительные, не по карману. Торговля яростная, мать берет товар пусть увядший, с гнильцой, но подешевле. Она освоила «растительную» часть грузинской кухни. Теперь пишут, что голод и такая «диета» в детстве (не стимулирующие ускоренного развития) – для тех, кто выжил – одно из условий долгой молодости.

Игрушек практически нет. Дети развлекают друг друга, фантазируя напропалую, сочиняют какие-то «речевки». Несмотря на голод, слабость, нередко ссорятся, иногда дерутся. Однажды братик с размаху втыкает сестренке в лоб ножницы.

В последний год войны с продуктами стало легче.

Наконец сестру устраивают в садик, Женичка целыми днями мается в пустой квартире, рыщет в шкафах, углах, в кладовке. Страшно интересен зонт-автомат (маркировка: изготовлен в США, в 1917 году; мама рассказывает – попал в СССР вместе с помощью голодающим). Из подручных средств мастерит гусарский кивер, аксельбанты. Есть сапожки, игрушечное ружье. Можно принять воинственные позы, полюбоваться на себя в зеркало трехстворчатого шкафа.

Можно порыться в тощем книжном собрании ИХ, полистать старые журналы «Вокруг света», посмотреть геометричные, динамично исполненные иллюстрации к фантастике Беляева.

Летом от жары можно спастись только в ванной комнате или лежа на полу. Можно еще на балконе поставить жестянную ванну, на солнце нагреть воды и плескаться, пока нижний сосед не начнет ругаться. Можно наблюдать городскую жизнь. Прохожих, идущих по улице, Мухранскому мосту, собранному из высоких стальных ферм. Тяжеленные грузы переносят сутулые «муши»: у них на спине сплетенная из веревок подушка.

На противоположной стороне улицы – теснящиеся двух-трехэтажные дома с галереями, облепившие древнюю крепостную стену, магазинчики, мастерские, быт, вынесенный на тротуар, во двор. Громкие, с жестикуляцией, обращениями к зрителям, монологи мужчин, женщин, реплики детей. Выше видна древняя крепость Нарикала.

Женщины, похоже, не носят белье. Мать и соседка беседуют, сидя на полу; одна из них подняла подол повыше, за чем жадно наблюдает ребенок. – У тебя все видно, – спохватывается мать. – Да он ничего еще не понимает. – Женичка, сохраняя нейтральное выражение лица, удаляется в другую комнату.

 Зима, иногда довольно холодная. У моста – трикотажная фабрика. На ней случается пожар, пламя вырывается из окон, суетятся пожарники. За Курой высится скальный обрыв, на котором укреплена здравица Сталину из огромных букв; на плато лепится армянский Авлабар.

Тбилиси бомбят, один раз, кажется. Грохот далеких разрывов сотрясает воздух, их шесть. По слухам, местные нувориши разъезжаются по деревням. Эвакуированные, потерявшие в бомбежках близких, все, что удалось нажить, с издевкой комментируют панику.

…В жару, рабочие на коленях перекладывают мостовую, забивая булыжник в песчанную постель. Перекладываются трамвайные пути, которые из западных районов города тянутся через мост – на восточные окраины. Затем укладывается и раскатывается асфальт. Сверху его посыпают тонким белым песком, разметают.

По улице ходят милиционеры, формой своей напоминающих (по книжкам) городовых. Припоминается их погоня за какой-то «Эмкой», стрельба по колесам.

Иногда ИХ приезжает в командировку – огромный, толстый, у него наголо бритый маленький острый череп, мясистое лицо – с узкими губами и крупным горбатым носом, с черными глазами-сливами навыкат; он изъясняетя грохочущим, медлительным голосом с чудовищным акцентом. Пишет бумаги новенькими карандашами. Иногда дарит их племеняннику, который с упоением покрывает тетрадные листы силуэтами солдат, танков, пучками штрихов – выстрелами. После многократных, робких напоминаний дядя привозит карандаши нескольких цветов.

В городе свирепствует ворье. Ходят жуткие слухи: где-то вырезали семью, где-то взяли банк… Внимание бандитов привлекают большие квартиры. Нередко в замках начинются подозрительные движения, щелканья. Мать в этих случаях дремлет, сидя под дверью. Иногда две-три попытки за ночь. – Кто там, – интеллигентным голосом спрашивает мать, – уходите, у нас взять нечего, мы эвакуированные.

Некоторое время Женичка ходит в садик. Здесь посытнее, дают витамины, делают прививки, облучают кварцем. Мать все время недовольна, скандалит: продуктов воруют слишком много, дети недоедают. Воспитательницы, повар сохраняют спокойствие и нагло огрызаются.

Появились пленные, они достривают часть дома, выходящую фасадом на набережную. Немцы одеты в гражданское платье. Стены возводятся из розового туфа. Этот ноздреватый камень тешется топором и пилится двуручной пилой. В перекрытия закладываются рельсы, заливается бетон. В короткий перерыв немцы что-то варят в котелках и неторопливо работают ложками.

Чувствуется, что еды им нехватает. Конвойный отпускает их попрошайничать. Говорят они тихо и плохо; один из Гансов, средних лет, худощавый, вежливый шатен среднего роста, повадился в квартиру. И как ни тяжело семье, мать со вздохом откладывает ему горбушку и отливает жидкого супу в тарелку.

– Наверное не каратель, – утешает себя мать, – не брезгует… – Однажды она не выдерживает и посылает Женичку к двери сказать, что сегодня все кончилось. Вскоре немцев снимают с объекта.

Мама учит Женичку буквам и счету. Ребенок читает вывески, заголовки статей в газетах, книги ИХ. Запоминается скучный и злой Салтыков-Щедрин. После настойчивых просьб мама приводит сына в библиотеку Дома офицеров.

Красивое здание с большими арочными окнами неподалеку, у входа старые пушки. – Отец воюет, капитан, – объясняет она строгой женщине, которая неохотно записывает ребенка в читатели. Заведующая – о, счастье! – позволяет рыться в ящике с детскими книжками. Одна из первых книжек – толстый, красивый, уже зачитанный сборник «Сказки черепахи Тортиллы». Экзотические животные, сквозь диалоги просвечивают обаятельные, такие понятные и забавные характеры.

Весна! Победа!!! Это настолько невероятно… На улицах гомон, люди обнимаются… А отца все нет. Еще война с Японией! Не пошлют ли его?!

С жалобами на дороговизну мама покупает учебники, тетради, шьет новую рубашку. Она ведет сына в мужскую школу. Это небольшое здание неподалеку. По дороге надо миновать древнюю церковь, далее, справа – огромная армянская школа, населеная буйным народом. Через спуск к набережной – остатки башни, крепостной стены. Короткая, у директора, проверка способностей ребенка. Читает он неплохо, цифр знает мало.

Классы загружены под завязку. Палочки и кружочки Женичка осваивает сразу и скучает, пока другие, почти уложив голову на стол, высунув языки, бороздят бумагу перьями. Много детей эвакуированных, самых разных национальностей. Есть и те (в том числе и местные), кто практически не говорит по-русски, на котором ведется преподавание. Они пишут механически.

Внутри здания – прямоугольный колодец; мраморная лестница обегает три этажа. Гладкий красный поручень, по которому дети съезжают вниз. Кто-то крепко разбивается. Директор, высокий грузин, плохо говорящий по-русски, выговаривает строю школьников на улице. На вольницу это не очень влияет, но Женичка, сам себе удивляясь, не испытывает потребности в лихачестве.

Учительница, Серафима Констрантиновна, высокая, худощавая, седая, явно из «бывших», строгая. Учится Женичка легко, в основном на пятерки, слушает вполуха, вполглаза посматривает на доску – гораздо интереснее открытое прекрасной, жаркой осенью окно, откуда вливается немолчный гул базара.

Сюда можно заглянуть после уроков, незаместно для торговца схватить с прилавка персик, пару слив, яблоко – на худой конец поднять все с это с асфальтового пола – и омыв под краном, или даже обтерев рукой, съесть. Желудок жадно переваривает все.

…В характеристике наставница записывает: способен, рассеян, флегматичен. Эту характеристику Дилетант несет через всю жизнь.

Ходят дети в основном в латаной одежде и обуви. Большой интерес вызвал Додик из Ленинграда. Он рассказывал об ужасах блокады, о том, как ели крыс, лягушек, кошек. В это не могли поверить. Некрасивый, в очках мальчик потряс окружающих незаношенным, кофейного цвета костюмом – пиджачком с брюками гольф. Очень скоро интерес к нему угас, так как Додик не требовал «уважения», не дрался.

Женичка помнит появление отца: лето 1946-го, он коротает время на балконе, в комнате мать разговаривает с соседкой. Ребенок замечает спешащего по узкому двору военного в гимнастерке, сапогах. Мужчина поднимает голову, пристально смотрит на балкон. Каким образом возникает узнавание непонятно, но что-то подсказывает ребенку, что этот человек не чужой.

Он зовет маму на балкон. – Господи, да это же Сеня! – Она стремглав сбегает вниз. Через минуту в квартире раздается приятный баритон, слышится смех, льются слезы. Сбегаются соседки, стоит гвалт. – Вот ты какой, – произносит пахнущий табаком, кожей, одеколоном мужчина, беря Женичку, все еще стоящего в дверях балкона, на руки.

Вечером ребенок впервые пробует вино, от него идет кругом голова и отнимаются ноги. Милочка уже льнет к отцу, Женичка никак не может поверить, что у него есть папа – высокий, светлоглазый, чужеватый, смотрит на него исподлобья.

– Посмотри на N, M,…Y, – на следующий день мама зачитывает папе ноту. – Вагонами везли из Европы, обеспечили себя, детей и родственников на всю жизнь. А ты? «Телефункен» (радиоприемник), немного тканей, да болгарской кожи?

– Да не мог я, – отбивается отец, – на нашего брата знаешь как смотрят… Я, к тому же, в партии. – А теперь будут смотреть, как ты и твоя семья ходят в рванье, – наступает мать. – Периодически она произносит монологи на эту тему, независимо от того, есть ли у нее серьезные слушатели или нет.

Родители фотографируются: отец в кителе, вместо чуба – гладкий зачес, он искательно смотрит на «дорогую мамульку» в черном костюме с белым пластроном, в полуулыбке блестят великолепные зубы… Отец отвык от детей, чурается игр, даже общения. С большим трудом удается уговорить его нарисовать танк, войну. Получается существенно хуже, чем у сына – что не может не разочаровывать. А Женичка, подражая иллюстрациям в «Технике – молодежи», уже рисует корабль в разрезе, размещает вооружение, в отсеках – кубрики, двигатели, грузы.

После непродолжительного отдыха отец долго уговаривает жену: серьезного образования, гражданской специальности у него, считай, нет, работы в Тбилиси нет, грузинского он не знает, надо устраиваться в Управление лагерей военопленных, здесь сохранется офицерское звание.

– Мало воевал, тебя опять не будет дома, – бурно возмущается мама, – и как мы будем жить на две семьи? – Детей ты уже воспитала, Розалька, – отбивается отец, – памятник тебе надо поставить, сколько ты вынесла. Но если не лагеря, то что, мне мушой (носильщиком) стать?

 Отец назначается начальником финчасти ХрамГЭС. На юге Грузии, в горах, ее строят военнопленные. Японцы – узкоглазые, смуглые, им работать год. Немцев много, они на четыре года.

Сюда, на лето, к отцу выбирается семья. Какое-то время мать с детьми снимает комнату в поселке Цалка. Дом, сложенный из каменного плитняка, пустынные комнаты, пол глинобитный, на нем постелена горько пахнущая полынь. – Чтобы блохи не заводились, – объясняет мать. Спят приезжие поначалу на столе.

Народу в райцентре (?) мало, все – в том числе маленькие дети – на своих участках, в кукурузных полях. «Глехеби» (крестьяне) живут довольно примитивно: одежды, другого имущества минимум. Хозяин угощает детей горсткой жареного овса. Хочешь еще – купи… Дожди. Глинистый двор, идти некуда.

Разве что за речку, в кузницу, где можно постоять, поглазеть на мастера и подмастерье, как они управляются со светящимся в полутьме железом. Им хватает времени на длинные разговоры между собой, с приезжими. Целый праздник, когда раскаленные ободья натягиваются на новенькие тележные деревянные колеса. Их тут же спускают по косогору в речную заводь, где они радостно шипят и дымят. В согревшуюся воду приятно залезть.

Черный кряжистый крестьянин приглашает квартирантов на отварных поросят. – Это те, что заболели и вчера померли? – удивляясь и заметно кривясь, спрашивает мать. – Нет, спасибо. (Не очень смущаясь, мужчина подтвеждает это.) – Жалко, добро пропадет. Теперь хоть поедят мяса, – потом пытается оправдать хозяев мать.

Через неделю семья перезжает в хмурую комнату одинокого дощатого дома. Невдалеке колючая проволока, за нею – деревянные бараки, линейка для переклички. Везде разбиты клумбы, бордюрчики из побеленного кирпича. Офицеры живут отдельно, они как будто могут не работать; за их взляды, настроение, командование лагеря беспокоится. Они сидят в первых рядах в большом зале, сразу за приглашенными на концерт самодеятельности хозяевами лагеря, их семьями.

Рядовые шумно приветствуют друзей-артистов. Запоминается неловкий канатоходец, под хохот и остроты неуклюже балансирующий на канате. Наконец он падает вместе с канатом, который, оказывается, скрывает толстую рейку.

Немцы споро строятся на завтрак, уходят на работу отрядами, стройно. Из добросовестных рядовых назначены обслуживающие советских офицеров вестовые. Один из разговорчивых немцев выполняет мелкие поручения начфина, ежедневно приносит хлебную пайку; довесок крепится к буханке деревянной шпилькой. Иногда довесок достается Фрицу.

В горах не так жарко, как в Тбилиси. Мать может не работать, но она недовольна скукой, тем, как проводят время дети. Отец весь день на работе. По вечерам к нему приходят те, кто не успел получить зарплату или командировочные днем.

Сверху, от водохранилища спускаются к зданию ГЭС огромные белые трубы, водоводы… Есть небольшая литейка. Гудит нефтянная печь, на стеллажах деревянные модели. Здесь хозяйничает толстый немец, практически не говорящий по-русски. Женичка на пальцах объясняет, что бы он хотел, и немец тут же закладывает в форму жестяной пистолетик, отливает игрушку из аллюминия.

На следующий год Женичка уговорил мать купить на базаре почти точную копию нагана; в отверстие под барабаном вставлялась намазанная каким-то составом пробка. Когда нажимался спуской крючок, раздавался довольно сильный выстрел.

Игрушка подпольно отливалась где-то из свинца и вскоре ломалась на две части. Их и привез в лагерь хитроумный ребенок на следующее лето. Литейщик, однако, отказался: «нихт металл» – такая вещь могла пригодиться для более серьезных целей.

В доме управления строительством Женичка находит библиотеку. Шкафы закрыты, и такое богатство пропадает зря. Здесь же обнаруживается мастерская художника-оформителя, молодого грузина. Он грунтует холсты. – Портрет Сталина будет, – почти без акцента объясняет он. – А почему такая темная краска? – соображает ребенок, и удостаивается ответа: – Белил мало, да и охра перекроет.

Портреты получаются похожими, но... – Мрачновато? Хорошо, хорошо, – снимает сомнения автор, – пусть попробуют Сталина не взять.

Женичка сетует, что читать нечего. – Как ты прав, кацо… Ладно, сейчас что-нибудь придумаем, – художник находит отвертку и ломает сопротивление примитивного замка: – Книги брать – не воровать.

Блаженство с книгами продолжается все лето, пока замполит не обнаруживает пристроившихося к фондам читателей. – А еще сын начфина… Теперь сейф у него вскроешь?

Снова осень, новая компания по повышению успеваемости. Женичке, как и всем лучшим ученикам, дали «нагрузку» – мальчика из грузинской семьи. Шефство он понимет своеобразно: опекун должен делать все задания, каждый день, а Зураб – их переписывать. Ошибок уйма, переносы он делает в любом месте, например, посреди строки. Войдя во вкус, подопечный не вылезает из понравившейся ему просторной квартиры, он не против даже поесть здесь.

Не в силах справиться с этой тихой наглостью, Женичка запускает собственную учебу, получает тройки. Классная вызвает мать запиской. Примерный ребенок в панике; а ты подпишись за нее и все, советует Зураб. Ребенок так и сделал – крупным и круглым, старательным курсивом; при этом допустил ошибку, стал ее подчищать.

Эти потуги вызывают смех искусителя. – Ну, все, теперь ты и писать будешь за меня, – ликует он. Пришлось во всем признаться маме. Она отправилась к классной, подшефного вскоре перевели в грузинскую школу.

…Приезжая в Тбилиси, ИХ берет с собой в командировки жену. При своей сестре мама сникает, старается услужить хозяевам. Тетка приглашает в гости других высокопоставленных жен, они делятся проблемами мужей.

При разговорах не возбраняется присутствовать племяшам. – Он так устает… Это происходит довольно редко, – рассказывает товаркам тетя Софа. – И это такая тяжесть, что не передать. Терплю. – Она следит за реакцией племяника, который сохраняет скучное выражение лица.

Привозит ИХ и избалованных детей – старшую, ровесницу Женички Свету, и ровесника сестры – Дэви, которого называют Бичико (мальчик). У детей отчетливо выраженная грузинская внешность. Благодаря своей маме, они хорошо говорят по-русски, к чему стремятся почти все тбилисцы.

Бичико учится совсем безалаберно. ИХ просит мальчика заучивать выражения товарища Сталина. Процесс идет с трудом. Тогда отец учреждает плату за каждую фразу, это немного помогает. Менее эффективным этот метод оказался для школьных занятий и заданий, когда мальчику за пятерку платили пять рублей, за четверку – четыре и т. д. Света, учившаяся хорошо, могла этому только завидовать, Женичка с сестрой тихо шипят.

Оживают родственные связи. В Тбилиси приезжают мамины братья, все очень похожие, невысокие, великолепные волосы; золотистые – у сероглазого Семена. Он служил радистом на какой-то точке на Дальнем Востоке, демобилизовался. – Нет, расти в этой системе (разведке) было невозможно, – рассказывал он. – Все, что мы могли, это поговорить о том, чей начальник умнее. Хватит, повоевали. В Москву поеду, устроюсь…

Ефим – темноглазый шатен, до войны работал конструктором на авиазаводе где-то на Волге, часто бывал в столице. Воевал. Приехал в Москву, жил у любовницы, взял на себя ее растрату; отправили его в лагеря, на Сахалин. Работал прорабом, был уважаем уголовниками.

После отсидки долго мыкался. Сестра Роза ничем не могла ему помочь, Софа – не хотела: он ее (их) компроментировал. Справки из лагеря были, по существу, волчьим билетом. Отчаявшись, Ефим устроился на работу на каком-то хуторе в донской степи. И лишь позднее, подделав документы, смог вернуться в Москву.

Отец весь в работе, в командировках. Когда начинается денежная реформа, он, занятый просьбами друзей, не успевает обменять часть своих сбережений; мать в ярости. Зато он находит земляков, фронтовых друзей. Один из них – Лева Моргулис, лихой разведчик, орденоносец, таксист, весельчак, ведет какие-то таинственные гешефты. – Разве это жизнь, – сетует он отцу. – У тебя же касса… Что-то можно в оборот. А я тебе мебель, можешь предложить знакомым, привезем. И тебе процент… (Отец молчит.)

Стало легче с продуктами. Настолько, что Женичка с сестрой бросаются с балкона сухофруктами и орехами в дразнящихся, кривляющихся детей кроватного мастера. Мать бегом спускается во двор, спасает часть даров.

Наш герой начинает заглядываться на девочек. Прелестна – как многие в этом возрасте грузинки – Иветта Рухадзе с первого этажа. Но она неприступна, мама охраняет каждый ее шаг. У Милы Рябовой с третьего этажа – удивительно женственная фигурка, ее мама хорошо относится к «жениху», покупает как-то детям по порции мороженого. В это время трудно предположить более красноречивый жест. Но у Милы очень заурядная внешность.

Надя Шнайдер из шестого подъезда пышноволоса, глаза – кофейного цвета, красива неимоверно, поглядывает с интересом, но все ребята говорят, что для нее все расписано и шансов никаких нет. Женичка довольно флегматично воспринимает это обстоятельство. У него начинаются сексуальные переживания. Откуда берутся ошеломляющие знания? Часть – из разговоров во дворе… В его постельных видениях хватает садистских, как сейчас понятно, сцен.

Хватает, впрочем, и других фантазий. Он морочит голову ребятам рассказами о подземельях, в которых прячутся специальные войска. В назначенный час они должны подняться на поверхность. И Женичка даже знает, когда этот момент наступит, и все во дворе ждут его. Но ничего не происходит. Час Х отменен, не смущаясь, заявляет ребенок. (Как выясняется теперь, все это было не такой уж большой фантазией.)

Один из товарищей – Леня Мдинаришвили, из третьего подъезда. Сын известного тенисиста, высокого, стройного седоватого грузина. В квартире полно старых ракеток, отыгранных мячей, целые мешки игрушек, их дают на время, поиграть. Леня, который уже сейчас выше всех на голову, ходит тренироваться на корты, которые на набережной, приглашает Женичку. Но где взять деньги на дорогие белые туфли, форму, на полноценную кормежку? Такую, какая есть у Лени дома. Здесь ребенка угощают килькой пряного посола с луком, в масле. Кажется, что нет ничего вкуснее.

Другой товарищ – Изя Кацев, живший в доме во дворе, сын известного музыканта. Полутемные комнаты, заполненные вычурной мебелью. Фаршированная рыба, цимес, старые, скучные родители: – Иди себе, Женя, иди, мальчику пора заниматься…

Развлечений негусто. Валя Любенко, сын летчика, живущий этажом выше, мастерит из деревянных плашек корабли, которые пускает плавать в ванной. С помощью шеста он, высовываясь из окна, выковыривает из специальных ниш на фасаде гнезда воробьев. – Жиды проклятые, – поясняет он. Женичка догадывается, что сказанное как-то касается его, но не знает, как обидеться, как защищать ни в чем неповинных птиц.

Игры в войну, бомбежка стен пузырьками, флаконами. В один из боев отлетевший от стены осколок угодил в глаз Любенко. Глаз сохранили, но зрение было утеряно. Длительный судебный процесс, в котором все ребята свидетельствуют, что осколок был от склянки, пущеной рукой Изи.

Женичке родители Кацева, их адвокат внушили, что глаз был поврежден случайно, когда их ребенок поднимал осколок с асфальта. Процесс грозил затянуться, пока Женичка не сказал родителям, что он вспомнил все, как было. Здесь есть общая вина, и он не хочет врать, защищая Изю. – Он скажет правду, – говорит отец мрачному Кацеву, – я не могу насиловать ребенка.

ИХ ставят, наконец, министром государственных резервов Грузии, и родственников срочно выселяют из квартиры. – Какое еще родство, – нажимает тетка. – Ютиться вместе? Он же государственный человек. Снимите пока где-нибудь комнату. Потом Исмаил что-нибудь придумает.

Отец на стройке. Лева Моргулис подгоняет машину, с помощью еще двух человек имущество грузится. По дороге грузовик почему-то останавливается. В кузов подсаживаются какие-то знакомые шофера, потом они сходят. Вещи заносятся в комнату, детей укладывают спать. Посреди ночи Женечка просыпается от рыданий: обнаружена пропажа чемодана с самыми ценными вещами (ткани, платья).

– Как всегда, тебя нет в нужный момент! Это все твой Лева, – кричит мать появившемуся отцу, – его наводка, его уголовнички, не постеснялись нажиться на нищем фронтовике! Вызывай милицию, пусть с ним разбираются! – Ну что ты, мамулька, – успокаивает отец, – Моргулис, конечно, повязан, но не настолько же...

Милиция с трудом делает непонимащие глаза и разводит руками. Отец утром отправляется к Леве. Он привозит клятвы в том, что друг абсолютно не при чем. Лева обещает по своим каналам выяснить все, и, если удастся... Под подозрение попадает шофер, но доказать ничего нельзя, а вещи в тбилисских малинах исчезают бесследно. Мать снова устраивается на работу, вечерами строчит на машинке.

Район 26 Бакинских комиссаров расположен на довольно ровном плато, нависающем над Курой. Прямые улицы, частные дома – не все богатые, но с «биографией», с садиком. Шпанистая ребятня преследует необщительного чужака. Он с неохотой, избирая каждый раз новый окольный путь, отправляется в магазин.

Однажды его все-таки перехватывают и налетают стаей. Буханка хлеба вырвана из рук и измята, брошена на асфальт, лицо горит от ударов. Кривляющаяся толпа сопровождает плачущего героя до дома. – Что же ты мне раньше не говорил? Мало, что последний хлеб отнимают, еще и рубашку рвут, – вскипает мама, и отправляется выяснять отношения.

У Женички появляются «почти друзья». Они вместе мастерят стрелялку. Это изогнутая медная трубка, которая набивается серой, счищенной со спичечных головок; выстрел производится с помощью изогнутого гвоздя, приводимого в действие бельевой резинкой. Женичка находит толстую трубку, подбирает гвоздь очень точно по диаметру, острие его спиливается, а серы забивается двойная норма.

Рационализация дает эффект. Отдача от выстрела настолько сильна, а вырвавшиеся газы настолько горячи, что на ладони вздувается черная гематома. Она растет; еще несколько дней и терпеть боль невозможно. Мать в ужасе ведет сына к хирургу, который, ничуть не задумываясь, вскрывает волдырь. – Ишь, конструктор. Легко отделался. Мог глаза потерять. – Женичка падает в обморок. Забинтованная рука быстро заживает.

Лихая ребятня в поисках острых ощущений использует трамвай. Азартные вожатые гоняют так, что вагоны едва не рассыпаются. Мальчишки вскакивают и соскакивают на ходу, перебегают пути «под носом». Одного вагон сбивает, он лежит, накрытый газетой. На парапете сидит, роняя слезы, седой отец. – Да у него их девять, прокормить не знает как, – утешают в толпе друг друга.

Осенью начинает учебу сестра; Женичка идет в местную, большую четырехэтажную школу. Незнакомые преподаватели, необщительные мальчики. Опять огромные классы, исцарапанные короткими словами парты. Здесь его принимают в пионеры, несмотря на то, что его никто не знает – как ему объясняют, в виде исключения.

Какие-то ритуальные вопросы, ответы, основанные на уставе и смутных догадках. – Начинаю новую жизнь, – решает, тем не менее, Женичка. – Никаких грязных фантазий, рискованных занятий, красивые, чистые тетради.

Утром мама повязывает ему на белую рубашку красный галстук. Но ребенок забывает дома чернильницу-непроливайку, которую носит, как и другие, в мешочке. Как на грех – контрольная работа. Женичка постоянно вскакивает, чтобы макать перо в соседские чернильницы. При этом он обнаруживает, что их владельцы начинают прятать от него свои сокровища.

– Мне нечем писать, – вынужден он признаться учителю. – Васо, в чем дело? – спрашивает пожилой инвалид. – Капли чернил жалко, да? – Так он еврей, – не моргнув глазом, – объясняют соседи. – А-а, – удовлетворяется ответом учитель. – Ну, я не знаю, бичо, что тебе делать. – Женичка кладет ручку в желобок на парте и затихает.

Вот и будь после этого пионером-ленинцем, грустно размышляет он. Он также вспоминает, что мать иногда использовала в разговоре с отцом непонятные выражения, а через какое-то время объяснила сыну, что это крепкие выражения на идиш, еврейском языке, смысл которых знать необязательно. Как выяснилось позднее – безобидные в сравнении с матом, которым ребятня усиленно пользовалась во дворе на Мухранской, посвящая друг друга в смысл интимного процесса между мужчиной и женщиной.

Через некоторое время он решается рассказать маме о чернильном эпизоде. Она мрачнеет: – Вот ведь народ, друг друга зовут кацо, как будто все – сыновья Каца… В войну говорили, что у Гитлера жена – грузинка, их республику он не тронет. Даже местных евреев невзлюбили… – Мама, ребят русских было больше. – Приготовься терпеть это всю жизнь. Тебе всегда будет сложнее, чем другим.

Мама идет в школу. – Что вы волнуетесь, дорогая, – передразнивает она потом директора, – а на лице – да пошла ты… – Женичка забрасывает галстук подальше, и надевает его редко, только после нескольких предупреждений.

По протекции ИХ тощего, как смерть, племянника устраивают в пионерский лагерь на море, в Кобулети. Довольно голодно. Режим, линейка, политинформация. Дети в основном – грузины, но общение на русском языке. Пляж из обжигающей крупной гальки, заходить в воду разрешают только по грудь, поэтому в море не очень тянет.

В лагерь на открытом ЗИСу приезжают тетя и дядя. Завидев их, Женичка прячется в каких-то отдаленных домиках. Все сбегаются к машине, а воспитатели, узнав, кого ищут, быстро обнаруживают нашего героя.

– Не хочешь нас принимать? – Не выходя из машины, тетя легко разгадывает приступ стеснительности племянника. – Да я и не знал, что вы приехали, – мямлит «счастливчик». Все с недоумением глядят на ни чем не выделявшегося мальчонку, оказавшегося родственником бывшего главы республики. – Что-то ты бледный. Ну, как тут кормят?

Ребенок мнется. Его катают на машине, пока начальник лагеря демонстрирует гостям “хозяйство”. Дюжий физрук взваливает Женичку на спину и плывет в море, гребя одной рукой. Ребенок с недоумением пялится в голубое небо; удовольствия никакого. – Дядя, хватит, – канючит он. Наконец заплыв заканчивается. Быстро заканчиваются и гостинцы. Улучшение лагерной еды было кратковременным.

Вскоре ИХ выполняет обещание: семья переезжает на западную окраину города, в Сабуртало, вселяется в перестроенный кирпичный гараж. Через дорогу – пожарное депо. – Это временно, – обещает тетя Софа в ответ на тихую истерику сестры. Перегородками барак разбит на «квартиры». – Ты, победитель, – бросает мать отцу. Тот краснеет.

Вход прямо с улицы в маленькую комнату с водопроводным краном; по бокам от двери – маленькие окна; далее – темная комната чуть побольше, здесь спят брат и сестра. Дощатый туалет во дворе. Далее канава, в которой живут головастики и лягушки. Зимой канава замерзает и по льду можно кататься на самодельных коньках – деревянные призмы с проволокой вместо лезвия. Если удачно привязать их к худым ботинкам, то вполне можно проехать несколько метров. Еще, еще, пусть пухнут от водянки ноги.

Через сотню метров – поле для цхенбурти (конное поло по-грузински), почти ничем не оборудованное. За матчами, другими праздниками можно наблюдать с косогора.

Детям выписывают «Пионерскую правду» Публикуется какой-то фантастический текст с намеренно сделанными ошибками. Женичка вылавливает их все до одной и отсылает письмо в Москву. Через пару месяцев газета печатает имена победителей конкурса, Женички среди них нет. – Но я же все назвал правильно, – возмущается школяр. – Надо было подписаться другим именем, – вздыхает мама, – не трать деньги на марку, бесполезно.

Это заводской район, где живут и работают, в основном, русские. Есть даже многоэтажки в конструктивистском стиле, рядок коттеджей. Женичка идет в новую школу, в третий класс, учится легко. Запомнились безрукий инвалид, преподававший географию Грузии, и преподавательница по русскому языку – молодая, с красивым русским лицом, русыми волосами, синими глазами. Она так отличается от грузинок – черных, горбоносых, быстро полнеющих и седеющих.

Сидя на последней парте, Женичка не сводит с нее глаз. У меня будет такая жена, решает он. Решение надо принимать потому, что мать очень рекомендует ему дружить с живущей (с мамой) в другой квартире барака умненькой Ирой Клигман. У нее славное лицо, темные волосы, она с интересом распрашивает мальчика, но она почему-то не привлекает нашего героя. (Окончив институт, девочка «из принципа» исполнила свою заметную мечту и стала работать в КГБ – каких усилий это ей стоило, она рассказала.)

Сексуальное чувство, которое терзает Женичку, получает адрес; оно требует выхода и получает его тут же, под партой. Преподавательница, кажется, догадывается о состоянии ребенка и периодически, с сочувствием позглядывает на него. Либидо не дает покоя в постели. Мама уговаривает, а отец громко требует, чтобы сын засыпал, положив руки под голову: – То, чем ты занимаешься, крайне вредно для суставов ног и сердца. – Моим ногам трудно сделать хуже, – с этой мыслью ребенок засыпает.

Женичка перегоняет в росте мать. Летом заняться нечем, он берет в местной библиотеке книжки для взрослых. Запоминается толстый том: история и архитектура старого Тбилиси. Этот, порой сухой, справочный текст увлекает его больше, чем сказки.

Денег у «победителя» нехватает. Летом ребенок ходит в черных трусах, босиком – асфальта мало. Моется во дворе под краном. Зимой на все случаи жизни – сильно заношенное коричневое пальто. Родители, идя в кино, просят, чтобы он шел отдельно.

Однажды они встречают автомашину; кунг – гладкий и глухой алюминиевый объем, щеголевато украшенный цветной полосой. Мать останавливается, прикладывает руку к сердцу. – Господи, да это же немецкая душегубка. Как можно ею пользоваться? Или нам что-нибудь хотят напомнить?

Дома она долго сидит бледная. Наконец берется за перо: – Я им такое напишу… Садись, читай. Учись, пригодится – Надо отдать властям должное, машина вскоре была переоборудована.

В школе среди ребят – несколько детей молокан. Они учат не все предметы и очень удивлены тому, что другие не верят в Бога. Приходится даже оправдываться. Неверующие ученики испытывают крайнее любопытство к образу жизни и обрядам сектантов. Следуют долгие переговоры с родителями. Наконец, нескольким любопытствующим позволяют посмотреть дома-усадьбы, стоящие неподалеку от школы, за высокими заборами. С условием ничего не трогать, о вере не говорить, пить воду не просить, и что-то еще.

Ученики с любопытством рассматривают темные, полупустые комнаты, хлев, скотину. Во время осмотра сарая старавшийся быть незаметным Женичка спрашивает, где молятся хозяева. Невесть откуда взявшаяся, пахнущая навозом жесткая ладонь обрушивается на его шею. – Я тебе покажу, жидовское племя! – набрасывается на него хозяин, до сих пор ограничивавшийся недовольным бормотанием, – вон из моего дома, да и вы все тоже! – Тычками палки он выгоняет из двора компанию. Его гнев настолько естественнен, что Женичка даже не обижается.

Следующим летом на некие запросы и ходатайства ИХ получено какое-то условное разрешение, и семья в пожарном порядке, пока никто не разобрался в комбинацции, вселяется в квартиру в центре. Посреди большой комнаты – деревянный столб, подпирающий потолок. Есть еще маленькая комната, примерно в 12 квадратных метров.

Здесь же еще четыре других квартиры, все они расположены в надстройке (стена – в один кирпич), образующей четвертый этаж старого дома. Вход с круто спускающейся улицы Ильи Чавчавадзе.

Сам дом по проспекту Руставели расположен напротив оперного театра, имеет «Гастроном» на первом этаже, глубокий внутренний двор, на который выходят традиционные галереи. В доме также располагается поликлиника, какие-то еще таинственные организации, в которые входят не очень понятно откуда.

Общий быт, в котором почти нет семейных секретов, все, как могут, выручают друг друга. Сестра сразу находит нескольких подруг – русских, армянок. Мать гоняет Женичку в магазин; он страшно стесняется просить, чтобы ему, по бедности, отвесили пятьдесят граммов кетовой икры и сто грамм сливочного масла для бутербродов, которыми можно себя побаловать. Жить стало лучше, веселее.

Проспект зарос платанами, он так уютен. Здесь множество магазинов и магазинчиков, пропахших мастикой для натирания паркета. Можно также навестить старых знакомых на Мухранской, заглянуть на базар, взять на пробу слив, орехов или семечек. Глехеби не возражают.

Самая лучшая профессия – продавец, сдачи мелочью, как правило, никто не дожидается. Здоровые мужики не стесняются торговать газировкой. Говорят, они самые богатые люди в городе. Любое место продается и покупается. Хочешь трамвай – купи.

Едешь пару остановок? Можешь висеть всю поездку на поручнях, бесплатно. Если зайдешь в тамбур, билет брать необязательно. Если прошел в «салон», три копейки за проезд отдаешь, но билет тебе не дают. Кондуктор платит вожатому, тот – контролеру, тот – начальнику парка, тот – еще выше и т. д.

Если ты противник этой системы или просто не в настроении, то кондуктор билет тебе даст: был бы контролер, я бы тебя, дорогой, ему показал... К нему могут присоединиться пассажиры, ирония охотно демонстрируется всеми: повесь билет в рамку, на стенку и т.д.

Двери трамвая не закрываются, ты можешь вскочить на подножку в любом месте. Таким же образом можешь сойти. Для этого надо пробежать за вагоном несколько шагов, и только потом отцепиться. Там, где состав с визгом и грохотом мчит по булыжному склону, это сделать трудно. Но есть лихачи – они, сделав пируэт на 180 градусов, врастают в землю, как вкопанные. Однажды Женичка неудачно соскакивает, и его, держащегося за поручни, волочит по мостовой десяток метров. Собрав все силы, он ухитряется снова вскочить на подножку.

…Жестяной умывальник, керосинка, электрическая плитка, стоящая на кирпичах, теперь размещены на лестничной площадке. Бедный быт. Единственная радость – «Телефункен», по которому можно уловить нерусские голоса и незнакомую музыку. Джаз очень нравится ребенку. Эти передачи быстро заглушаются.

На наших волнах читают статьи из «Правды», рассказы про музыкантов-формалистов иллюстрируют оркестровыми фрагментами. Очень редко эстрадная музыка, преобладют симфонии – их слушать непросто, устаешь.

Мама приносит номер журнала «Крокодил», на обложке которого изображен носатый тип, держащий в руках книгу с надписью «Жид». Ребенок знает, что есть французский писатель с такой фамилией, но здесь другое… Не веря глазам, Женичка долго и тупо качает головой. – Что творится… – вздыхает мама, – неужели выселят? Отец ведь с орденами… – Какое-то время все настороже.

Обитатели надстройки пользуются туалетом с двумя мавританскими чашами. Для этого надо спуститься на этаж ниже, пройти коридором – здесь находится водопроводный кран – и снова подняться на лестничную площадку этажом выше. Нередко туалет засоряется, двери забивают, приходится идти в другое крыло дома или в общественный туалет на проспекте.

Отец отводит сына в 4-ую мужскую школу. Она находится в путанице старых улочек и переулков, недалеко от набережной и женской школы. Директор, высокий грузин с прической ежиком, скептически разглядывает пришедших, их документы, с трудом воспринимает фамилию. Отец внимательно смотрит на него. Но оценки хорошие, поводов отказать нет. Женичку принимают в пятый класс.

– Почему ты в сапогах? – ловит его в начале зимы директор. – (Ребенок молчит, так захотел отец, ноги надо беречь, сапоги из болгарского хрома, Сталин тоже носит сапоги.) Ты что, извозчик? – Не-е-т… – Правильно, ты пассажир… тебя скоро повезут.

Очень холодная зима сталинского семидесятилетнего юбилея. Бесконечные статьи в газетах, перечни подарков отцу народов, радиопередачи, салют. Слухи об изгнании слабеют. Можно гулять по иллюминированному проспекту до позднего вечера, валяться с друзьями в сугробах до полной задубелости легкого пальто.

Приятно сознавать, что вождь есть, что он знает, как жить, что делать. Родина надежно защищена от врагов. С опухшими до водянки ногами Женичка возвращается домой. – Никаких гусей на тебя не хватит, – сокрушается мать.

Неудавшийся пионер пользуется тем, что ее внимание ослабло. Тетради ведутся небрежно, задания наш герой нередко списывает у друзей на переменах (на взаимной основе).

– Мама, можно ли сказать «на сегодняшний день»? – Ты что это придумал? – Да вот, передача юбилейная, а “на сегодня” – выражение какое-то куцее. – Ты, уличный мальчишка. Об учебе бы беспокоился, и так домашние задания за двадцать минут делаешь.

Женичка решает провести эксперимент. Он повторяет изобретенное им безграмотное словосочетание, где только может. К его удивлению оно приживается. (Спустя каких-нибудь 15 лет его можно услышать повсеместно. Звучит оно и до сих пор.)

ХрамГЭС введена в строй, военнопленые отправлены на родину. Отец снова уговаривает Розальку потерпеть. На этот раз ему предлагают Куйбышевскую или Сталинградскую ГЭС, великие стройки коммунизма. Вроде бы и не так плохо, но оказывается, что речь идет о затерянном в степях производстве щебня. Он уезжает.

…Ученики часто, группами, срываются с уроков и убегают на набережную. Их ловят в дверях, но ученики ускользают через туалет первого этажа, где выставлено стекло. Однажды Женичка рвет о торчащий гвоздь только что пошитый форменный китель. (Как экономно расчитывалась покупка дешевой ткани, как упрашивал школяр портниху, тетю Нину сделать талию потоньше!. Мать на удивление спокойно выговаривает ребенку и садится за штопку.)

На набережной, у парапета, можно разглядывать течение Куры, болтать о том, сем. Конечно о женской школе, в которой учится сестра, и которая глядит на набережную. Иногда в ее окнах возникают прекрасные девичьи лица. По слухам, некие отношения девочек с мальчиками существуют, что подтверждают падающие из окон записки.

Можно еще и еще раз посмотреть трофейные фильмы, в частности, бесконечного «Тарзана», которого за 20 копеек показывают в зале бывшего Кадетского корпуса, превращенного в коммуналку.

За дисциплину берется сам директор. Утром наш герой, заспаный, спешит в класс. В вестибюле он долго, с удивлением разглядывает стенгазету, в которую вклеен графический портрет Ленина. Да так искуссно – кажется, что он нарисован на ватмане. – Опаздываем, бичо! – панический возглас соклассника приводит его в чувство.

Начинает гонка по лестницам, коридорам, в которой Женичка проигрывает. Но на финише он находит гениальный ход, и швыряет тяжеленный портфель в двери класса: – Мои знания первые!

Возмущенная дверь открывается, там гонщиков ждет директор. Он ставит их перед классом и продолжает речь. На плохом русском языке, но в сильных выражениях описывается трудное время восстановления, забота лично товарища Сталина, партии и «правытэлства» о подрастающем поколении, «вредытэлство» некоторых его «прэдставытэлэй»… Совесть нашего героя на удивление молчалива…

Разнос повторяется на школьной линейке. Наш герой, фактически безотцовщина, слушает спокойно: «батоно» все, что ему хотелось бы, сказать не сможет. Мать пороть его не будет, она спокойна. Вносятся деньги за битые стекла, на покраску…

Женичка берется за ум, насколько это возможно. Французский, грузинский… Надо заучивать стихи про Сталина, Берию, Чарквиани. Время, однако, упущено. На годовых экзаменах школяр с треском проваливает алгебру, и только из уважения к остальным, в основном приличным оценкам, и, под клятвенные обещания все наверстать, ему дают переписать работу и переводят в следующий класс.

Все время школяр запойно рисует. Копирует академические штудии, иллюстрирует прочитанные книги, сочиняет исторические, батальные сцены, портрет Уриэля Акосты, пейзажи. В акварель он подмешивает цинковый порошок, получаются восхитительные оттенки цвета. Как жаль, что эти мазки потом осыпаются.

Вместе с Ленькой он отправляется в Дворец пионеров (бывший Воронцовский дворец у площади Берия). Рукодитель кружка, посмотрев их рисунки и похмыкав, сажает их рисовать мраморную голову тигра. Вероятно, это проверка на усидчивость. Работа оказывается сложной, нудной, ничем не привлекательной. У Мдинаришвили получается лучше, но и его такая перспектива не увлекает.

…Приятно фланировать по проспекту, купающемуся в густой тени платанов. Гуляющие текут сплошной рекой, в ней Женичка растворяется. У витрин, опираясь на ограждающие их поручни, стоят «золотые» парни. Они громко переговариваются, обсуждая достоинства проходящих мимо девушек, цепляются к ним, веселятся, как могут. Некоторые крутят на пальцах ключи – возможно, от автомашины.

На лето семья перебирается в Ростов, поближе к отцу. Он приезжает на выходной. Отдохнуть он, конечно, не успевает, но это оказывается еще и дорого. Решено переехать в Каменск-Шахтинский. Имущество грузится на грузовик. Наученные горьким опытом дети, лежа на узлах, внимательно наблюдают за вороватыми ростовскими парнями, которые крутятся здесь же.

Несколько часов тряски, комната уже снята. Это частный дом недалеко от Донца. В город из поселка утром и вечером гоняют грузовик с тентом. Отец приезжает на выходной, иногда по вечерам. Семейное гуляние по главной улице города, мороженое, походы на пляж за железнодорожным мостом. Нескладный мальчишка щеголяет в сатиновых трусах.

Женичка берется поливать хозяйский сад. При этом он может часто видеть хозяйскую дочку, только что вышедшую замуж – пара живет в отдельном домике. Пялясь на нее, можно догадываться, насколько сексуально напряженная жизнь протекает там. Кокетливая новобрачная не упускает возможности сделать большие, цвета какао глаза рослому ребенку. Мать часто уезжает к отцу в поселок.

Снимается квартира ближе к окраине. У хозяев отдельный дом, мастерская в сарае, сад; на окраине города они строят еще один больший дом. (Несмотря ни на какие трудности, строят очень многие, стены из шлакобетона, кирпича пусть медленно, но растут.) Приезжает сын, курсант военно-морского училища, рослый красивый парень. Он прилично рисует, изображает Женичке самого себя.

Полный благодарности к хозяевам, ребенок решает им помочь. Забравшись в сарай, фуганком строгает брусья для входной двери. – Ну, ты бы дождался меня, я бы дал тебе поработать, – с досадой указывает ему старик-хозяин, – на три миллиметра ты перестарался.

На какое-то время Женичку отвлекает плетеный короб, который он обнаружил в занимаемом семьей флигельке. Он полон старых медицинских книг. Одна из них описывает человеческие уродства. Нет, смотреть неприятно… И некрасиво! А кто это сказал? …Он продолжает читать запоем. Особенно его восхищает великий Леонардо, его поразительные разносторонние способности. Как появляются такие люди? Вот бы таким стать! Но тут внимание нашего мечтателя привлекают еще не совсем зрелые груши в саду. Незаметно для себя он обдирает и съедает килограмма два. Хозяйка восхищается: – До чего старательный мальчик! Везде поспеет! Про сливу не забудешь?

Она даже отказывается взять деньги. Мать молча отправляется искать новое жилье и приносит с базара прекрасные, золотистые груши: – Теперь ты наешься. – Нет, мама, твердые лучше. Они кисло-сладкие. – Может быть пойдешь, доешь сад? – …Плохой я сын, да, мама? – Терпение, терпение… Нет плохих детей. Есть родители, у которых нет времени. Или ума.

Конфликт, наконец, урегулирован. Осенью Женичка отправляется в местную школу. Здесь совместное обучение, это прекрасно. Женичке особенно нравится русая и синеглазая Валя Мирошниченко, на уроках она отнимает все внимание; он караулит ее на улице. Девочка ограничивается короткими взглядами.

Счастье возможно, но мать с детьми возвращается в Тбилиси. Снова долгая, теплая осень... Здесь удивительно вкусная холодная вода в фонтанчиках; после долго отсутствия она пьется непрерывно, до отеков. Можно даже не есть. В магазинах Лагидзе – разных сиропов к газировке – около тридцати. На нее хватает мелочи, которая скапливается после походов в магазин. Отец отправляет переводы. Не то, чтобы маленькие, но жить трудно. Мать снова работает бухгалтером в каком-то ЖЭКе, часто шьет.

Появляется друг – Тенгиз Арвеладзе, Женичка помогает ему с уроками. У них большая, хорошо обставленная квартира. Отец, директор магазина электротоваров, неодобрительно косится на бедно одетого Женичку. Но дает мелкие купюры сыну – на развлечения. Иногда удается выпросить три рубля у мамы, чтобы «соответствовать». Есть и другие друзья – Валька Ячменев, Нолька Шульц. Вечером с ними можно пройтись до Главпочты.

Газеты перепечатывают статью из «Правды» о наступлении второй половины 20 века. Торжество: сколько нас ни хоронили, а мы живем, строим коммунизм. Ученик спокоен – Вождь думает за нас, ведет верной дорогой. Есть временные трудности…

У нашего героя совсем другие трудности. Ему надо пережить дикое давление плоти, фурункул в ухе. Приходит доктор, высокий интеллигентный грузин, который оперирует его какими-то металлическими инструментами, причиняя невыносимую боль. Он откровенно ухаживает за матерью, вымогает встречу. – Богатый. Если б я могла принять его предложение, – сетует мама, – мне ведь только тридцать пять…

В этот год объявлен набор в нахимовское училище. Романтические видения (парусники, линкоры), не оставляют нашего героя. Он жадно изучает компоновку кораблей, их вооружение. Наш романтик побеждает друзей на знание морского словаря.

Теперь он упрашивает маму подать заявление. – Может быть, Нахимов – всего лишь сын Нахима или Нахимсона, – замечает мать, – но у тебя другая фамилия. На своих ногах до училища не дойдешь. А дойдешь, так не примут. А закончишь, так настрадаешься без женщин в плавании. Судя по тебе…

Последнее соображение кажется самым серьезным. И все-таки Женичка долго, болезнено переживает крушение своей мечты.

Еще одно лето в Каменске. Неподалеку живет смуглая красавица Нина Величко, у нее черные волосы, брови шнурком, с изломом, черные глаза, статная фигура и плавная, балетная походка, рано, как у всех казачек, сформировавшаяся грудь. Женичка с большим трудом уговаривает сестру пообщаться с Ниной, чтобы и самому перекинуться с нею несколькими словами. На большее расчитывать нельзя, поскольку красавицу ждут выгодные партии гораздо раньше, чем Женичка станет хоть что-нибудь из себя представлять.

Наконец, семья перезжает к отцу. Он работает в карьероуправлении, добывающем камень. На дробильных машинах его перемалывают в щебень. Продукцию сортируют по фракциям и эшелонами отгружают на бетонные заводы великих ГЭС.

Рабочий поселок находится вблизи деревни (станицы) Богдановка, он состоит из двухквартирных кирпичных домов. В одном из них освобождается комната. Соседи, молодая семья, готовят на самом дешевом и вонючем бараньем жире. Наконец их отселяют, можно занять обе комнаты. Кухня с печью под уголь, ванна с колонкой. При доме – довольно большой участок с сараем, огородом.

Отец служит главным энергетиком. Уходит на работу, когда дети еще спят, и возвращается, когда они уже ложатся. В обеденный перерыв он спит сам. Нередко работа продолжается и в воскресенье. Весь дом тянет мать.

Ряды бараков за колючей проволокой: «зона», везде работают заключенные. – Ты бы видела лагеря у котлованов ГЭС, – слышит он краем уха отца, – целые города.

Многие специалисты носят форму и погоны, имеют личное оружие, периодически ходят на стрельбы. Под строгий наказ не высовываться, отец берет с собой детей. Он прицеливается не прищуриваясь, стреляет довольно метко.

. Улицы и дороги отсыпаны мелкой каменной крошкой, которая хорошо фильтрует воду и держит гладкую поверхность. По дорогам с ревом гоняются огромные уродливые, черные самосвалы. В середине дня в карьерах, в пробуренных скважинах подрывают заряды. Гром взрывов разносится далеко в степи, сотрясает дома.

Есть большой дом культуры. Новый кинофильм – событие для поселка. Все принаряжаются, долго общаются в фойе. Здесь же есть довольно большая библиотека, из которой можно брать книги и «глотать» их, сидя в плетеном коресле у входа в дом.

Можно слушать радиолу «Рекорд» – пластинки, или ловить на приемнике авиационный маяк. Он транслирует эстрадную музыку. Даже странно, что ее не перебивают известия и политические передачи. Музыка приятная, веселая: настроение летчиков важнее.

Жара. Нет никакой силы обливаться потом на коллективной бахче, которую устроили себе вольнонаемные  и расконвоированные. Отец занялся воспитанием: выгоняет сына на берег реки, поплавать. Идти надо через пустырь, потом через незнакомую и непривычную деревню. Берег Донца зарос деревьями, пляжа нет, в воде болтается ряска, какие-то травы, сразу же большая глубина. Да и шевелить руками лень.

Отец задумывается: что делать с этими мощами? Доктор прописывает мальчику хлористый кальций. Он очень горек, но мама чуть ли не силой втискивает ложку в рот. Препарат делает чудеса. Наш герой чувствует, как его мышцы наливаются силой.

Снова Тбилиси. Женичка учится в 6«с» классе (нумерация латинская). Сюда перевели самых отъявленных шалопаев города, сыновей разных грузинских шишек – поскольку без русского языка карьеры не сделаешь. Некоторым 16-17 лет, они бреются. Они не столько учатся, сколько отбывают номер в уверенности, что тройку им все равно натянут. Их интересы сосредоточены на девочках, танцах, сигаретах; выпивка в Грузии не проблема.

В лучшем случае они игнорируют в классе тех, кому 13 лет – их несколько человек. Разговоры об «облапать», «обслюнявить», старшие хвастаются полученными записками, читают их друг другу. Младшие, воспаляя воображение, напряженно вычисляют, кто из страших уже «занимается» с женщинами. Девочки, оказывается, четко знают, на какие деньги кавалера они могут расчитывать.

 Женичка намеренно цепляет одного из старших, на полголовы выше себя, и, неожиданно для всех, скручивает ему руки, сажает на пол. Понимая, что озлоблять верхушку нельзя, он затем поддается (вот ведь «рыба»!), позволяет повалить себя на парту.

Но статут его резко возрастает. – У тебя еще нет девчонки? – удивляется Вилли Амирагов. Он весь смуглый, мускулистый, занимается тенисом; несколько вульгарный вариант внешности киногероя, длинные черные волосы гладко зачесаны и блестят. Вилли, по слухам, связан с блатными. – Ты же видный парень. Мне подруга сказала, что Ада тебя заметила в ТЮЗе еще. Красивая… Для меня маленькая…Хочешь, я возьму для тебя ее фотографию? Как это, что делать? Купишь блокнот, положишь, будешь глядеть...

Как она смотрела…Женичка иногда встречает эту большеглазую девочку в переулке, но не решается заговорить с нею. Не решается и она.

В классе появляются три студентки-практикантки. Взрослые, расфранченные. Они сидят на уроках рядом с учениками, смущая их, на переменах беседуют о чем-то своем. Вдруг они поворачиваются к Женичке. – Мальчик, можно потрогать твои волосы? Какие густые, пружинят! Смотри, они даже завязываются в узелки! Везет же некоторым… И глазам карие… Ты что, завиваешь ресницы? …Не может быть, чтобы свои. Вот, смотри, специальные ножнички для них, чтобы были еще гуще… давай и тебе, а?

Акции Женички в классе растут. – Что-то у тебя взгляд изменился, – замечает мать, – …вот оно что. Мужчины ресниц не стригут. Так что у них за практика?

Какая учеба может быть со старшими балбесами? Они веселятся, как могут. Повесят карту вверх ногами и старый, одышливый, плохо видящий историк «Геродот» никак не может понять, где же течет Нил. Уроки не делаются неделями. Учителя не очень беспокоют золотую молодежь. Один из них, сын дипломата, высокий, бегло говорящий по-французски (но не очень хорошо пишущий), воюет с француженкой, толстой старушкой из бывших. Она ставит ему тройку, как и Женичке, которому с трудом удается связать три-четыре слова. Доказывание своей правоты занимает у нее все силы, на класс времени не остается.

Пока нет отеков, Женичка с удовольствием ходит на уроки физкультуры. Ноги резко толкаются на старте и держат скорость на короткой дистанции, сильные руки позволяют без помощи ног влезать по шесту или канату на шесть метров и таким же образом спускаться. Это производит впечатление на балбесов. Труднее даются забеги по набережной, но, пока ты, задыхаясь, несешься вдоль парапета, это так напоминает полеты во сне… вот так бы всю жизнь, над землей, ласточкой.

Начитанность также пригождается. Некоторые мальчишки, оказывается, задумываются о сложных материях. – Слушай, как люди понимают, что такое красиво? – вдруг останавливает Женичку во дворе школы Нолька из Кадетского корпуса.

Этот вопрос застает врасплох. Что-то можно додумать, в памяти всплывает словосочетание, которое будет преследовать Дилетанта многие десятилетия. – У людей есть чувство меры, – сочиняет-припоминает он. – Да нет другого ответа, мы как-то договариваемся...

Чем славен 6«с» – это, естественно, строевым шагом здоровых парней. Класс тренируется на набережной, идет подготовка к ноябрьской демонстрации. Школяры с удовольствием «печатают ногу» вместо того, чтобы зубрить предметы. Женичка оказывается правофланговым третьего ряда. Праздник наступает, отряды выстраиваются в районе института марксизма-ленинизма. Наконец запускают 4-ю школу.

Класс выдвигается аккурат к улице Чавчавадзе. Здесь колонна останавливается, и нашего героя начинают одолевать смутные мысли. Вспоминается, как его с площади Берия выгнали городовые, когда он попытался посмотреть майский парад, насладиться красотой строя, мощью техники. А ведь как рано он встал, чтобы занять место! Не оценили! Тогда должен ли он?.. Строевым шагом? Не утрачено ли здесь чувство меры? Не лучше ли рвануть куда-нибудь?

Сомнения толкуются не в пользу марша. Подговорив Нольку, он смывается в сторону базара. (К чести Дилетанта сказать, он так и не вышел ни на одну демонстрацию в своей жизни.) Просто так гулять куда интереснее. Позднее стало известно, что таким же образом сбежала половина класса. Их мягко пожурили.

…На противоположном углу улицы Чавчавадзе – салон, где торгуют картинами и другими произведениями искусства. Здесь пахнет маслом, красками. Женичка часто заходит сюда и разглядывает цветную продукцию.

Нередко натюрморты слишком пестры. Другие – скучные, коричневые. Обязательно несколько портретов Сталина, некоторые из них явно хуже других – сходство слабее, колорит – тупой. На одном из холстов вождь в ракурсе, сидит в кресле, вытянув одну ногу. Если ее мысленно привести к профильному изображению, она окажется явно короче другой, подогнутой. Несколько раз ребенок заходит в магазин, проверяя свои впечатления.

Наконец, он не выдерживает и обращается к художнику, который тут же, за веревочным ограждением, дописывает свой холст: – Разве не видно, что нога неправильная? – Ты так считаешь? – Молодой грузин с интересом разглядывает Женичку. – Что значит ребенок, не боится сказать. Критиком будешь, дорогой, да-а?

В следующий заход ребенок видит на холсте следы свежего письма, «дефектная» нога слегка согнута в колене и ошибка не так уж и видна. С тех пор продавцы салона с любопытством поглядывают на довольно высокого, тощего, плохо одетого мальчишку, который молча глазеет на стены.

Шестой класс кое-как окончен. – Сколько раз ты удирал? – гневается мама. – Да все равно не уроки… – Другие классы нормальные, а эти, чертовы «с»-с-сынки!

Разглядывая свидетельство со скромными оценками, мать не теряет оптимизма: – Все-таки по литературе у тебя «пять». Как мне хотелось бы, чтобы ты стал писателем…– Почему, мама? – …Сам себе хозяин. Только отцовскую фамилию надо бы сменить, с нею далеко не пойдешь. Говорила я ему, а он уперся, ни в какую. Коганов – все-таки лучше. Или еще лучше – Качанов.

Походя брошенные слова западают в душу мальчика. Но что дальше? Перезды, переходы из школы в школу и 6“с” до добра не доводят. Родительский совет приходит к выводу, что приличный аттестат Женичке здесь получить не удастся. А ведь пора подумать о выборе профессии. Значит надо устраивать его в Богдановскую школу (в поселке), где подросток будет под присмотром отца. Да и отцу надоело жить бобылем. Он добивается бронирования жилой площади и увозит семью к себе.

Все то же бесконечное чтение. А у сестры – подружки…

Лето отмечено близким знакомством с одной из них, Олей, крепенькой блондинкой. С нею можно гулять по балкам (заросшим кустарником оврагам). Здесь ее можно приобнять, погладить потаенные места; подруга не слишком торопится отвести нахально-робкие руки. И когда Женичка заболевает, она навещает его и садится рядом с кроватью, раздвигая круглые коленки. Одна из тех рук сама собой устремляется в жаркую глубину… что-то течет по ласковым пальцам…, девочка стискивает зубы и закрывает глаза… вскакивает и убегает… Женичка…

 В этом краю долгая теплая осень, незлая зима. Соединившись, семья живет скромно, но лучше, чем ранее. Богдановка выносит на маленький базарчик свои нещедрые дары. К ним прикладываются кулинарные таланты мамы.

На подоконнике в бутылках томится наливка, которую можно потихоньку отпивать. Как прекрасны напитанные волшебной влагой вишни! Вкус “шерри” выдерживает сравнение с марочными грузинскими винами.

 Помимо отца, в карьероуправлении работает еще несколько главных специалистов, приехавших из Москвы, крупных городов. Кто-то находится в вынужденной коммандировке; кто-то, как можно догадаться, пережидает в степи тяжелое время.

Весь остальной рабочий поселок живет трудно. Детей в 12 лет нередко отдают в Каменск, в фабрично-заводские училища: там жизнь нелегкая, но дают форму, кормят, учат профессии. Работать ребенок будет все-таки на заводе, а не на колхозной каторге.

Некоторые из расконвоированых живут с семьями, отец дружит с ними. В праздник устраивается общий стол, винигрет готовится тазами. Пьют, провозглашают тосты – непременно за Сталина, за Победу. Поются песни. У отца приятный баритон, но голос быстро садится. Отец, случается, перебирает водки – с обычными последствиями.

К детям он так не привык, да и некогда, ими занимается мама, нудное «пиление». Однажды вечером Женичка говорит ей в сердцах: «отстань». – Сеня, ты слышишь?

Отец молниеносно и грозно возникает в детской комнате, светлые глаза навыкате: – Ты что сказал, идиота кусок? Как ты разговариваешь с матерью, дубина? – От не очень сильной затрещины тыльной стороной ладони подросток так и садится на пол. – Чтобы я никогда этого не слышал! – “Воспитательный эксцесс”, первый и последний, настолько впечатляет Женичку, что он всю оставшуюся жизнь терпеливо сносит материнские тирады – да и “выступления” других женщин.

По фронтовой привычке отец смолит «Беломорканал» и школьник пробует курить. Он заимствует в пачке две папиросины, находит спички, и отправляется в дощатый туалет на улице. “Горлодер” достает до сердца, в голове у Женичке дурнота. Он швыряет все в очко, и, пошатываясь, возвращается домой. Опыта хватило надолго.

В седьмом классе приходится изучать уже немецкий язык, он нетруден, Женичка вообще учится легко. Иной раз подсказывает что-то не блещущим эрудицией учителям. Исключение составляет пожилой математик. Седой, горбоносый, явно из “бывших”; иначе зачем бы ему мотаться в далекий рабочий поселок из города. Он немногословен, задает сложные, но увлекательные задачи.

Одна из них, по геометрии, доказательство равенства вписанных треугольников, буквально врезалась в память. (Как оказалась, через 20 лет задача предлагалась абитуриентам МГУ.) Сравнивая два способа ее решения, учитель, как решающий приговор, произносит: – Вы видите, ребята, насколько этот вариант красивее.

И, на недоуменный взгляд Женички добавляет: – Короче, нагляднее, очевиднее… Чувствуете, молодой человек? – …Да, Георгий Степанович. – А вы, я наблюдаю, способны, но ленитесь думать. Рассчитываете, что так можно и дальше? Многие из вас, дети, считают, что это еще не жизнь, можно прожить начерно, потом переписать на чистовик. Уверяю вас, не получится… Вот она, прошла, и, оказывается, уже ничего нельзя поправить.

Ну это когда еще будет, это мы еще посмотрим… А красота-то. И слово-то расхожее, необязательное. А ведь убедительно, что удивительно. Что-то в этом есть.…

Увлекательна география. Почему-то школяры, перечисляя республики СССР, забывали упомянуть молодую Карело-Финскую ССР. Женичке казалось это несправедливым. Ему хотелось взлететь над кусочком романтической Скандинавии. Он представлял себе зеленый край, со скалами и озерами; умеренный, прохладный, невпример пылающей зноем Грузии, жаркому Дону.

Сталинская национальная политика, расцвет республик, как все стройно… но не очень красиво – перечисляея различные автономии, преподаватель как-то вскользь упоминает Еврейскую область. При этом часть ребят оглядывается на Женичку.

– Мама, неужели евреи жили на Амуре? – А где их нет? Живем же мы в Богдановке... – И в Биробиджане жили? – …Загнали аидов куда подальше, с глаз долой. – А почему не республика, как в Карело-Финии? – Там, говорят, тоже всего трое местных. Один – Финн, другой – Финкельштейн, третий – фининспектор. Потом выяснилось, что это один и тот же человек, ему сократили фамилию, чтобы показывать иностранцам.

Юмор получается политический, мрачноватый…. – Да какие мы евреи, – продожает мама, – несколько десятков выражений знаем. Ну, щуку фаршированную готовлю. А ты и Милочка и этого знать не будете. Сеня не любит об этом говорить, он уже в коммунизме в этом смысле. Национальность – пережиток… – Но Израиль-то есть? – Сгоняют народ в пустыню. Лишний раз не вспоминать, что с ним сделали. Там не лучше, чем в тайге. Столько люди пережили, чтобы на голом песке начинать снова. – Там же война. – Опыт проводят: если и там выживут, значит, уже ничего против них не поможет… Евреи, Европа – корень один, здесь наше место, а не в Азии.

С контрольными школяр справлялся, учебник литературы читал с интересом. На физике, химии слушали вполуха, развлекались пересаживанием с места на место – пока безвольная учительница мучилась у доски с очередной жертвой.

Под Новый год Женичка решает сделать родителям подарок – вместе с одноклассником он отправляется в редкий лесок, за елкой. Их ловит лесничий. Товарищ ухитряется спрятать топор в песок, у Женички инструмент отбирают. Ну все, отец его уничтожит, мелькает мысль. К счастью, узнав чьего ребенка он поймал, лесничий меняет гнев на милость.

…Так и не ставший в полном смысле этого слова отцом своим детям, Семен Матвеевич был знающим руководителем для своих подчиненных, секретарем парткома. Он мог донести до людей идеологические документы, необходимость различных “мероприятий” и кампаний для него была очевидной. При этом никакой напыщенности, остроумец мог рассказать и анекдот.

Во имя идеи он переживал трудности. Он искренне не мог понять, почему ему, его жене, детям должно быть легче, чем другим. По-прежнему почти для всех проблемой было приобретение мебели или одежды, поездка на курорт была невозможной, кормились скудно, и, если бы не огород, мамины кулинарные рецепты...

Он постоянно что-то придумывал. – Надо было перебросить в новый забой тяжелые экскаваторы, – рассказывал он. – Высоковольтную линию над дорогой надо отключить, чтобы не убило машиниста. Демонтаж, остановка производства – все убытки, ломка графика, смотри Розалька...

Гусеничная машина шла медленно. По предложению отца на ее крышу становился электрик, он изоляционной штангой поднимал нависающие провода. Человек стоял на специальных матах, был одет в диэлектрические боты и перчатки. Суммарное их сопротивление было намного выше напряжения в линии, риска не было никакого.

А вот еще идея, “Носик” (прозвище мамы)... Десяти- и двадцатипятитонные самосвалы ночевали на открытом воздухе; на разогрев двигателей зимой тратилось много времени, делалось это опасным способом – с помощью открытого огня.

Сначала отец предложил запускать двигатели от электрической сети, затем он предложил более щадящий вариант – местный обогрев под капотом: к моторам по трубам подводился горячий воздух. Карьер стал экспериментальной базой министерства (скорее всего – МВД).

Этот способ получил потом широкое распространение, затем был придуман подогрев головок блоков двигателя от сети (он нашел применение и в легковых машинах), использовался вплоть до перевода (тогда впервые в СССР) карьера на грузовую троллейбусную тягу.

Тогда же были устроены километровые транспортерные системы. Они были наиболее экономичны, но длинные секции требовали постоянного контроля. Если обходчик видел завал, или, не дай бог, ремотника затягивали вращающиеся валы или шкивы, необходимо было бежать на пульт. Отец предложил натянуть вдоль линий тросы управления концевыми выключателями, они позволяли останавливать и пускать линию с любого места. Простое решение оказалось очень удобным и жизнеспособным. (За это заплатили совсем мало, женуля…)

– Семен Матвеевич о наших мужиках думает, – Женичка случайно услышал разговор соседок. – Зарплату не возьмет, пока им не выдадут. – Тогда же соученица, пытавшаяся сделать нашему герою комплимент, сказала, что у него есть все шансы стать похожим на отца, а лучше и не надо.

Но были темы, на которые говорить с ним было невозможно. Ребята из станицы, не особо таясь, рассказывали о коллективизации, забранных и пропавших навеки родственниках.

Женичка никак не мог в это поверить: – А как же конституция? – Станичники не очень понимали, о чем он, собственно, толкует. Школяр долго оставался при мнении, что этого не могло быть: они большие фантазеры, чем он.

Его, вместе с другими семиклассниками, начали готовить в комсомол. – Очень часто мелькает “ненависть”, да еще “священная”, – удивил он “старшего товарища”, – что ему, капиталисту, он ведь далеко… Мы тут сидим и клянем их. Чем другим заняться.

Комсорг завода смутился, признал, что некоторый перебор действительно имеется, но он объясняется историческими причинами; и не надо на это обращать такое уж внимание. Никто, однако не сумел объяснить, как надо отвечать на вопрос, которого все боялись: “почему я вступаю в комсомол”. Оказалось, что на него нет ответа: коммунизм можно строить, будучи беспартийным. Отсюда следовал непроизносимый вывод о том, что «боевые отряды» нужны лишь как стойла и для сбора членских взносов.

Были и другие казуистические вопросы, которыми пугали кандидатов. Однако комиссия из Каменска обошла все эти проблемы, ограничившись самыми общими пожеланиями. Курчавый подросток с трудной фамилией, ухитрившийся забраться в глубину донских степей, смутил, кажется, товарищей. И Дилетант надолго влился в стройные ряды.

Он по-прежнему тощ, но достигает ростом отца, в силе не уступает деревенскому силачу, шестнадцатилетнему переростку. Выносливости, однако, никак нехватает. И ноги по-прежнему не набирают мышц и опухают. Что, впрочем, не мешает получать по физкультуре пятерки. В длинных сатиновых трусах подросток, вместе с другими “нижними”, держит на себе пирамиды из коллег помельче на сцене дома культуры. При этом под баян выкрикиваются какие-то лозунги.

Страсть школяра к рисованию нашла выход: к очередному концерту ему поручено исполнить большие копии рубля и доллара. Американский дензнак был сделан круглым с известным условным обозначением. Рубль удостоился тщательного – насколько это было возможно – копирования карандашами цветной гравировки. Издали было очень похоже.

Друзей у подростка мало, у всех свои проблемы. У кого-то пьют родители, у другого – сестра с припадками эпилепсии. У большинства – откровенная нищета, стесняются пригласить в гости.

Весь год он любил Розову – довольно крупную и симпатичную девочку, москвичку, попавшую в Волгодонск (как именовали поселок) с родителями. По просьбе Женички сестра выпросила у Розовой “визитку”, маленький портрет, в который подросток часто и счастливо вглядывался. Влюбчив я, однако…

Семилетка завершается выпускными экзаменами. Не без сочувственного отношения комиссии и при помощи преподавательницы русского языка (на сочинении) Дилетант получает аттестат с отличием.

Он испытывает еще не один приступ романтизма. Сначала отправляет свои документы и рисунок в Московское училище памяти 1905 года. Отец молчит. Оттуда приходит бланк – совет поступать в местное учебное заведение. Вскоре подросток получает извещение о том, что он зачислен в Шахтинское художественное училище.

Художник – это не профессия, в один голос заявляют отец и мать. Был бы ты гениальным, другое дело. Вот получишь специальность в руки, тогда и занимайся искусством. В институт тебе не поступить. Конкурсы растут, на экзаменах рубят не задумываясь, а у тебя еще не та национальность. Лучше начать со среднего специального образования. А там посмотришь…

Дискуссии ни к чему не приводят. – Хватит разговоров, пойдешь по моей части, – решает отец. – Но мне это неинтересно! – У тебя должен быть кусок хлеба, я должен быть уверен в твоем будущем, – приводит главный довод старший, – он хватает документы и везет их в Новочеркасск, в электромеханический техникум.

Женичка подавлен. Для поправки здоровья отец берет сына в Махинджаури, в дом отдыха. Прекрасны источащие смолу сосны, одуряюще пахнут магнолии, море играется его тощими ногами. Кормежка скромная, и в качестве приварка отец покупает твердую колбасу. Она очень вкусная, но ее так мало…

Наш герой потихоньку учится плавать. (В Тбилиси, в половодье отдельные смельчаки сигали в Куру с Мухранского моста, но плавать в центре города было негде.) Он уже может продержаться с десяток метров. Жара здесь переносится гораздо легче, чем в Тбилиси.

Отец периодически куда-то исчезает и Женичка все чаще забредает на волейбольную площадку. Здесь вшестером-вчетвером играют приезжие, молодые, стройные мужчины с ударом страшной силы; они буквально летают над сеткой. Я тоже так хочу, решает Женичка и впервые в жизни входит в квадрат. – Ты куда, малец, – удивляется один из мастеров, направляя довольно сильным щелчком мяч в сторону нахала. Кое-как отбив мяч, длинорукий подросток мямлит, что места еще много.

Промахнувшись несколько раз, и выслушав советы посидеть в ауте, Дилетант начинает суетиться по делу. Находясь, наконец, у сетки, он видит опускающийся на него мяч. Неведомая сила поднимает его в воздух и наполняет ладонь. Мяч аккуратно ложится в первую линию. – Ты смотри, как растут люди, – ухмыляется коротко стриженный москвич. – Если дело так пойдет дальше. А ну еще раз…

Полет, соединенный с ударом – ни с чем не сравнимое ощущение. В движениях подростка обнаруживается резкость, он выпрыгивает довольно высоко. Это напоминает волшебные, без конца и края сны. Леонардо прав, человек дожен летать! Темными вечерами, пугая прячущиеся в кустах парочки, Женичка скачет как кенгуру, пытаясь достать ветви прибрежных сосен.

В начале сентября отец отправился на службу, сына в Тбилиси попутно привез ИХ. Еще день мама собирала белье, рубашки, пекла свои королевские, сочные котлеты, наговаривала инструкции: как обращаться с деньгами, подальше от девушек...

Вот и вокзал. Народ споро заполняет вагоны. Тают последние мгновения. – Рано еще, мальчик, тебе жить одному… Но, что делать, видишь какое время, не до жалости. И мы скоро будем неподалеку. Будь умницей, – она вытерла набежавшую слезу.

Женичка впервые ехал самостоятельно. Ехал в неизвестность, он почти не слезал со второй полки, вглядываясь в непрестанно менявшиеся пейзажи. Что ж, попробуем… Леонардо тоже занимался техникой.

В Ростов прибыли утром. Потолкавшись по вокзалу и перронам, Женичка обнаружил рабочий поезд, идущий в Новочеркасск. Вскоре он высадился в напоминавшей станицу столице казачьего Дона. Здесь подтвердилось, что надо ехать за город, к электровозостроительному заводу (НЭВЗу).

Техникум – краснокирпичное, довольно большое четырехэтажное здание с огромными окнами. Занятия уже шли. Засвидетельствовав свою явку в канцелярии, Женичка отправился к коменданту. Общежитие НЭМТа, которое располагалось на втором этаже, было забито под завязку.

В первую очередь здесь селили участников войны, которые все еще возвращались из армии, просто демобилизованных (почти треть набора), реже – бывших школьников. Остальных направляли в “соцгород” (район из сравнительно благоустроеных, многоэтажных домов), а также в частный сектор: огромный и все еще растущий поселок. Здесь селились казаки, ушедшие в рабочие-металлисты.

Одноэтажные дома нередко были большими, при них имелись огороды, участки были засажены фруктовыми деревьями. Было просто удивительно видеть, как скоро, получая на заводе сравнительно небольшие деньги, оправилось после войны коренное население.

Правда, выяснилось, что многие брали кредиты, строились с помощью родственников. Построившись, заключали договор с НЭМТом и годами сдавали комнаты под жилье студентам. Небольшие деньги учащиеся техникума платили хозяевам “сверху”. Женичка оказался один в небольшом домике, служившим, видимо, ранее времянкой. Койка, тумбочка, стол. Тоскливо. Все чужое…

Он оказался зачисленным в группу “А”. Здесь готовились конструкторы тяжелой электроаппаратуры. Была еще группа электромашин; самую большую стипендию – почти 400 рублей получали будущие металлурги. Им завидовали, хотя понимали, что их ждет тяжелая работа. Меньше всех получали технологи, сюда определяли имевших самые низкие проходные баллы (все-таки странная система).

Во всех группах ускоренно гнали школьную программу старших классов, лекционная система (3, а то и 4 “пары” в день). Непривычный ритм. К счастью, в это время можно было думать о чем-то своем, утраченном...

Через некоторое время Женичку вызвал заведующий учебной частью по фамилии Костик. Он обладал большим, “гнутым” носом, впалыми щеками прилагавшимися к торчащим скулам, покатый лоб увенчивали густые, лежащие волной темные волосы. Одет он был в китель, не скрывавший болезненной худобы, распространявшейся на руки с постоянно подогнутыми пальцами. Интересно, как у него выглядят ноги… И ничего, живет человек…

– Вы опоздали к занятиям, – скрипуче-холодным голосом заявил он. – Есть решение отчислить вас из техникума. – Стараясь казаться равнодушным, Женичка обрадовался. Почти оскорбленный реакцией учащегося, Костик некоторое время рассматривал его светлыми стоячими глазами.

Наконец он привел в действие свои механические руки и разыскал личное дело. Под обложкой лежала записка директора: «Разрешено явиться 6 сентября»; об этом школяр забыл. Разочарованый, Костик захлопнул папку: – Что же это вы помалкиваете. Образование мне нужно? Идите, учитесь.

Легко сказать… Взрослые сокурсники, столы в аудиториях и конспекты. Столовая и ее скудно-бедное меню… Утративший привычное равновесие, Женичка сбегал с лекций в свою комнату. Он часами лежал, уставившись в потолок. Иногда шли дожди, дули теплые ветры, в окно домика стучались ветви сада. Не читалось, и это был вестник катастрофы.

– Ты где прячешься? – поймал его староста Терпугов. – Что молчишь? Ладно, спишу тебе прогулы – в Каракорский район едем. Пока на две недели, хлопок убирать.

Наскоро собрались. Везли поездом, потом в открытых грузовиках. Странно, но оказалось, что словом Сталина южную культуру не обманешь, солнца не хватало. Бесконечные поля авиаторы полили какой-то гадостью, листья опали. Но убирать урожай было некому, эти просчеты гения озадачили мальчика.

Было холодно, спали в каких-то сараях, на сене. Кормили беспорядочно и плохо. Кусты низкие, с редкими и нещедрыми коробочками волокна. Их надо было выдергивать и укладывать в наволочки. Детские спины не выдерживали частых низких наклонов. Учащиеся коротали время, сидя группками у костра. Когда разгоняли, не торопясь разбредались по полю. Ненадолго. Он взял с собой книги, купил несколько номеров «Огонька», читал вечерами.

Фронтовики тихо шипели. Приехал какой-то партиец, стал мобилизовывать: в войну было тяжелее, трудности надо преодолевать. Была установлена ежедневная норма в 40 кг. Женичка пытался – уже по снежку и морозцу – ползти вдоль бескрайних гряд на коленях, но последние оказались ничуть не более казеными, чем поясница. С большим трудом он набирал 8 кг; другие – немного больше, немного меньше.

Впрочем, нашлась одна девушка, выполнявшая норму. Она оказалась слабым утешением для начальства, которое, в конце концов, поняло, что дурное дело не спасешь; расходы на символическую кормежку оравы превышали весьма условный доход. В течение недели «народ» вывезли обратно.

Упущенное время восполняли за счет пятой «пары», это было что-то запредельное. Дембиля держались хорошо. Для них, особенно членов партии, техникум был выходом, первой ступенькой карьеры. На том же НЭВЗе было немало техников – мастеров; несколько из них выбились в начальники смен и даже цехов. А среди школяров пошли кислые разговоры насчет ублюдочности самого среднего специального образования.

По содержанию оно всячески подтягивалось к высшему. Замысел, видимо, состоял в том, что включить юношу или девушку в производство как можно раньше, поручать ему, ей, при необходимости, инженерные по сложности задачи, а платить меньше, чем рабочему. Но перепроизводство техников было уже явным. Что могло ожидать основную массу? Часто – станок, редко – должность помощника мастера.

Но ведь он будет художником. Обычно Женичка пропускал понедельник – как тяжелый день, вторник начинался с остро нелюбимой химии. Являлся “учащийся” ко второй паре; дальше – по настроению. Мало что менялось в сумрачном выражении его лица, уже покрывшегося длинным темным пушком.

Те, кто с трудом выдержал конкурс, с изумлением смотрели на этого чудака, за каким-то чертом поступившим в техникум (в то время, когда евреям годятся только институты), совершенно не ценившего предоставленную ему государством возможность учиться.

Пару раз Терпугов, щурясь и выпячивая впалый рот, поинтересовался, есть ли у Женички справки врача. Затем его снова оставили в покое, похоже – даже сочувствовали. Он писал полные отчаяния письма: как он не ценил заботу родителей, домашний уют... Скорее бы уехать! Письма мамы не успокаивали.

Но прошло два месяца, и, к его удивлению, осенними днями света стало больше. Написанные красивым “почереком” строчки матери напомнили ее режуще-скрипучие интонации, вспомнилось безразличие отца. Снова учиться в Богдановке?

По сравнению с большинством учащихся, как-то живших на одну стипендию, привозивших с собой мешок картошки, готовивиших макароны на подсолнечном масле, деньги все-таки у Женички были неплохие. К стипендии родители добавляли столько же. Можно было пойти подвальчик, в кафе, хорошо поесть; можно было взять чего-нибудь вкусненького домой. Вино, например, варенье...

Можно было порисовать. Оказалось, что в библиотеке техникума еще много непрочитанного, особенно классиков западной литературы. В отцовскую офицерскую сумку вмещалось два романа. (Всего лишь два, и никаких конспектов! – смеялись согруппники.) Их можно было читать во время лекций, спрятавшись за могучими спинами беспрерывно строчащих демобилей, и изредка поглядывая на преподавателя.

Зашевелилась жизнь в спортивном зале, с трудом вмещавшем волейбольную площадку. Здесь можно было пропадать до ночи, набирать новый опыт игры. Можно было попробовать свои силы в баскетболе – тоже наплохой способ полетать.

И, наконец, вернулось внимание к девочкам. В только что отвоевавшей стране – а в частности в “собственной” и соседских группах, в соседней средней школе – оказалось на удивление много симпатичных школьниц с хорошими фигурами. Их присутствие очень согревало душу, обещало определенно радужные перспективы. Как только подступиться?

…Отец приехал под ноябрьские праздники, лицо с вечным фронтовым загаром было сумеречным, он смирился с крушением своего замысла. – Ну что, будем собираться домой? – Женичка некоторое время ковырялся в своей крученой душе, итог был неожиданый для самого себя: – Попробую еще. – …Смотри-ка. Так и мужчиной станешь, – навыкате, светлые глаза задержались на сыне впервые больше трех секунд. – Хотелось бы скорее, – отпустил двусмысленность сынок, – а то тяжеловато.



Одет Женичка был в куртку с кокеткой и короткой застежкой-змейкой на груди, какую тогда носили очень многие, брюки-клеш из дешевой ткани. Носил шинель, перешитую из отцовской, морскую фуражку; было куплено непременное белое кашне. Так его “изувековечил” (сфотографировал) Гетманский, друг.

Он был несколько выше Женички; конопатое лицо, длинный нос с горбинкой, рыжие вьющиеся волосы, такие же ресницы окружали голубые глаза. Анатоль радовался самостоятельности, учился серьезно, но не упускал ни одной возможности похохмить. Отрежем (заготовку), – диктовал преподаавтель. – Намажем, – подавал голос Анатоль. Ему явно нужна была поддержка, и он ее получил от ранее замкнутого брюнета.

За это Анатоль показал Женичке первые па. Танцы устраивались на первом этаже, в длинном угрюмом зале со сценой, стулья выносились в вестибюль. Потея и краснея, наш герой стал приглашать девушек. К его удивлению приглашения принимались. Согласное с ними движение под музыку, помимо разговоров, приносило немало удовольствий.

Потихоньку школяр втянулся в занятия и, к собственному изумлению, стал делать успехи. На контрольных можно было подсмотреть учебники – за тридцатью учащимися не уследишь, и этой возможностью не брезговал никто. По физике он решил обе задачи. Для одной из них (на сколько нагреется пуля, поднявшаяся на километр) надо было самому принять стандартный вес свинцового снаряда. И учащийся решился на это; за смелось получил пять баллов. Пошли вполне естественные пятерки по литературе, истории. Некоторые взрослые “согруппники” были неприятно поражены успехами прогульщика. Лучше учился только Швец – невысокий и невзрачный, бравший упорным сиденьем.

На праздники многие ребята и девчонки – как и Анатоль – разъезжалось по ближайшим городам, откуда они и приехали. Такую возможность Женичка не использовал – дорога в Волгодонск оказывалась длинной, на перекладных.

На Новый год одинокий школяр устроил себе “красивую жизнь”, дошла очередь до ликера местного разлива “Полярный”. Он пытался пить противную маслянистую жидкость, разбавлял ее водой, замешивал в ней свежую булку, но позорно сдался на половине объема: хмель подкосил. Может быть потому, что одновременно он пытался курить сигару.

На экзаменах за семестр Женичка получил единственную – среди всех “отл.” четверку – пожилая, но все еще красивая “химичка” не простила школяру пропуски лекций. – А ведь столько сачковал, салага, – вздохнул на собрании Бакланов, морячок, – из романов только уши видно… – Дело личное, – вскинулся Дилетант. – Я и говорю. Мне бы твою голову. И годы заодно.

Некоторую долю успеха надо было отнести на счет шпаргалок. Они изготовлялись из тетрадного разворота в виде книжечки 3х3 см; сюда чертежным перышком заносились ключевые слова, сведения и формулы, которые было лень запоминать. Такой “шпорой” было легко манипулировать, держа в кулаке. Иногда она являлась всего лишь психологическим подспорьем. .

На зимние каникулы Женичка приехал в Волгодонск. Родители жаловались на сестру – примерная девочка стала грубить родителям. А ее не стукнешь. – Терпение, Милочка… Техникум – это свобода, – стал “проводить работу” брат. – Институт потом выберешь, по вкусу.

…Незлая донская зима с пушистым снегом позволяла подолгу гулять со знакомыми девчонками, в разговорах можно было демонстрировать свою “взрослость”. Ее можно было считать наступившей, поскольку по настоянию друзей Женичка начал бриться.

Делал он это в съемной большой комнате дома, где теперь жил с «коллегами». Это были отслуживший в армии Александр Братишко, сверстники Александр Бочаров и Виктор Шорохов. “Братишка” был высоким и сильным парнем. Лицо плоское, с правильными чертами, выразительное, нос прямой, глаза светлые, подбородок супермена, густые волосы зачесаны назад. Высоко котировался среди местных зрелых невест. Тем более, что имел пару неплохих костюмов.

Бочаров был красив мелкими чертами лица, худощав и хорошо сложен, пользовался вниманием девочек, но ухитрялся обходиться без них. Со вкусом смолил “гвоздики” – дешевые папиросы. В Москве у него тетка – директор швейной фабрики, она собирает ему из остатков ткани брюки и пиджаки.

Крупный нос Виктора заставлял предположить, что первоначально фамилия его отца звучала как “Шор”. Он ходил в гимнастерке, солдатских галифе и сапогах – что было распространенной модой. Был наименее заметным, но вполне добротным товарищем. Его и рисовал Женичка на спор, добившись приличного сходства, что было удостоверено подписью героя.

К сожалению Женички, достоинства отдельных девиц обсуждались мало. Зато можно было помочь друг другу по разным предметам. Помогали и деньгами, продуктами. Все охотно подтрунивали над собою, это скрашивало быт. Постоянно галдел репродуктор. Редко, что особенно ценилось, передавали эстрадную музыку, душку Цфасмана.

Писать шпоры, чертить, есть можно было на столе, стоявшем в центре. Старались друг другу не мешать. Впрочем, бывало всякое. Бочаров мог опрокинуть склянку с тушью на чертеж нашего героя, который, в свою очередь, мог без спросу позаимствовать костюм Братишки. Последний, впрочем, был весьма выдержан и спокойно относился к таким вещам и научил Женичку срезать тушь лезвием безопасной бритвы.

Дилетант обнаружил в себе тягу к порядку и даже санитарии. В свою дежурную неделю он встряхивал и застилал все кровати, тщательно убирался под ними. Почему-то эти усилия вызывали уважение.

Уважение вызвали даже некоторые особенности его питания. Память о кильке прянного посола была неизбывна: Женичка густо накладывая ее на бутерброд (он мог себе позволить сливочное масло). Именно содержащимся в анчоусах фосфором стали объяснять успехи “хохмача” в учебе, и он эту мысль всячески поддерживал.

…Прекрасна весна на Дону. Уходит легкий снег. Могучая земля дышит полной грудью, это дыхание пронизывает воздух, залитый светом. Еще немного и, кажется, тебя поднимет и понесет. Но улицы поселка напитываются влагой, на промокшие ботинки налипают неподъемные комья; их и оббить негде, сила ног истощается с каждым шагом.

“Дело врачей”, “кремлевских убийц”. Женичка понимает, что строчки грозного информационного сообщения направлены и в него, и в других “лиц” тоже. Почему-то он совершенно спокоен. Иногда возникает шушуканье за спиной. Но “народу” не до политики.

…Умирает Сталин. Красно-черные полосы газет, траурные митинги, собрания. Рыдают громкоговорители, на душе тревога. Есть ли еще такой ум, знают ли ученики вождя его секреты, сумеют ли вести СССР как надо? Женичка неприятно поражен: повального горя нет, никто не выказывает никаких особых чувств. Постепенно все входит в свою колею.

За плотоядно пялящегося на девиц, но не предпринимающего никаких действий, школяра берутся молодые поселковые казачки. Постепенно всех отшивает одна, Вера – смуглая, черная, высокая, с тяжелой грудью. Она выводит Женичку каждый вечер на лавочку у высокого забора. Улицы практически не освещаются, в темноте довольно комфортно. В шестнадцать лет Вера учится в вечерней школе, работает в столовой. Ей явно невтерпеж замуж... Женичка почти испуган. Да и не нравится ее лицо, фигура, поэтому и руки, которым предоставлена полная свобода, чаще всего остаются холодными. Он плетет какие-то словеса, чтобы заполнять паузы.

– Ну у тебя и выдержка, – через пару недель заявляет молодайка, когда вдруг выясняется, что “жениху” только-только стукнуло пятнадцать, – и впрямь, молоко на губах не обсохло. Вкусно-о-е... Жаль, практики у тебя мало... а мне уже пора. Одно тебе посоветую: не разговаривай с девчонками так сложно. Твоя начитанность нам ни к какому месту.



Волей-неволей учеба приносит пользу. Слесарная практика в мастерской – подвале какого-то жилого дома, нудная опиловка грубых заготовок: боек молотка, гаечный ключ.

У старших как-то красиво получается, скругления и грани ровненькие, полировка… А нашему Слесаревичу (как он представляется на период практики) не хватает (ну почему?!) твердости руки и терпения. Да и к чему стараться – на железных стеллажах полно таких же изделий, уже покрывшихся ржавчиной.

…Волейбол, как обычно, каждую свободную минуту. Однажды на площадку становятся какие-то незнакомые пацаны. Один из них, маленький, рыжий, некрасивый, стал бросать камни в летящий к нему мяч. – Ты играй, или уходи, – предложил ему Женичка.

Все остальные почему-то молчали. Рыжий скромно улыбнулся, демонстрируя среди плохих зубов металлическую “фиксу” и продолжил свое развлечение. – Парень, тебе пора на медкомиссию, – предполжил наш спортсмен.

Он, видимо, попал в болезненную точку. Рыжий помрачнел, внимательно оглядел оппонента и вскоре удалился со своими друзьями. – Ну, ты даешь, – заговорили на площадке, – это же шпана. – А вы что молчите, какая с ними игра? – разволновался Женичка.

Возник спор: кто-то утверждал, что рыжий – «шестерка» какого-то N, который “в законе”, другие – что все гости являются приблатненными. И дружно все посчитали, что нашему герою не сдобровать. Драки, грабежи, разбои, карманные кражи в Новочеркасске были не редкостью. Власть явно не справлялась с этой стихией.

Называли также некоего Читу, который “держал” поселок. Изредка можно было встретить его, прогуливающегося, в окружении двух-трех “шестерок”. Это был среднего роста, довольно щуплый парень с серым скуластым лицом под косым и плоским, лежащим на лбу чубчиком. Кепка “семиклинка”, двубортный пиджак с подложенным под отвороты белым кашне (вариант – рубашка “апаш”), брюки заправлены в хромовые сапоги, верхняя часть голенищ отвернута светлым подкладом наружу. (Носились также широченные клеши, популярные, впрочем, у всех мужчин.) Взгляд зеленых глаз Читы не выражал ничего.

Вся эта хевра “ботала по фене”, блестя (чаще белого металла) фиксами, поминая разные воровские дела, часто и грязненько материлась, разнообразно и виртуозно плевались и харкала, владывая в этот нехитрый акт небогатые чувства, но чаще всего – презрение к собеседнику и ко всему окружающему. Техникумовские с ними, как правило, не пересекались. Блатные в поселке и соцгороде имели родственников, которые кормились со скромных студенческих денег. Женичка не мог преположить, что шпана утверждает себя таким примитивным способом, какой продемонстрировал рыжий.

Теперь долгожданное развлечение – танцы – устраивались в субботу, в вестибюле техникума. Было тесно, душно, гремела радиола. Женичка вышел перевести дух, внезапно на крыльце возник Рыжий: – Ну что, керя, пойдем на медосмотр? – Да брось, чего обижаться. Вон, Серый, приходит со своим пасующим, мы же им сразу место даем. Потому что игра только интереснее.

(Приблатненный Сергей был на полголовы выше Женички; самородок, он мощно толкался одной ногой, и пробивал “коротенькие” мячи, уворачиваясь от рук блокирующих; он играл даже за Политехнический институт, так и не получив среднего образования.)

Рыжий еще раз повторил предложение. На этот раз школяр послал его подальше, и тот, в самом деле, как провалился.

– Пойдем, прогуляемся, проветримся, – через некоторое время вдруг предложил Женичке Чаровец. Высокий, из кубанских казаков, с волевым лицом, черноволосый и глубоглазый Виктор был обычно мрачен, молчалив. Изредка из него выплескивалось что-то невнятно-религиозное, антиинтеллектуальное, а нередко и антисемитское. В этом смысле он был в группе исключением. Не иначе, как перековался Чаровец, прикинул наш наивный герой, нельзя ему отказывать в разговоре…

Они успели дойти до небольшой асфальтовой площадки невдалеке от техникума. Из окружающих кустов выскочило около десятка парней; Виктор стремительно, как ни в чем ни бывало, продолжал свое движение к улице Ленина, широкий тротуар которой считался главным поселковым променадом. Сильный толчок отбросил Женичку на садовую скамью.

– Ты чё, сучара, на наших залупаешься, – кривя губы, задушенным голосом заговорил один из парней. – Жить надоело? Мы тебе устроим медкомиссию, всю жизнь на таблетки работать будешь! – Женичка сообразил, о чем речь: – Так я его не трогал… – Ах ты, фраер, ты бы здесь не сидел, – задохнулся от ярости другой, сопровождая слова сильными ударами в челюсть и скулу; голова школяра моталась из стороны в сторону, – смотри, Сладенький, попишем твою вывеску на ленточки, девки будут блеваться…

Женичка получил еще не один заряд матерщины и несколько ударов – в том числе ногами. Было больно. Отплевавшись, кодла ушла. Некоторое время наша боксерская груша полусидела, утирая кровь и ремонтируя самолюбие: присвоенная ему кликуха (прозвище) была приятна. Он потихоньку встал, добрел до вестибюля, пробрался в туалет, отшучивась в ответ на изумленные восклицания и вопросы.

Здесь его поймал Стас Гофферт – второй в техникуме еврей, сын крупного военного, учившийся на курс старше. Худощавый, с голубыми глазами, блондин с тщательно уложенной волнами прической, тонкими усиками, он всегда был стильно и аккуратно одет (пиджак спортивного кроя, цветная “бобочка” – короткорукавка, шелковый галстук, дорогие клеши).

– Ты не отнекивайся, – строго заметил он, – такие вещи прощать нельзя. Сегодня тебя отметелили, завтра остальным жить не дадут. Рыжий? Да кто же этого гаденыша не знает. И шобла знакома. У них долги старые. Иди домой, отлежись. Обойдемся без тебя.

С суровым и непреклонным видом Стас вышел. Уходя, Женичка заметил целеустремленное движение некоего коллектива к выходу. (Гофферт так и не сказал, какие силы, могущие противостоять грозному воровскому сообществу, были в его распоряжении.)

Кое-как он умывшись, трясясь от пережитого, утираясь и сплевывая кровь, школяр тащился сквозь чернильный мрак, ожидая нового нападения. К его удивлению, все обошлось. Спал он, время от времени постанывая и открывая глаза. Утром, весь в ссадинах и с затекшим глазом, Женичка явился в слесарную. Мастер испугался: – Тебе бы к врачу. Неужто работать будешь?

– Где твоя интересная бледность? Сплошные цвета побежалости, – ахали девчонки, побросав напильники. Школяр шептал что-то сквозь вздувшиеся губы, попытка улыбнуться вызывала кровотечение. Болели ребра, мышцы. Тем не менее он взялся за шабер, пытаясь довести поверхность детали до необходимой чистоты обработки.

К нему подплыл Чаровец. – Кто это тебя? – изображая сочувствие, промямлил он. –Да вот, твой свежий воздух подействовал, вреден он для меня, – злобно прошипел наш Слесарман, – подставил меня, сексот?

Виктор спрятал глаза: – Дело у меня было срочное. – И чем ты лучше христопродавцев, Виктор? И что у тебя с ворами за дела? – …Давай лучше я пошабрю за тебя. Тут немного осталось, а я свою плитку сделал...

Школяр понимал, что рано или поздно блатные бы его достали – и без помощи Виктора… Некоторое время наш герой даже гордился синяками и “желтяками”. Лицо довольно быстро пришло в норму. Рыжий встретился как-то на танцах, пробовал подленько шутить. И пропал на пару месяцев.

– Ты слышал, Рыжего замочили? – спросил Чаровец, внимательно разглядывая собеседника; стали понятны другие опасливые взгляды. – На улице нашли, говорят. – Некзачем мне его ловить, – рассердился Женичка, – бог не фраер, он с моими врагами разберется. – Ну в масть, в натуре… – в знак уважения Виктор продолжал «ботать по фене».

Только через полгода выяснилось, что Рыжий “прокололся” на каком-то деле. Он неудачно стоял “на стрёме”, “мусора” кого-то “замели”, вот и получил “перо в бок”.

Пролетел второй семестр, большая часть курса средней школы была преодолена. Надо было бы ехать в колхоз, но, по настоянию матери, отец выбил медицинскую справку: в связи с последствиями глубокого обморожения... С чувством неловкости Женичка оставил группу и отправился к родителям. Кое-какие процедуры пришлось-таки принять.

Жарким днем жизнь в поселке теплится разве что в магазине. Нехитрые поселковые развлечения – библиотека, кино. Появилась тележка с газированной водой, это целое событие. Иногда удается организовать волейбольный вечер. Можно побегать по заросшим мелколесьем балкам.

Мама шьет сыну рубашки, новые клеши. Она завела серьезный огород, откармливает поросенка, квасит на зиму помидоры, капусту. – На зиму окорока закоптим, – сообщает отец, все легче вас учить, обувать-одевать.

Приезжают немногочисленные студенты институтов, они чувствуют себя гораздо увереннее, страются общаться между собой. Учащиеся техникумов тушуются.

На танцах, и, особенно, после них, шансы уравниваются. Надо еще посмотреть, кто лучше смотрится, лучше ведет девушку. Надо еще оценить, кто вкуснее целует робкие губы и нежнее ласкает грудь. Здесь нужно другое образование.

Лето пролетает как один день; вот он, уже ставший привычным НЭМТ. Начинаются специальные предметы – теоретические основы электротехники (ТОЭ), технология металлов, детали машин и другие премудрости. Многие преподаватели из политеха. Они-то дело свое знают, так или иначе заставляют вникать. Это занудство не так интересно, как дискуссии, которые разворачиваются в “Литературной газете”.

Литературу преподает Марченко, молодой симпатичный преподаватель в очках – боксер, постоянно жующий спичку; сочинения Женички он выделяет. Историю ведет Костик; он цепко отслеживает марксистские премудрости. Кажется, он тоже ценит начитанность нашего героя. Английский преподает пылкий армянин Арам, не очень хорошо владеющий русским.

Совершенно беспомощно ведет теормех военный инвалид Куцко; в голове от его лекций остается мякина. Отвечая у доски, Женичка всем видом демонстрирует невоспроизводимость “сухого остатка”. Как ни странно, многие его поддерживают. Оказывается, можно создать вокруг преподавателя мнение.

Перед сопроматом все трепещут. Его читает Витковский – малосимпатичный, слегка косящий, невысокий и щуплый, средних лет. Такое впечатление, что его тексты и редкие шутки заучены еще до войны. (Начинаем тему: «Оси и валы». Девочки, не напишите «Осы и волы»!) Ходят слухи, что он принимал участие в расчете машин для великих ГЭС. Видно, что он неравнодушен к своей «материи».

Внешне лектор кажется погруженным в себя, что не мешает ему наблюдать за классом. Похоже, он замечает, что взгляд Женички обращен куда-то под парту. (С равным интересом он читает Бальзака и Шпанова; но не в состоянии осилить «Клима Самгина»: как можно так давить на читателя?)

Преподаватель поднимает его вопросом о моменте инерции. Школяр, к своему удивлению, кратко и точно (а значит красиво?) формулирует сложное понятие. Свой ответ Женичка запомнит на всю жизнь; кстати, а разве мы живем не по инерции? Витковский надолго оставляет в покое студента, и на экзамене спрашивает его очень благожелательно.

Приличных (по большинству предметов) учебников нет. Пышная и румяная, явно любующаяся собой, преподавательница ненавистных ТОЭ хорошо чувствует отношение ученика к предмету – вот оно, сосредоточие отцовского замысла! Мулова ставит ему «трояк», а школяр пересдавать не пошел, лишился стипендии.

Сдуру, стесняясь оценки, он срезает бритвой злополучную цифру с зачетки, и вписывает четверку. Что и обнаружилось на следующей сессии. Костик долго сверлил «фальшивомонетчика» взглядом, руки-крюки делали пассы над бумагами.

– Зачем это вы сделали?.. Кто это вас научил? – приступил к делу инквизитор. – Женичка прмямлил что-то в том духе, что это не экзаменационная ведомость, на стипендию не влияет, что он сам научился...

– Подделка документа! У вас большое будущее, юноша! Желаете исключения? Не так все просто… – После длительной паузы: – С кем вы живете? Так, зачетки Братишко, Бочарова и Шорохова ко мне, – обратился он к секретарше. Он не поленился сверить все с ведомостями. Исправления обнаружились у Братишко. Его призвали на правило.

Но тот и не думал тушеваться. – Да, я сделал глупость, а этот шибздик подсмотрел. – Он тяжело посмотрел на Женичку, и продолжил, нисколько не смутившись: – Приходится подрабатывать, учеба идет еще хуже… Перед стариками стыдно, они из последних сил выбиваются, а я с трояками да незачетами… Больше не повторится. Но, вы лучше меня знаете, Мирон Иринеевич, что преподаватели трояком наказывают за все – за опоздание, отсутствие конспекта, за разговоры. А как жить без стипендии?…

«Братишку» надо было наказывать в первую очередь, и строже. Костик сжал губы-ниточки, что на шкале его «психометра» соотвествовало буре эмоций: – Ну, ладно, обоим поставлю «на вид». И чтоб больше никогда и никому! – (Занятый своими невестами – на которых и шли деньги, Братишко вскоре простил Дилетанта.)

Родители тяжело вздохнули, но увеличили переводимую сумму. Наполеоновские планы школяра касались отечественных полуботинок. Единственная модель на весь город: вадратный носок не держал формы и быстро сминался, подметка, сделанная из микропорки, вылетала кусками. А в обувном магазинчике лежали чешские ботинки марки «Свит» (бывшие «Батя») – с аккуратными овальными носками, из добротной коричневой кожи, с крючками для шнуровки. Наш герой потратил на них денег вдвое больше, чем обычно – 250 рублей.

После этого, в течение двух недель, он старался прошмыгнуть в столовую в одиночку, и тратил на обед около рубля в день. Здесь уже знали его проблему и наливали борща до краев тарелки; хлеб, «бесплатный», лежал на столах. Он намазывал его такой же дармовой горчицей и старался набить желудок поплотнее. Утром, вечером – чай, хлеб.

Зато такая обувка вызывала уважение, она была единственной в техникуме. К ботинкам великолепно шел коричневый костюм Братишки и, таким образом, можно было произвести сногсшибательное впечатление на девочек.

Студенты из социалистических стран уже носили стильные, в трубочку пальто с широким поясом, узкие брюки, шляпы, необычной формы и кроя ботинки. Наши носят ватники, шинели – все защитного, серого или черного цвета. Коричневое, напоминающее шкаф полупальто («москвичка») – большая редкость, шиком считается прямого покроя синий плащ.

После истории с зачеткой наш герой прибавил прилежания: тренер Елькин беспощадно изгонял из «баскета» троечников. Невысокий ростом, преподаватель физики секцию он гонял до трех потов. (Когда-то играл за сборную крупного вуза.)

Тренировки проходят в приспособленном, низком и коротком спортивном зале. Пол цементный, душа нет, и баскетболисты вынуждены надевать одежду на грязное тело. По морозцу Женичка добегает до дому. Жил он теперь поближе к железной дороге; дом строила одинокая, невысокая и плотная, все еще крепкая казачка.

Работала она в столовой, зарабатывала немного. Строили, собственно, приглашаемые время от времени мужики, с которыми хозяйка расплачивалась, приносимой из столовой выпивкой и закуской, и, в основном, как можно было понять, собственной натурой.

Она занимала недостроенную комнатку при кухне; в этом случае дверь завешивалась одеялом. – Отдохни, я сбегаю к курям, корму задам, – можно было услышать после череды ничем не сдерживаемых вздохов и чмокающих звуков.

В другую маленькую комнату вселились молодожены; он, испытатель электровозов и она, секретарша в одном из цехов. После довольно долгого, тихого периода отсюда также часто доносились бравурные стоны. Все это никак не способствовало воздержанию.

Высокая, зрелая молодка понимала, что испытывает наш слушатель, и, похоже, была непрочь войти в его положение. В большой, уже отделанной комнате Женичка жил один, дожидаясь напарников (которые так и не появились). Но делить женщину с кем-то?

Чтобы успокоиться (как и после тренировки), он набирал под краном ведро холодной воды и в темноте, голый, выходил на улицу. Здесь он наскоро окатывался и растирался. Процесс имел один положительный эффект: ноги стали опухать позднее и длилось это сравнительно недолго, хотя пальцы беспокоили по-прежнему.

Елькин не стеснялся сводить команду со сборными городских вузов, НЭВЗа. В них уже по нескольку лет играли здоровые парни, с приличным дриблингом, разученными комбинациями. Они без усилий вытесняли, обходили 15-16-летних игроков и резвились на щите. Во втором тайме Елькин сам выходил на площадку. Несмотря на «свои 40», он обладал редкой выносливостью. В этом случае разница в счете была не столь ощутимой.

– Ты знаешь, как можешь играть с твоей резкостью, координацией? Не хуже меня, – сказал он Женичке при всех. – Джентельмена изображаешь, не выкладываешься.

С оглядкой на Уайльда, что-то такое наш герой воображал. И что-то не давало крайнему нападающему толкаться, прихватывать противника за руку или майку, выбивать из его рук мяч, лезть к кольцу по чужим ступням. Пошипев сквозь зубы, Елькин перевел Женичку во вторую команду. Этот состав мог тягаться только с техникумами, что оказалось неинтересно. Нет, волейбол был куда интеллигентнее.

Иногда играли в городском первенстве, на хорошо укатанных площадках Политеха. Сюда приходили болеть не техникумовские девчонки, а настоящие студентки, красивые девушки. Одна из них, высокая, с ярко выраженной славянской внешностью (синие глаза, короткая стрижка густых светлых волос, с мягкими чертами милого лица и спортивной фигурой – она сама играла) – пристально смотрела на нашего атлета, давая понять, что покорена его игрой: у него получалось все.

Ну кто я, техникумовская босота, казнился Женичка. В центр ехать – сорок минут, где взять время? Где взять деньги на ухаживание? Да и какое я для нее будущее? – учусь незнамо зачем, кем буду – непонятно. И он решил не подходить к ней, хотя она стояла в одиночестве, отогнав подружек. А вскоре в планы вмешался Анатоль.

Он сумел втянуть Женичку в заводской хор. Не помогли никакие отговорки насчет слабого слуха и сырого голоса. Репетиции проходили в техникумовском зале. Вела их Забродина, черноглазая, немолодая уже красавица с круглым лицом – высокая, статная, с гладкой прической из черных волос. Волевая, она репетиции вела с юмором, даже просто слушать ее было приятно.

Здесь же хорошо поставленным, хотя и несильным басом пел ее муж. Он был существенно ниже жены, седые волосы обрамляли лысину. Их союз, однако, казался прочным. Забродин мог фальцетом показать партии тенорам.

В хоре пели и совсем старики (у одного из них была роскошнейшая седая борода, привлекавшая внимание зрителей; вторым центром внимания, как шутил Забродин, была высокая черная путанница на голове Женички) и молодые инженеры и инженерши, и студенты. Строй заполнял почти весь портал сцены.

Поначалу наш бас фальшивил, краснел, затем научился петь с оглядкой на ноты, без больших ошибок, освоил партии репертуара. Они оказались по-своему красивыми, пение приносило не меньше удовольствия, чем рисование.

Выделились солисты, квартеты, дуэты. Начались систематические концерты, к которым за счет завода были пошиты: мужчинам – черные пиджаки (белые сорочки и галстуки – свои), женщинам – красные платья в пол, воротник-стойка.

Прошел районный смотр. В певучем донском крае было много сильных, практически профессиональных хоров, голоса лились как весенняя вода, душа у Дилетанта летела птицей. – Вас даже не пришлось разгонять, – сказала скупая на похвалы Забродина, – темп, ритм держали великолепно, звуковая масса была плотной. Спасибо за первое место.

Далее был конкурс в Ростове; казалось, что воздух зала – спресованная мелодия (иной раз Женичку пробирал озноб). Но комиссия отдала первое место профсоюзному хору «Энергетик». Там пел мало известный тенор. Великая песня «Однозвучно гермит колокольчик…» была исполнена с такой чарующей чистотой и чувством, хор вступал так мощно, что о призовых местах как-то уже и не думалось.

– Я узнала, что солист поет в постоянном составе городского собора, ему там зарплату платят, – с ядом в голосе заявила сидящему в унынии коллективу Забродина. – И, кроме него, есть еще несколько приглашеных из церковного хора. Подумать только, что в обкоме скажут. Это нечестно, будем писать протест.

Подписанная хористами бумага утонула где-то в инстанциях. В конце концов, второе место тоже неплохо. Репетиции продолжались по-прежнему.



Система была той же: сттипендия – без троек, приходилось усиленно заниматься. На лекциях Женичка уже не всегда читал романы. Иногда подстраховывая Анатоля, иногда для себя наш герой что-то записывал и многое, едва ли не досадуя, при этом запоминал.

При этом же, тут же, друзья всячески веселили друг друга. Они тушевались на перемене, которую группа проводила бурно – шум-гам, «куча-мала», старшие лапают девчонок. Идти вслед за ними? В бессильной злобе Женичка воссоздал эту вакханалию акварелью и тушью на бумаге. И она заслужила втрое место на местном конкурсе карикатуры.

«Парочку клоунов» Терпугов пытался разбить: – Что ты нашел в этом еврейчике? Смотри, как он изобразил нас – и мебель ломаем, и сдираловкой занимаемся. Заложил, Иуда. Это ж такой народ, продаст он тебя, как Братишку… – Что на мне можно заработать? – пересказал разговор Анатоль. – Да Женька сам тебе даст. Вон я без денег сидел сколько, он даже в ливень приходил. Это ж сколько грязи пришлось на ногах перетащить. Принесет маргарин, хлеб… Картошка моя, до сих пор жарим.

Иногда не было и картошки. В этих случаях вспоминали опыт военных лет и ели лук с постным маслом и хлебом. Так вместе и держались до денежного перевода. Друзей могли разделить только женщины.

Не науки, не случавшийся голод, были главной проблемой. Ею оставалось, выражаясь языком запрещенного Фрейда, либидо. Вот оно, божье наказание. Где тот гений, который опишет муки юношеской сексуальности? Как ее сдержать? Воистинну, решение этой проблемы (без проституток) стоит нескольких Нобелевских премий…

Анатолю стало легче, сразу и навсегда. Рыжему и конопатому другу ответила взаимностью белокурая и голубоглазая крановщица Клава. На такое везение Женичка не расчитывал – по робости, и потому, что ему нравились многие.

Но на главном променаде наш герой все чаще замечает выразительный взгляд зрелой и знойной брюнетки, двигающейся обычно в сопровождении гораздо менее заметной подруги. Взоры ее становятся все более жгучими. Надо бы остановить парочку, завести разговор, но Женичка не может заставить себя действовать.

Наконец, она останавливает бегущего в техникум школяра: – Все мимо и мимо? Так трудно сказать “здрасте”? От счастья убежишь, парень. – Подруга отходит в сторону. Женичку берет отопропь, он не может вымолвить ни слова, усиленно краснеет и потеет. – А, ты, вижу, совсем птенчик … Ну, ладно, вот адрес. Придешь в восемь. Зайдешь, когда на лестнице тихо будет.

Прянные духи, серый костюм, платок – красной с черным. Школяр представляет, к какому кругу принадлежит красавица, но не прийти не может. Дверь не заперта, Жанна сидит на диване. Вполне обычная квартира в соцгороде с плюшевыми занавесками, скатертями (все красное), ковриками с оленями над кроватью и слониками на комоде.

– Иди сюда… садись. – Ее слегка трясет, она упирается лбом в торчащую ключицу нашего героя. Женичка гладит ей плечи, грудь… – Ну-ну, не так быстро. А ты и в самом деле рафинад. Что губы, что руки… Не все сразу… И так хорошо. Весь халат истерзал. Давай чаю попьем... давно торт ел? Знаю я вас, нищету общежитскую. Давай, ешь, слаще будешь.

Угар какой-то… Через день-два Женичка встречается с брюнеткой; разрешается все, кроме «главного». И хотя в ее манерах проскальзывает вульгарность, а в речи – слова из блатного лексикона, он все чаще и все больше теряет голову. Его «артиллерийская система» расшатана, он все чаще стирает белье... Он уже боится этого главного.

Каждый раз меры предосторожности принимаются серьезные. Занавеси постоянно задернуты,  уходит он в темноте, школяр проверяет, нет ли слежки. Тем не менее, блатные на променаде тонко улыбаются. Почему-то кажется: они дают понять, что он – свой.

– Очень хотелось быть у тебя первой… Но не могу. Не спрашивай…

Подруга по страшному секрету сообщает, что брюнетка – любовница самого N, который «в законе» и «держит общак». – Узнает – калеками сделает, а то и убьет. Вы бы подумали, дети. Жанна должна раньше тебя это понять. Заканчивайте.

Последняя встреча происходит на улице, под прикрытием зелени: – Прощай, мой мальчик. С тобой, как в роднике искупалась. Спасибо, что подарил любовь… И хорошо, что все так кончается. Одна ведь слава, что я за “самим”. Пока дело организует, пока обмывает... да на малине, хмырь болотный, дешевку-шалаву не упустит… Никто тебя не тронет, я здесь хозяйка. А ты про меня забудь, – ее черные зрачки прожигают до затылка.

Женичке становится легче. Придя домой, он чувствует в душе абсолютную пустоту. Через несколько дней вернулось обычное восприятие мира… Видел он Жанну крайне редко, затем она вовсе исчезла.

Все обошлось. Если не считать, что какие-то молодые щипачи вытащили в искуссно организованной давке у касс летнего кинотеатра бумажник. Основное его содержание составляли членские книжки разных “добровольных” обществ, по которым каждый месяц вносились копеечные взносы (впрочем, и они раздражали). Документы вскоре подбросили…

На сессии не повезло с высшей математикой. Ее вела высокая и грудастая, малосимпатичная Фонберг. Она требовала хорошего понимания абстрактного предмета. – Вы, юноша, можете и должны, обязаны, – Фаина Яковлевна это подчеркнула, – знать мой предмет на «отлично». Я не имею права натягивать вам (опять подчеркнула) оценку. (И влепила в зачетку «трояк».) Можете придти пересдать.

Впервые пришлось вызубрить предмет настолько, чтобы не пользоваться шпаргалкой. Можешь ведь, ленивец… После некоторых колебаний Фонберг поставила четверку. – Могла бы натянуть вам «отл», но не буду. Видите, что ничего лишнего я не требую. – Знаете, Фаина Яковлевна, теперь мне ваш предмет понравился. Я даже чувствую его красоту, – Женичка не лукавил, он удивлялся собственным способностям и чувствам.

Теперь пятерок было больше; было не так стыдно перед родителями и сокурсниками. Практика второго года была станочной. Сверлильный, строгальный, фрезерный станки, несложные задания. На токарном делали контрольную работу: двадцать калибров-пробок, диаметр которых должен был выдержан с точностью до ±0,02 мм.

Все очень острожно, долго подбирались к желанному показателю. Особенно жалко было девчонок. Использовались различные напильники, мелкие наждачные шкурки – вплоть до стеклянной; поверхность полировалась на больших оборатах мелом и вполне заменяла зеркало.

Станочек был приличный. Женичка прошел все стадии, характерные для новичка – забыл ключ в шпинделе, чуть не сжег (не смазал) центр задней бабки: он просто не слышал визг перегретого металла, хорошо, что вовремя прибежал мастер. Не матюкался.

Вылизывать калибр было скучно. С нескольких проб он научился ловить нужный диаметр – не столько на нониусе поперечного суппорта (деления давали ориентир), сколько шестым чувством, и только чистовым резцом. Несколько цилиндров, конечно, пришлось выбросить. Все остальные, хотя и не отличались зеркальным блеском, находились в размерном поле.

Мастер с недоумением осмотрел продукцию, пощелкал микрометром. Зрители с нетерпением ожидали, что все полетит в урну. – На чертеже указан допуск, но не указан класс чистоты, – предупреждая мастера, заявил наш Токаревич. – А что, мужики, он прав. Да и резцом попасть в допуск сумел. Он додумался, а вы полируйте, как заведено. Зачтено, можешь гулять.

«Мужики» перегянулись. – Вот ведь народ, газа хитрющие, руки загребущие, – констатировал Бакланов, обнажив щелястые крупные зубы, – и тут словчил… И как ты попадаешь? – Сам не знаю, – наш виртуоз подумал, – глаза завидущие, на шестом калибре я уже видел – уложусь, или нет. – Расскажи это своей бабушке. – Честно, ребята. Чувство какое-то. Можно микрометром не проверять. – Смотри, врет как складно... А ну покажи.

Пришлось показать, болельщики качали головами. – Ну, если я сомневался, сразу отрезал испорченный палец. Чего жалеть, пруток, сталь сырая, время дороже. Все равно выбрасывать, верно? Вместе с вашими, шлифованными… Вот такое чувство меры, ребята, развивается хоть мерь, хоть режь…

Да, его калибры не были красивы. Для чего стараться? На несколько секунд, минут? Он испытывал гораздо большее удовольствие от того, что крутым виражом обошел эту проблему. Вот где наслаждение. Свободное время есть куда потратить.



Техникум снова ждал колхоз, где-то в низовьях Донца, их вывезли на кукурузу. Двухметровые стебли, на которых надо было обламывать нижние початки – вызреть они явно не успевали. Движение по полю оставляло впечатление бесконечного тупика. Изматывающая жара, хочется пить и пить, но воды нет. То, что надо было скашивать на силос, обливаясь потом, спасали подростки. Выносливости нашему герою (и не только ему) никак нехватает. Дикие нормы, которые выполняли очень немногие взрослые. Он чувствовал себя грязным, жалким животным.

Короткий обеденный отдых… Гораздо интереснее было наблюдать, как несколько рано созревших местных казачек вешались на двух (на всю бригаду) мужиков – молодых, не отслуживших еще в армии станичников. Иногда одного их них, повзрослее (у него пальцы на руке наполовину отсутствовали), удавалось уговорить, и парочка удалялась в заросли. Вскоре они возвращались – парень с равнодушным видом, девахи – с травиной, которой они оглаживали или щекотали мускулистый, загорелый торс. Воспаленное воображение Женички восполняло недостатающие картины.

“Учащиеся” ночевали в каком-то доме, чуть ли не вповалку (девушки отдельно). Неимоверная духота, не позволявшая закрыть двери и окна; огромные комары, жалящие чуть ли не до кости. Спасаясь от них, Женичка забирался в стог. Но и здесь выбор был небольшой: или, закрывшись сеном, умираешь от духоты, или – если оставляешь небольшую отдушину – отдаешься на съедение тварям.

Выспаться было невозможно. В один из дождливых дней Женичка с “коллегой”, таким же слабаком, по дороге на поле свалились в траву отдохнуть, и тут же отключились. Растолкал их какой-то колхозник. По случаю поимки дезиртиров бригадир произнес довольно складную речь – о воинских примерах героизма и трудностях мирного времени, долге, чести и пр., пр.

Было стыдно, оправдываться не хотелось. – Сиди на месте, – приказал наш герой напарнику, когда группа кучно двинулась на обед. – А вы чего? – заметил обожженный до черноты солнцем казак – А мы не заработали на еду, – скромно и, главное, равнодушно заметил школяр.

– Лады, ребяты, – забеспокоился бригадир, – плюнуть и растереть. И сами не знаем, куды такую прорву сеяли. Сгноим ведь, все едино. Да и вам, городским, не по зубам наше дело. Так что неча тут голодовку объявлять.

– Сколько можно ваш борщ хлебать, – возмутился мелкий напарник, – обойдемся без него. Обходимся ведь без постелей, без книг и кино. – Ну, я борщ хучь три раза на день исть готов, – заявил чубато-усатый. – Я скажу, шоб вам оставили расход.

Школяры сидели и молчали. Проснулся старый, военного времени “терпеж”, обойтись без еды было не так уж трудно. К ужину, неслыханное дело, объявили десерт – вишни. Тут дезертиры постыдно сдались…

Стол стал разнообразнее, стали возить в баню. Кое-как вытерпели еще две недели. Оказалось, что их труд кто-то учитывает. На дорогу выдали смешные деньги, по банке сметаны и караваю хлеба. Женичка купил самый дешевый билет на пароходик и почти двое суток плыл вверх по Донцу.

Под утро, когда на верхней палубе одолевала сырость, он сбегал к основанию дымящей трубы. Здесь было так жарко, что через полчаса становилось невмоготу. После этого можно было, остывая, часок подремать на лавках палубы. Впрочем, выспаться можно было и днем. Сметана и хлеб были съедены очень быстро, пришлось терпеть снова.

Вот, наконец, и “Пристань Богдановка”. Отсюда пешком до поселка полчаса ходу. Горит огнями в вечерней степи невзрачный причал для строителей коммунизма. А вот и родители, хлопотливая, ничуть не постаревшая мать, отец, на минуту отвлекшийся от многочисленных газет. Сестра, вешающаяся с визгом на шею, тяжелая девица стала...

На районной спартакиаде блистает одноклассник Лешка Сизов; один у мамы-одиночки, он так и не смог куда-нибудь поступить. Хорошо сложенный, загорелый, он и спринт бегает, и вратарем стоит. Вместе с Лешкой Женичка сколачивает волейбольную команду, которая выигрывает какое-то сельскохозяйственное первенство.

Наш атлет раздобывает в библиотеке книгу о бальных танцах, и под радиолу, в одиночку, разучивает некоторые из них. На “вечере отдыха” Женичка после долгих, до испарины вибраций приглашает к медленному фокстроту Веру, на которую давно уже засматривался. Она – швея, работает в ателье. Лицо с синими глазами – мелкой, но приятной лепки, изящный нос с легкой горбинкой. Завершают общую картину высветленные волосы. Они у нее пышные и подчеркивают случайную аристократичность черт.

Верочка не чинясь восприняла приближение очень молодого человека, который или молчал, или мямлил. Ужасаясь собственной наглости, он проводил ее к общежитию. Она изредка что-то спрашивала. Он что-то отвечал. Скупо рассказала о матери в каком-то другом, забытом богом донском поселке, о скучной работе.

Намекнув, что ей за двадцать, задумчиво согласилась на встречу. Юноша едва дождался условленного, вечернего часа следующего дня. Сидели за столом в комнате общежития. Руки соединяли их все ближе и теснее, они занялись поцелуями, основательно, их температура поднималась. – Я не такая быстрая, – сказала Верочка. – Давно на тебя гляжу, знала, что когда-нибудь ты придешь…

Так продолжалось два вечера. Ее соседка по комнате, высокая, хорошо сложенная девица с фальшивой косой, оставляла их одних. Женичка осваивал заповедные территории ее тела. Настал, наконец, час, когда Верочка сказала: – Конечно, мы не пара, но так просто я тебя не отпущу… Сласть одна, а не губы.

Она спокойно разделась, легла на застеленную кровать. Женичка остолбенел. Нагота была прекрасна и естественна, у нее была красивая грудь, фигура зрелой девушки. – Чего ты ждешь? Стесняешься? Вот ребенок… Потуши свет.

Трясущимися руками школяр сбросил с себя нехитрый гардероб. Волнение лишало его сил. – Ну успокойся, не трясись… полежи. (Она легко гладила его тело.) Какой ты худенький. Избегался в Новочеркасске? Одна видимость, что мужчина… Запомни меня, я ведь первая?.. И я запомню, потому, что надежд никаких… Какая у тебя кожа. Руки нежные, горячие… а ноги ледяные…

Наш мужчина вернулся домой после трех ночи. Зацепившись одним концом за ворот, с его шеи свисал белый шарфик. Вероятно, он говорил больше, чем растерянный вид его владельца. – Что, нагулялся до упора? – тяжело спросил отец, нервно расхаживавший по кухне. – Хоть бы о матери, или о моей репутации подумал.

– Да ты знаешь, кто она? – вступила на высокой ноте мать. Женичка только удивился, как четко работает сарафанная почта в поселке. – У нее же любовник был! Не могла птенца пропустить мимо! Тебе же только 16 стукнуло! Я запрещаю тебе!..

Школяр отмалчивался, слова кружились вокруг него, как пылинки. Притомившись, родители ушли спать, пригрозив продолжить разговор утром. И оно было. С тем же результатом. Он ощущал себя вошедшим в извечный и бесконечный океан, сердце его разрывалось от благодарности к Женщине. Над океаном вставало маленькое солнце.

Встречи продолжались, поселок жужжал, кормясь свежими новостями. Любовники уходили в степь, вечернее освещение далеких улиц позволяло разглядеть облюбованный ими большой плоский камень. Он нагревался за день и был достаточно гостеприимен. Здесь Женичка особенно свирепствовал.

Тем проникновеннее были его излияния. – Если ты будешь писать мне, никого у меня не будет, – твердо сказала она. Женичка, едва ли не плакал, прощаясь, душа плыла медузой. Видя его состояние, родители притихли…

Вернувшись в Новочеркасск, он почувствовал себя совсем взрослым. Поселился близко к техникуму, в многоэтажном доме. Квартира была коммунальной, но малонаселенной. В одной комнате жила редко выглядывавшая в коридор пожилая супружеская пара.

Во второй, вытянутой пеналом – незамужняя казачка лет тридцати сдавала две койки студентам. Спать ложилась, потушив свет, на высокую кровать, “отгороженную” обеденным столом. Напарник нашего героя, деревенский парнишка с головой-репкой, носил сильнейшие очки. Женичка видел кое-что, но перед глазами стояла Верочка.

Иное дело, когда темноокая смуглая, высокая хозяйка пригласила к себе щуплого ухажера. Сидя за столом, они долго перебрасывались пустоватыми фразами, пока подслушивающий не отключился. Проснулся он от специфических звуков, процесс благополучно завершался под сдавленные вздохи.

– Раньше, бывало, перебирала вашего брата, как хотела, – «оправдалась» утром хозяйка. – Приду на свидание, а чем-то не понравился парень – уши, например, большие – поворачиваюсь и ухожу. Без слов. А теперь зазвать надо, бутылку поставить. А что в нем есть? Чем он лучше тебя?

Женичка сделал непонимающие глаза… Хозяйка теперь держалась строго, выговаривая “сосунками” за малейший беспорядок. Наш Вертер отправлял Верочке проникновенные тексты, изредка получая в ответ короткие, вполне прозаические послания. Девчонки быстро разгадали его состояние и не очень докучали.

Занятия шли своим чередом, надо было хоть как тянуться. Вернувшись в комнату, школяр подолгу лежал, вспоминая сладостные минуты. Едва дождавшись ноябрьских праздников, Женичка устремился в поселок. Ничто не могло удержать теперь влюбленных. Как и раньше, они не предохранялись, юноша нисколько не задумывался о таких мелочах, вспышки рвались в его пустом черепе.

Родители высказывались сдержанно, оказывается, за них все это время работало “общественное мнение” поселка. В ласковом шепоте Верочки появились новые ноты: – Не дадут нам жить, любовь моя, – спокойно сказала она, – съедят меня. Твои письма весь поселок пересказывает. Почтальонша не удержалась, прочла. Я взрослая, опытная, а… – Получу направление и уедем, – не веря сам себе, произнес Женичка. Что он мог ей обещать? Нищенскую зарплату, ту же койку в общежитии. – Какой смысл? Дергаться с место на место, – разгадала она его мысли. – Подумай хорошенько.

Вернувшись в Новочеркасск, Женичка и так, и этак, раз за разом перелопачивал обстоятельства... Выхода не было. Пять лет разницы… Рядом с родителями? Работать элктриком? Услужливый мозг вспоминал Верочкины просторечия и невинные бестактности. Когда они соединятся? И что, он будет висеть у нее на шее до армии, а потом и после – пока не станет на ноги?

Ее письма стали совсем редкими, сухими. Наверное, у нее кто-то есть… Здоровенный мужик… Картины ее измены, рождались ежеминутно бушующим воображением, они выжигали все воспоминания. “Твоя” сделала аборт, вскоре с удовлетворением сообщила мама, весь поселок об этом треплется. Он мог стать отцом? Даже странно. Однажды проснувшись, Женичка почувствовал себя звонким и пустым, как кислородный баллон с вывинченным клапаном. Долгое сиденье над столом родило письмо, смысл которого повторялся в истории тысячи раз. (“Я очень тебя люблю, но все против нас, покоримся обстоятельствам”.) Она ходит с “одним”, обрадовала мама, вся в хлопотах, делах. В душе ширился вакуум.

Она уже замужем… К счастью, наваливались все новые и новые предметы. Чего стоили одни только “Электрические машины”, студиозов пугали диаграммой состояния “железо-углерод”. Началось курсовое проектирование. Хорошо, что ушлые “старики” сумели проникнуть в методфонд и добыть ранее сделанные работы. Наш школяр смог сделать расчеты и чертежи электромагнитной муфты по аналогии.

Имея рабочие разряды, некоторые ребята, в том числе и сильно подросший Швец, устраивались на каникулы или на время практики в цехи. Им было нелегко, но они зарабатывали деньги. (Если б меня влекло к железу…) Учителя меньше с них требовали, а Швецу и вовсе ставили пятерки по инерции.

 Пахать по вечерам? В ночь? А когда петь-танцевать, в библиотеке сидеть? Как и многие, Женичка зачитывался скандальным “Не хлебом единым”. Дудинцев откровенно избегал (или не достигал?) “художественности”. И все-таки (впервые?) изобретательский процесс был увиден “изнутри”, в деталях, убедительно, он увлекал, выраставший на этом драматизм был естественным. Идея литьевой машины была красивой, технология рождала человеческие чувства. Это поражало. Как и другое: система, рожденная для ускоренной индустриализации страны, благодаря какой-то логике, работала против себя. И это была не простая инерция. Вот за что Дудинцева били!

Теперь на завод наш вольноопределяющийся смотрел немного наче. В сборочном цехе стояли новые модели электровозов, их корпуса были неинтересными, нединамичными. По отчетам эти недостроенные локомотивы числились уже сданными в обкатку.

Стройная политэкономия, которую они слушали, не желала воплощаться в железный ритм конвейера. Всемогущее планирование оказывалось не всесильным. Несмотря на постоянные авралы, отчеты в цехах закрывался по принципу “два в уме”. Споры о “повременке” и “сделке”, оказывается, не имели смысла; ни та, ни другая схема оплаты труда ничего не гарантировала.

Хмурые слесари, станочники охотно, щедро матерились сквозь зубы: – Эти шкуры из ПРБ (планово-распределительного бюро). Жмут из нас суки все соки. Дохнуть некогда. – Вечно суетящиеся люди могли ненароком, а под настроение и умышленно зашибить студента, озабоченного только тем, чтобы пополнить отчет бумагами. Не кончались разговоры о предельных суммах заработка, “срезанных” нарядах. Ничего себе “социалистическое производство”! Ничего себе “рабочее государство”!

Группа практикантов ходила знакомиться с уникальным разметчиком, Героем труда. Он без шаблона кернил рог пламегасительной камеры. Слегка прищурившись, движения его были отточенными. Глаз – алмаз, красиво… Очень редко останавливался, смотрел одну-две секунды на (обозначенный для сверловки) центр и иногда деталь летела в брак. Производительность труда была бешенной, но радости на его лице не было заметно.

– Нормировщики ко мне не подоходят, – сообщил Герой, – в (технологические) карты мой прием не запишешь, запрещать нет смысла. – Как платят? – заторопился наш студент. – Сверху среднего мало что можно вырвать… Отдыхаю больше.

Статистика, публикуемая в газетах, была хорошей, но в “народном хозяйстве” не было спокойно: о преодолении трудностей постоянно, навязчиво талдычили по радио, на собраниях.

Это был какой-то своеобразный культ, клин вышибался клином. Слесарь Напильников, например, с семьей жил в маленькой комнате и успешно выполнял производственные задания на своем месте; но он поступил на вечернее отделение института; стало еще труднее, он не сдавался (а что с квартирой-то?). Все у Директоряна в «Гастрономе» получалось, но он уехал на Дальний Восток, чтобы поднять отстающий завод; Фрезерович оставил свой винсовхоз, бригаду, и на Севере начал сажать кукурузу. И т. д., и т. п.

 Трудно было техникам, среднее специальное образование считалось почти неприличным. Мастера, технологи, нормировщики и другие “сержанты”, без которых все производство встало бы, вынуждены были грызть гранит ненужного им высшего (заочного или вечернего) образования, чтобы через несколько лет получить более или менее приличную зарплату. Многие уходили в рабочие, где, по крайней мере, можно было “драть глотку”, требуя свои деньги.

Несмотря на заводские прорехи, рабочих (как и студентов) постоянно бросали на поля. По нему двигались чуть ли не бегом, оставляя следы тяпки в полуметре друг от друга. Соответственно, в бригадной землянке их ждали хлеб, зеленый лук и… молоко. Сочетание этих продуктов давало совершенно закономерные результаты.

Впрочем, и после этого, и четырехчасового возвращения пешком, Женичка находил в себе силы сыграть несколько партий в волейбол. Он перестал расти, был все еще очень худ. В тоже время прыжок позволял ему вылетать “с глазами”, а то и “с головой” над сеткой, играть в нападении.



Как они любили эту игру! Сколько было разговоров вокруг приемов, манеры игры мастеров! Особо ценилась безошибочная реакция, эффектная защита. Падали на “круглую” спину, скатываясь, старались брать любой, самый сильный мяч на пальцы, отдавать при этом точный пас под удар. Команда играла в городском первенстве (учебных заведений), иногда вызывая удивление вузовцев.

 И она проигрывала. Бакланов, капитан, был парень заводной, но тяжеловатый в соображении, советы до него доходили поздно. Тогда наш игрок слил свои размышления в статью, собственноручно напечатал ее на машинке. (Если б он знал, куда приведет его первый опыт.) И, пользуясь своей должностью редактора стенгазеты, занял четыре колонки. Это было полное драматизма описание-репортаж с комментариями. – Ну, ты меня разуделал, – незлобиво заметил капитан, – хоть подавай в отставку.

Статью ходили читать группками. Особенно приятны были высокие оценки девочек: – Видно не зря ты романы читаешь. Сдалась тебе эта электротехника… Пиши рассказы. Или взялся бы нашу команду тренировать.

И Женичка, вот Дилетант, взялся. И, в общем, получалось. Трудное это дело – отвлекаться от их форм… Были и умные, и симпатичные девицы, с хорошими данными, знающие себе цену. Похоже, кроме спорта они ждали чего-то еще. Но где найти лучшую?

Больше их всех привлекала официантка из заводской столовой; она была выше его самого, отличалась пропорциональной, зрелой фигурой. Когда красивой женщины много – это хорошо… Но не меньше нравилась сокурсница, обладавшая, при небольшом росте, необыкновенно длинными и красивыми ногами. А тихая красота заводской инженерши Березкиной, которая привлекала многих? (Она позволила школяру поцелуй на лестничной площадке.) До чего талантлив народ, рождающий таких девушек…

Женичка оставался в положении Буриданова осла, вызывая насмешки Анатоля. Нельзя было даже обозначить симпатии – команда рассыплется. Волейболистки не стеснялись прокомментировать тупое непонимание тренером важнейшего условия спортивных успехов. Вот она, инерция... Наконец его внимание привлекла неспортивная, невысокая черненькая Виктория, с очень своеобразным смуглым лицом. Но почему?!



Дилетанта включили в бригаду по оформлению аудиторий. Рукодил ею высокий спортивный Борис Кудряшов, проучившийся два курса в художественном училище.

– И чего ты ушел оттуда? – изумился Женичка. – Я бы хоть сейчас на твое место. – А что меня ждало, – ответствовал тот, – в институт мне не пробиться: конкурс, блатники. А потом… Знаешь, сколько получает преподаватель ИЗО в школе? 400-500 рублей. Да еще загонят в медвежий угол. А оформиловкой можно везде заниматься. …И у тебя получается, смотри – уже навыки работы маслом…

Это говорилось о плакате, изображавшем конвертер с бушующим внутри металлом. Гуашь мягко ложилась на ватман, густой мазок светился, жил своей жизнью, огонь гудел, отзываясь где-то в грудной клетке, предостережения Бориса теряли значение. С одной стороны. С другой – получалось, что учиться придется без помощи родителей. Возможно ли это? А что потом? Где эти “все дороги, все пути”? Которые всем открыты?

Прикинув эти варианты на первом часу лекции, наш мыслитель уходил со второго на волейбольную площадку, которая располагалась под окнами аудитории, и резался в свое удовольствие с такими же беглецами и со случайными любителями.

 Его уже не трогали. Даже когда его опознал преподаватель (“А не наш ли студент развлекается?..”), кто-то соврал, что у него скоро ответственная игра.

Третий курс снова венчал колхоз. Виктория уехала в июле, а школяр на этот раз попал на вторую смену – уборку зерна. Сказались гулянки, стало невмоготу, когда смену бросили в ночную. Под электрической лампой гремела веялка. Наш старатель с трудом выдерживал беготню с носилками. До четырех утра он держался, потом упал на теплую кучу и уснул. Его с трудом растолкали через двадцать минут.

– Ты чего разлегся, – склонился над ним заведующий током. – Ты для чего сюда, мудило, приехал, спать? Мы кровь мешками проливали, чтобы такие как вы, могли мирно трудиться…

– Да не приехал я, привезли меня, – взвыл Женичка. – Где ваши чертовы зернопогрузчики? Почему мы, пацаны, должны расплачиваться за вашего пьяного механика? Почему нарушаете?! Завели ночную смену для несовершенолетних, так сделайте ее короче! А вы заставляете девчонок таскать тяжести! – Ишь ты, чего знает! У нас закон – тайга, медведь – прокурор! – Да пойду я спать и никто мне не медведь! – Иди, иди, пусть девки за тебя пупок рвут!

Кое-как он выдержал до шести, потом пришла замена… На следующую ночь конвейер заработал. К току подъехала легковушка, из нее выскочил молодой человек явно родственной наружности. Он отвел нашего саботажника в сторонку: – Давай знакомиться, своя своих познаша, Тальков я… Ты чего на нас навлекаешь? – КЗОТ изучаем, а на практике людей уродуем, – Женичка не хотел принимать свойский тон. – Так надо, здесь людей воспитываем, закаляем. Надо уметь «через не могу», – поделился высокой идеей инструктор. – А кто за инвалидность отвечать будет, если что? У меня мышцы живота который день болят!… Воспитывал бы личным примером, узнал бы почем героизм! – Да мне знаешь, во скольких местах еще надо побывать! Собрать сведения, поддержать ребят. А ты бы с девчонками меньше зажимался. Вот бы и не болело. – Вот ты и навлекаешь на наших. Ведь скажут: раскатывает на машине, бумажки собирает, речи толкает. Устроилась еврейская морда. Подумал бы об этом. – По секрету скажу, мне уже плевать, что внизу скажут, – инструктор располагающе улыбнулся, доверяя школяру аппаратные хитрости, – мне теперь важнее, как мое начальство посмотрит. Я уже пошел по лесенке. – И, думаешь, далеко пустят с твоей подправленной фамилией? – Инструктор в ответ улыбнулся, еще более тонко: – Ну, ладно, мне пора. – Так я тебя предупредил, Тальков-Таль, мне к врачу надо. Не в девочках дело. – Ну и съезди в станицу.

На другой день бригадир был ничуть не ласковее. – Температуры нет? Вот и горбаться. А машины у меня для тебя нет. Все в степу, на элеватор занаряжены.

В бессильной злобе Женичка отправился на “стойбище”. Поразмышляв, он собрал скудные монатки, и, предупредив ребят, сел на попутку. …Вот и поселок. На второй день встретилась Верочка, хмуро кивнула головой…

– Ты, может, чего подхватил? – всполошилась мать. – У нас в поселке таких врачей нет. – Да вроде не с чего. Мне, скорее, к хирургу надо. – Бывает, заражаются и другим путем.

Местная, хорошая знакомая семьи, врачиха поинтересовалась, нет ли выделений и других симптомов. Не осматривая, дала направление к хирургу. В Каменске старый специалист недолго щупал низ живота, потом вонзил в него палец, подвигал им, попробовал с другой стороны. Женичка подскочил от неожиданности и неприятного ощущения.

– У вас растяжение паховых колец. Неприятно, но жить можно. – А работать? Я ведь в колхозе, от техникума. – Сбежали, значит? – Так мне что, до полной грыжи надо было надрываться? – Да кто сейчас смотрит на эти тонкости. На операцию не лег, значит, здоров. Вон сколько народу с сорванной поясницей ходит, и ничего.

Женичка тупо смотрел на старика. Тот изучал его настроение, явно не испытывая никакого сочувствия: – Скажут, что по знакомству освободил. Или заплатили… Ну, ладно, вот тебе справка. Был на приеме, рекомендован легкий труд. Мой тебе совет. Не хочешь неприятностей, езжай обратно.

Отец пристроил сына на попутный грузовик, довольно быстро наш симулянт вернулся в бригаду. Группа встретила его хохотом. – Ну, ты чудак, зачем вернулся? Ночные смены ведь кончились, а днем тебе неинтересно. – Нет мне жизни без вас, ребята, а без девочек – тем бо-о-лее...

Бригадир хмуро посмотрел на справку с диагнозом: – Я сам могу такие бумажки писать. Нет у меня такой работы. Езжай домой, со своими разбирайся.

За время разъездов боль успокоилась. Школяр включился в трудовой процесс, по возможности избегая перегрузок. Вскоре он почувствал себя вполне прилично. А затем кончилась и страда. Месяц он провел в Волгодонске, затем вернулся в Новочеркасск.

Там его ждало разбирательство в комитете комсомола: покинул уборочный фронт, проявил малодушие, сомнительная справка и пр. Женичку удостоили краткого допроса. Леонова, одна из зрелых комитетских девиц попросила описать болезнь. Подследственный вспылил: – Вы бы спросили, как оберегают в колхозе будущих матерей. И если вас интересуют мои подробности, я расскажу вам отдельно, на досуге (не удержался от гадости, герой).

Спас его Анатоль, член комитета. Смысл его выступления свелся к тому, что болеть у нас не запрещено, а производству нужны здоровые специалисты. И они должны уметь организовать труд. Кроме того, была какая-никакая, а справка.



Право, жить стало мягче, стало жить теплее. Бакланов, член партии, указывая глазами на портрет Сталина, сказал: – Слыхал об усатом? – ? – Наворотил дел. Готовится пересмотр его роли. – ? – Ты что, ничего не слышал о лагерях? – Концлагерях, немецких? – Ну, ты теленок. Советских. Знаешь сколько народу погибло? Миллионы…

Женичка вспомнил, что ему говорили ребята из Богдановки. Встали всплывать в памяти осторожные и не очень понятные разговоры родителей, зубодробительные обороты в учебниках, в газетах, проработки на собраниях. Ненависть, ненависть… Его это как-то не касалось… Как же так? Победившая фашистов страна – и не права?

Вскоре комсомольцам зачитали закрытое письмо ЦК. Ну, если партия такое позволяла… И мы еще учим весь мир? С такой-то рожей? …Прошло еще немного времени, и Костик, блестя глазами, стал публично вспоминать о своем противостоянии “культу”. Нашлись и другие, “поднимавшие голос”.

Впрочем, гайки особенно не отпускали, устроили “Персональное дело комсомолки Х, сожительствовавшей с Р”. – Что вы что, ребята, лезете в личную жизнь человека? – пробовал образумить членов комитета Анатоль. – Она несовершеннолетняя. Пусть выходит замуж, никому дела не будет, с кем она спит. Речь идет о моральном облике члена ВЛКСМ, – “разъяснила момент” Леонова.

Явка была обязательной, да и интерес к “клубничке” оказался сильным, актовый зал был забит до отказа. Слушатели покрывались испариной. Пышненькая, голубоглазая, золотистоволосая, давно созревшая для интима “обвиняемая”, и допрашивающая ее “тройка” сидели на сцене. Инженер Р, певший одно время в хоре, побоялся придти защищать свою любовницу. Это было противно.

 Процесс захватил Женичку, пришлось закрыть прихваченную с собой, как обычно, книгу. Допрос свелся к сакраментальному “сколько раз и как это происходило”. Х держалась спокойно: на главный вопрос она спокойно ответила, что «сожительства» не отрицает, что доверилось взрослому мужчине, потому что любила, а подробности не имеют никакого значения.

Уходя со сцены, Х взглядом выделила Женичку и Викторию: вы-то незамужем, но все знают, в каких вы отношениях, могли бы и вступиться. Но после аборта Верочки наш любовник долго не мог решиться на «это» по-настоящему. Конечно, он, как и все другие, трусливо промолчал на судилище. Оно окончилось решением «объявить выговор», нашлось слово и для инженера Р – обратить внимание комсомольской организации завода, и прочая дребедень.

Вступаться… Можно было понять всех, особенно тех, кто учился на четвертом курсе. Впереди были госэкзамены и диплом. Ни одна парочка не знала, что взбредет в голову партийной организации, от всего этого хотелось куда-то скрыться…

Заодно от карьеры техника... В одной из случайных компаний оказался приехавший на побывку вербованый на Омский нефтехимический завод. По его рассказам, там рабочим-строителям платили 1600 рублей. Это было как сказка, почти в три раза больше того, что могли дать нашему герою в начале службы.

Стройку, по рассказу, снабжали по первой категории: следовало описание изобилия. Можно было сравнить с Доном. Товары исчезали с прилавков. Собравшись купить обувь, Женичка не обнаружил любимых чешских ботинок. Но не было и советских. Поразмышляв, наш искатель написал заявление с просьбой направить его в Омск, на молодежную стройку, и отнес бумагу в городской комитет комсомола.



Гладко прокатились последние экзамены, началась раздача тем дипломного проектирования. Темы были умозрительные, повторявшиеся, очевидно, из года в год: спроектировать цех по производству какого-то аппарата, рассчитать технологические режимы, обсчитать экономику «предприятия». Женичке достался командоконтроллер (основной, управляющий движением аппарат электровоза).

Текст содрать было неоткуда, но школяра это не встревожило. В то время как его сокурсники рыли литературу, документацию на заводе, он безмятежно валялся до полудня на веранде, читал нечто художественное, играл в волейбол. Руководитель проекта, заводской специалист, напоминал о себе редко. В то время, как ошалевшие от жары коллеги чертили в аудитории ночью, наш герой спал в лесопосадке в обнимку с Викторией, которую хозяйка выставила за дверь: не приходи ночью.

Когда у некоторых коллег объем исполнения (проекта) приблизился к 50%, у Дилетанта он составлял ровно 0. К своему изумлению, он почувствовал, что уже необходимо действовать. Заявившись в техникум с пустыми руками, он встретил ошеломленные взгляды. – Начинать никогда не поздно, – промямлил он же. Все молчали.

– Ты жив? – удивил его длинный пучеглазый коллега Ануфриев. – …Немножко! Не знаю, на что ты расчитывал, – окрысился наш Резинщик. Холодок пробежал по его спине. – Да нет, кто-то сказал, что парень в солдатской форме попал под поезд. (Дилетант в это время решил походить в гимнастерке, галифе Шорохова и в своих хромовых сапогах.) – Да это хороший признак, – зашумели девчонки, – значит, долго жить будешь. Заново!

Стоит задуматься о смысле безделья, балда, процитировал он отца... Слегка потрясенный, наш мыслитель раскинул имевшимися мозгами. Общие виды, деталировка имеется. Типовые технологические схемы можно было перекроить под “свои” цифры, это было нетрудно. Чертил он также быстро. Вот расчеты режимов резания металлов…

Женичку бесил весь этот ТЮЗ. Никому не нужный проект, точность, профанирующая саму себя. Режимы обработки он определил по аналогиям, а затем, задним числом, подобрал к ним расчеты. (Было неловко, но если б он знал тогда, что этим не брезгуют и авиаконструкторы.) Все смотрелось правдоподобно.

Гораздо более упрямой оказалась экономическая часть. Дилетант мог использовать только действующие нормы времени и тарифы, цены на материалы, энергоносители. Но проект давал рекордную прибыльность чуть ли не в 200%, в то время как у других “авторов” она достигала 6-15%.

– Что за черт, – обратился Женичка к Ануфриеву (ставшему потом последним министром электротехнической промышленности СССР), не дававшего в свое время консультанту расслабиться, – быть такой эффективности не может. – Тот, тараща глаза на костистом лице, бегло просмотрел цифры: – Вроде все правильно. Фонд зарплаты у тебя мал. – Так что, мне специально усложнить конструкцию аппарата? – Ну, ты в волейбол все проиграл… Увеличивай затраты. Как и мы делали. – Да кому это нужно? – Вопросики, ха-ха... Расходы на отопление, освещение, водопровод, канализацию… Ошибись специально.

Помучившись, Дилетант снизил прибыльность до 80%. Чертежи были закончены и свернуты в трубку, пояснительная записка отпечатана даже с опережением срока. Руководитель проекта задал несколько незначащих вопросов и подмахнул титульный лист.

Внезапно Женичку вызвали в горком ВЛКСМ, где его принял высокий молодой мужик, одетый в светлокофейный пиджак. Последнее свидетельствовало о том, что разоблачение культа личности дает плоды.

Он с любопытством осмотрел Женичку: – Мы благодарим вас за порыв… Но, хм, честно скажу, как-то нетипично, знаете ли. Что это вас (он подчеркнул) в Сибирь потянуло? – Просто деньги нужны, а доля техника не прельщает. – Такое бывает, – согласился он, – …понимаете, есть план распределения молодых специалистов. Его надо выполнять. – Вы же знаете, что никому мы не нужны. Сколько их уже возвратилось, заняты на рабочих местах. А я проявляю энтузиазм. – Не можем мы вам дать направление, – он взглядом призвал Дилетанта вдуматься в его интонацию, – по нескольким причнам, не поймут нас. Распределяйтесь, а там действуйте по обстоятельствам.

– Они хотят техника-слабака – они его получат, – угрожал наш романтик, выходя на улицу, – я сделал, что мог. Кысмет, рок, фатум… Ну и ладно, а то еще Сибирь. Успею.

Через несколько дней началась защита дипломных проектов. Комиссию возглавил директор НЭВЗа Абросимов. Первые защиты переживались с трепетом, у прошедших горнило выспрашивали мельчайшие подробности. Затем началась рутина, много пятерок косяком шли четверки. Устав ждать, Дилетант оставил свои материалы на попечение Бакланова, и ушел к Виктории.

На другой день он не нашел чертежей. С неприятным чувством наш герой метался по аудитории, переспрашивал коллегу; тот разводил руками. Наконец Женичку озарило, и он начал перебирать комплекты, прошедшие защиту. Там, на столе, и лежали его листы. Нехороший знак, подумал он. Выматерив виновника, он сидел у дверей, как приклеенный, и ждал своей очереди.

Наконец он развесил листы, вооружился указкой и без особого волнения повел речь. – Что это у вас такая высокая прибыльность? – прервал его Абросимов, листавший текст записки. – Я использовал научно-обоснованные нормы труда. Расчеты прилагаются. – Вижу, вижу… А сколько у вас будут получать рабочие? – набычился Абросимов. – Считали? – В структуре диплома нет такой задачи. Судя по нынешним расценкам, немного. – Как же вы будете работать мастером, если не хотите знать таких вещей? – Ну, в цеху надо забыть все, чему нас учили… Я предпочел бы конструктором. – Вы будете работать там, куда вас поставят. – Но раз у нас плановое хозяйство, то оно может иметь только строгую расчетную базу. А тарифы надо пересматривать, все говорят, что они до предела низкие. Вот и крутят у нас нормами и так, и этак. – Еще разговаривает, выискался... Тарифами, знаешь, кто занимается? Это же всесоюзная сетка. – Абросимов угрюмо воззрился на дипломника. – Я думаю, с ним ясно, – бросил он членам комиссии. Те дружно закивали головами.

(Дилетант не до конца представлял болезненность темы. Система не могла и не хотела платить, как обещала, по труду. С самого верху руководство отрасли вынуждено было с кровью делить скудный фонд зарплаты между главками, те – между заводами; потом предприятия делили между цехами – и по цепочке. Эту ненормальность все понимали. И ничего не предпринимали.

Абросимов позднее стал министром СССР. И при нем в 1962 году произошли волнения рабочих НЭВЗа, закончившиеся расстрелом демонстрантов, судами, тюрьмами, ссылками. При показушной плановости уродство с фондом зарплаты сохранялось весь советский период. Здесь концентрировалось тайное тайных, явное явных Системы.)

Женичке влепили «трояк». – А, ему больше и не надо, – слышал он за спиной. – Диплом наверняка в комод засунет, подальше. Это ж надо – ради девчонки чертежи бросил, чуть не пропали… Да и учился через пень-колоду, четверки-пятерки на халяву получал.

Осадок остался, но переживаний наш технарь не допускал. Все воспринималось как некий черновик. Будет служба в армии, а после нее он перепишет биографию... С этим чувством он заявился на комиссию по распределению.

Выпускники возбужденно шептались. Те, кого вызывали первыми, явно имели шанс закрепиться на НЭВЗе. Большой завод – пусть и в провинции, но с всесоюзной известностью. Жилье – хоть и медлено, и мало, но строилось. Шанс для карьерного роста – хоть и малонадежный, но был. И для тех, кто приехал из сел, поселков, маленьких городков, это был неплохой вариант.

Обладатель красного диплома Швец возил документы в Политех. – Удалось только на заочное, – пожаловался он. – На собеседовании режут, только стружка летит… Пойду в конструкторское бюро.

Несколько человек получили направление в другие города. Выходя, упоминали завод в К. По представлениям Дилетанта, городок находился недалеко от Москвы, это привлекало. Он сбегал в библиотеку, посмотрел энциклопедию. Районный центр, старше Москвы, 30 тысяч жителей, завод электроустановочных материалов, сельхозпредприятия, что удивительно – несколько санаториев на местной воде. Он часто и с грустью вспоминал тбилисские питьевые фонтанчики.

Наконец, вызвали Женичку. – Есть ли у вас пожелания? – вопросил председатель. – Я бы остался здесь, – промямлил наш специалист, обозревая пять склоненных макушек; комиссия сидела за крытым кумачом столом. – Это тот, которому тарифы не нравятся, – прошелестел один из членов. – Хоть один нашелся, сказал… Себе на голову… – буркнул другой. – Может, Абросимова переведем на другой завод? – съязвил третий.

– К сожалению, здесь вакансии заполнены, – поднял голову председатель. – Может быть поедете в Курск? Крупный электроаппаратный завод. Развернетесь со своей экономической мыслью. Продолжите образование. – …Тогда в К. – Да зачем он вам? – Ближе к Москве. – Так и Курск недалеко. У вас что, родственники в столице? – А у кого их там нет? – В К. слабенький завод. – Честно скажу. После армии вряд ли вернусь в промышленность. – Реалист, значит? Ну что ж, здоровье целее будет.

Женичке выдали направление на гербовой бумаге, он расписался в каких-то документах. Завод должен был предоставить должность мастера, жилье, выплатить подъемные.

Отгуляли выпускной вечер. Было грустно: все как-то сжились, сроднились. Несколько человек переженились, их отправляли парами. Девчонки всплакнули. На многих лицах лежала тревожная тень. Как оно сложится дальше?  Когда встретимся? Бегло, вкось исписанная страница перевернута. И не выдерешь…



 Семьей поехали в Тбилиси: было решено обозначить свое присутствие. Здесь, за дверью квартиры ждала неприятная новость: вещи были свалены в кучу, проем, ведущий в маленькую комнату, был заколочен досками. Их и начал выбивать топором пришедший в ярость отец. Они, видимо, падали на спящую в кровати женщину – иначе было невозможно объяснить панические крики на грузинском языке.

– Я даю вам два часа, чтобы вы убрались и привели все в порядок, – проревел в амбразуру отец. – Там состоялся спешный совет и вскоре одетые в черное две соседки убежали. – Они в горсовете нашли знакомых, убедили, что вы все в лагере и не вернетесь. Бакшиш, что закон. Ну, им и разрешили расшириться, – объяснили другие соседи.

Женщины вернулись, видимо, ни с чем, и стали выносить свое скудное добро. Они привели двух мужчин, которые быстро заложили кирпичом прорубленный проем и заштукатурили стену. Постепенно все встало на свое место.

Были нанесены все необходимые визиты. Оказалось, что ИХ поплатился за свою честность, он лишился поста министра, теперь ждал какой-то почетной должности. Дом тянула тетя, ставшая директором крупного ателье, и имевшая “с этого” хороший навар.

Деньги в Тбилиси делались, как обычно. На перепродаже всякого дефицита, на домашних вине и чаче, мандаринах и цветах из сада в родной деревне, на экзаменах... Практически легальные черный и серый рынки питали здешнюю экономику свежей кровью. Все платили сверху, оборот рос. Праздная, пестрая толпа шумела на улицах, в скверах, на базарах. Новые веяния были налицо – яркие клетчатые рубашки, брюки-дудочки. Пузатый делец, несмотря на жару, шествовал в вошедшей в моду синезеленой тройке из грубоватой шерсти, демонстрируя не менее модный портфель. Город по-прежнему очаровывал смесью европейских и азиатских черт. Наш отпускник часами гулял по улицам, навещал музеи, салоны. Он буквально опух от воды – не мог оторваться от уличных мраморных колонок.

Мать пребывала в растерянности. – Вот ты уже взрослый, сынок. Как у тебя сложится дальше? – Посмотрю в Москве, насчет художественного образования… – Мы зря старались, Женя? – Ну что ты волнуешься, мама, вы же получили то, что хотели. – Неужели тебе не пригодится специальность? – Ну почему же, утюг могу отремонтировать. Но в промышленности работать не хочу. – Ну почему дети такие неблагодарные?.. Вот и Милочка стала совсем невыносимой, не знаем, как с ней справиться. – Наверное, это возрастные трудности. – Да нет, тут другое. – Мама, ну что ты ее пилишь, как ребенка…

Отец, как всегда, был весь в газетах, но тут он объявился в маленькой комнате, грозно выпучив глаза: – Ты еще будешь нас учить, как воспитывать детей! О чем с ним говорить? Отслужит в армии, вернется на производство, как миленький. Никуда не денется, – на этом он посчитал свою миссию воспитателя оконченной.

Он облысел, пополнел. Вскоре он уехал в Волгодонск; здесь ликвидировали зону, погоны у специалистов отобрали. Мама держалась молодцом, в ее волосах практически не было седины.

Женичка сходил в Кадетский корпус, старые друзья узнали его с трудом. Милочка познакомила брата со своей школьной компанией. На вечеринке он увидел, как тбилисцы танцуют буги-вуги. Какая свобода и точность движения, он почувствовал себя серым провинциалом.

Быстро истекал месяц, предоставленный выпускникам. В лучший из имевшихся чемоданов сложили более или менее приличные вещи. На первое время мать выделила небольшую сумму. Скупые слезы прощания, тревога в душе… И поезд снова повлек Дилетанта с юга на север.

В начале августа он вышел на площадь Курского вокзала. Впервые в Москве, захватывало дух… Он доехал до станции метро “Ботанический сад”, и, с помощью прохожих углубился в Марьину рощу. Странно было видеть в центре столицы маленькие домишки, чуть ли не деревенский район.

Ефим, веселый и вспыльчивый мужик, жил в бревенчатом доме Бородовского, на дочери которого, Мусе, черноглазой и приветливой, он был женат. (Женичка был представлен новой многочисленной родне.) Молодым выделили комнату, от которой рукастый дядя отделил крохотную спаленку; тут же он пристроил кухоньку и тамбур. Установил газовый котелок для отопления, смонтировал батареи. Получилось очень уютно. У них уже были две дочери-погодки: болезненная Милочка и славная черноглазая Софочка. Кормилась семья довольно скромно, но племяннику накладывали побольше.

– Смотри, Муся, он каждую ложку с солью ест, – заметил Ефим, – наша, фамильная черта. – Обожаю каменную соль, – признался Женичка, – у вас белая, чистая, а в Тбилиси серая, ее в ступке растирают. – Ну, вы, грузины, знаете, что делаете…

Дядя Сеня жил в Сокольниках, в новой двухкомнатной квартире, он работал в универмаге (отдел часов), и хорошо жил на дефиците. Его жена Муся работала маникюрщицей, что также давало очень живые деньги.

Дядья не могли узнать племянника: – Вырос, мужчиной-красавцем стал. Таких парней у нас недобор. Давай мы найдем тебе хорошую девочку. Познакомим с нужными людьми, человеком станешь. – Да у меня направление… – Плевать, все устроим.

Женичка отшучивался, отговаривался: армия скоро. В Марьиной роще он видел нескольких самоуверенных, не слишком симпатичных евреев, одетых в элегантные костюмы и плащи нездешнего пошива, в ботинках на “манной каше” (белой синтетической подошве). Они держались хозяевами и напоминали некоторых грузин. Иногда они “пасли” столь же нарядно одетых детишек. Это были явные гешефтмахеры и они были далеки от искусства.

Он бродил по Москве. Было даже странно находиться среди святынь, их раньше он мог видеть только в кино. В Мавзолей стояла огромная очередь, но приезжему туда не хотелось. Ему почему-то было неприятно представить себя разглядывающим мертвеца, – который никак не вязался с вечно живым учением.

Одна из “дальних” Бородовских, немолодая (не совсем здоровая душевно) женщина, оставшаяся без своего угла, и ночевавшая у всех по очереди, работала некогда в театральных кассах. Она достала для Женички несколько дефицитных билетов. Цирк был великолепен. Спектакли Большого и МХАТа наш герой не смог оценить по достоинству (тбилисский опыт для этого был явно недостаточен).

Врезался в память Райкин во “Временах года”. Запомнились даже не столько остроумные, иногда казавшиеся очень смелыми миниатюры, сколько безупречная мимика и владение интонациями. Открыв рот и беззвучно сотрясаясь, он заставлял хохотать всех во весь голос, он безраздельно владел залом “Эрмитажа”.

Совершенно влюбился Женичка в польский “Голубой джаз”. То, что он отрывочно улавливал по “Телефункену”, что так манило и было недоступно, здесь звучало лирично и стройно, большой оркестр был безупречен в красках.

Высокого роста солист с мягким баритоном; одетый в светлый буклированный пиджак и классные серые дудочки, он свободно двигался по сцене. От всего этого, от “Голубой рапсодии”, от мелодики и острого ритма, заставлявших двигаться даже сидя в кресле, веяло какой-то другой культурой; после концерта остро ощущалась зажатость, ущербность советской жизни.

Из Третьяковки и Пушкинского музея наш ценитель уходил ошеломленный. Я никогда не смогу подняться до таких высот, соображал он. Неужели родители правы? Выставочные залы и салоны его несколько успокаивали, но мысль постоянно возвращалась к большим полотнам Иванова, Репина…. Это какие же мысли и силы нужны… Уже не наверстать. Надо было идти в художественное училище. Сейчас смотрел бы на все это иначе… Хорошо, что с армией еще три года ждать.

Несколько раз Женичка ходил на Спартакиду. С наслаждением смотрел матчи волейболистов; великий Рева имел такой же рост, как и наш герой. Но в игре был совершенно бесподобен – резок, силен, остроумен. Встретилась группа баскетболистов, голова Ахтаева уносилась куда-то в солнечные облака.

Женичка почтил своим присутствием танцверанду в парке у Музея Советской Армии. Собственные в этом плане успехи Дилетанта были скромными, но его приглашения девушки не отвергали.

Наконец он отправился на заштатный деревянный Савеловский вокзал и погрузился на поезд Москва-Ленинград. Через четыре часа неторопливой езды с длительными стоянками он высадился в К. Улица от вокзала к центру складывалась из череды невысоких деревянных домов, среди них одиноко возвышались кирпичные. Редкие прохожие, лошади с телегами…

Он спустился к реке, прошел мост и поднялся к базарной площади с торговыми рядами. Здесь же Дом колхозника, в купеческих домах – гостинница., кино, дом культуры, Далее улица вела к старинному собору, находившемуся в запустении. На колокольне возвышалась телевизионная антена. Слева от нее, под холмом, находилось несколько перестроенных зданий, окруженных деревянных забором. Это и был завод электроустановочных материалов, именуемый почтовым ящиком №… – он выпускал разного рода предохранители, мелкую регулировочную и осветительную аппаратуру для Вооруженных Сил

На предприятии работало несколько сотен человек. Неделей раньше здесь появился коллега Бровкин. Этот, не ведающий скромности выпускник отказался от должности помощника мастера и оклада в 600 рублей. Более того, он пригрозил уехать в Москву с жалобой. После мучительных раздумий и консультаций в главке директор завода определил Бровкина в технологический отдел, а Женичку – в цех. Обоим дали на 100 рублей больше. (Нехитрый финт увенчался успехом: через два месяца ставку понизили до “положеной по штатному расписанию”. К чести Бровкина сказать, он тут же уехал, а наш новобранец решил дотерпеть до армии.)

Из этих позорных денег надо было платить за облигации добровольно-принудительного займа, подоходный и “бездетный” налоги, кучу мелочных членских взносов, и, разумеется, за койко-место. Общежитие представляло собой комнату в мансардном помещении, в каковую приходилось подниматься через коридор и лестницу в квартире второго этажа.

В комнате стояли три железных кровати, тумбочки, стол. За дверью, на крохотной площадке, находился водопроводный кран и раковина, здесь на электроплитке грели чай, готовили на скорую руку. Туалет был ниже, общий.

Познакомились. Один “общежитеец”, Муромов, из Коми, сверстник, имел сильно истощенный вид – болел туберкулезом, поддувался. («Я не заразен, – объяснил он. – Да и больше площади никакой нет».) Он уже год работал в цеху поммастера.

Второй, Иванов, маленький крепыш за тридцать, с лицом пожилого мальчика – работал в технологическом отделе. (Холостяка и в шутку, и всерьез, пытались женить; от предложений он отбивался характерной скороговоркой. Иванов периодически запивал, в эти дни был невменяем. На помощь прибегала супружеская пара снизу, буяна держали за руки-ноги, пока он не засыпал. Вскоре в запое, зимой, свалился в подвальный приямок, пролежал ночь. Потом лежал в кровати, кричал непрерывно. Лечили его анальгином. Умер со страшными болями; оказалось – опухоль в мозгу. В комнате стало свободнее.)

Муромов знал многих и много: на заводе было немало людей неблагополучных. Кто-то отсидел (теперь не скрывали, что по политическим мотивам, получил 101-й км), кто-то прятался от длинных рук из столицы, кто-то по разным причинам “не смотрелся” на крупном предприятии.

Большая часть ИТР были техниками. Они тянули служебную лямку, и, одновременно, гнали учебные задания, готовились к сессиям в вузах. Исполняющие обязанности инженера получали 800 рублей в месяц, тысяча считалась большой зарплатой.

Новоявленный поммастера сначала без особого дела покрутился в механосборочном цеху, попробовал несколько операций. Аккурат в это время запускали линию по обработке трубчатых предохранителей. “Игрушечные” станки и конвейер требовали неотлучного надзора, который осуществлялся автором, носатым и чудаковатым технологом. Разительная картина в сравнении с производством электровозной аппаратуры, Дилетант едва удерживался от смеха.

Здесь у нашего героя случилась первая накладка – он не смог найти один из экземпляров цеховой документации, и не внес в него изменения (по параметрам сопротивлений). Из-за этого часть продукции ушла в брак, а с Женички удержали несколько рублей убытков. Что с тебя, неуча, еще взять…

Вскоре его перевели в отдел главного конструктора. Отдел сидел в ничем не огороженом переходе между цехами. Струнников, главный, воевал, был инвалидом. Он был невысок, худощав, с гладким зачесом седоватоватых волос, светлыми глазами, обладал длинным, хрящеватым носом. Был одет в серый костюм. На его большом столе громоздились горы бумаг и чертежей. В отделе было две небольшие группы. Был всего один старший инженер (и. о.), Соколов, красивый блондин с голубыми глазами навыкат, примерно 30 лет, учился заочно – как и его жена, копировщица – в институте.

Здесь Женичке было поспокойнее, чем в цехе, где девчонки с конвейера наперебой теребили его пустыми вопросами и смущали кокетством. (Полностью от цеха отделаться не удалось, потому что нередко отделы, почти в полном составе, бросали на два-три дня на сборку – ради плана.) К удивлению молодого специалиста, никаких особенных знаний здесь не требовалась: всему можно было научиться “с рук”, а лакуны в знаниях все привычно объяснили пороками и непрофильностью образования.

Потянулись будни. После того, как Женичка, не без дрожи в руках, выполнил нескольких простых разработок, ему стали давать более серьезные задания. – Соображаешь неплохо, – констатировал Струнников, – учиться тебе надо, сержант, офицером будешь.

Миниатюрные изделия проектировались в сильно увеличенном масштабе: так можно было предупредить некоторые проблемы изготовления деталей и сборки. Труднее было сосчитать предельные габариты, они были важны для конструкторов систем, сидящих в более крупных “ящиках”. Задачка решалась в объеме ученической тетради. Осваивать все это было любопытно, никто его не торопил.

Не было особой борьбы за граммы и миллиметры, что следовало ожидать. Поначалу пугавшийся ответственности Дилетант – твоя конструкция, не дай бог, подведет в бою – вскоре увидел, что продукция, идущая на самолеты, проектируется без всякого трепета, а порой и на авось: откажет – переделаем, не мы одни такие...

Сразу можно было заметить откровенную “дурочку”. Изображалась долгая, за хорошие деньги, научная разработка предохранителей для морского флота. На самом деле это были обычные “сухопутные” трубки, в которых цинковую плавкую вставку заменили на серебрянную, усилили гальванические покрытия, поставили резиновые уплотнители. Различные реостаты цепей управления проектировались по аналогиям.

Отношение к самому богатому заказчику было вполне потребительским. За его счет старались оснастить завод оборудованием, лабораторными установками, обеспечить материалами, попробовать завиральные варианты. Военные спокойно воспринимали эти поползновения. Уж если попрядчик особо наглел, могли запросить подробную смету, прислать парочку технарей в форме, чтобы те разобрались на месте.

Запросы завода могли “пройти с ходу”, если документация выглядела “сугубо”. “Бумаги” – тактико-технические требования (ТТТ) к изделиям, протоколы испытаний, переписка с заказчиками – техническими управлениями различных родов войск, военпредами – определяли многое, обеспечивали спокойную жизнь завода.

– Ну-ка, напиши ТТТ для “поросят”, – Главный кивнул на чертежи силовых предохранителей. Дилетант полистал аналоги, он ощутил себя на месте трубок, в термобарокамере, мучительно оценивал условия работы – в единицах давления, температуры, влажности... Ковырялся в справочниках, с тоской поминая физику…

– Меньше думай об этой зауми, – Струнников изучил черновики, – будет работать. Материал подчиняется революции (процитировал он известный фильм). Ты мне составь бумагу звонко, формулировки отчекань, чтобы читать приятно было.

Дилетант убрал из текста явные корявости, повторы, “довернул” пункты в пользу завода, отпечатал и положил на стол начальству. Он пробежал текст глазами, хмыкнул, достал папиросу и стал ее разминать тщательнейшим образом.

– Смотри-ка, на машинке умеешь… быстро ты что-то, – заметил он. – Сумел подать нашу работу. Странно, ты ведь до этого не занимался военведом?.. Так, так, будешь вести у меня всю дипломатию. – Затем он, видимо, решил, что самое время заняться образованием нашего Поверенного.

– Видишь стопу? Что ты думаешь, я не могу ее разобрать, раздать на исполнение, подготовить ответы? За два часа. А лежит две недели. Ситуация может измениться, может быть и ответ не понадобится. (Тут он был прав, нередко военные отказывались от заказа в самом начале или на половине проекта и списывали все затраты.) Какие-то соображения могут всплыть дополнительно. Месяц надо выдержать, пусть адресат почувствует, что его делом занимались.

Он сделал паузу, давая возможность нашему Неофитеру оценить сказанное. – Нахальство у тебя есть – программу содрал с толком, слог хороший, интересы правильно понимаешь. Но и тебе незачем торопиться, должен чувствовать, сколько можно заниматься поручением. Иначе останешься без работы. А мне еще других загрузить надо. Запомни главную заповедь: бумага должна вылежаться.

Он еще раз взвесил ситуацию. – Так, до обеда полчаса. Надо морально подготовиться, покурить, а затем хорошо пообедать. Это святое дело, и так мало радостей. С двух до трех надо осмыслить вторую половину дня. Подойдешь ко мне позднее. – Струнников медленно выбрался из допотопного кресла и захромал на негнущемся протезе.

Буфет на заводе был убогим. Женичка пытался готовить себе и обедать в общежитии, но дорога туда и обратно занимала почти 40 минут. Сделав нехитрые расчеты, Дилетант решил кормиться в единственном городском ресторане. Оказалось не так уж дорого, зато много сытнее. Правда, свободных денег оставалось совсем немного, но… все равно идти в армию.

После трех Конструктор посвящал техника в тонкости его отношений с центральной заводской лабораторией, которую возглавля Кербер Начальник ЦЗЛ, блестящий инженер, был честолюбив и нередко высмеивал программы испытаний, подготовленные у Струнникова. В его хозяйстве был абсолютный порядок. Но в четких монологах Кербера ощущался некий второй, с надломом, план.

– И чего дергается, – хмуро заметил Струнников, – в партию его, немца сосланного, не пустят, сесть на мое место не дадут. Все, потолок. Пусть хоть сколько настраивает аппарат у директора (это был единственный телевизор в городе). Жаль этих людей… Вон, Минервины (главный технолог с женой), замечательные специалисты. Заметил, они все время трясутся? (Высокая пара, имевшая непререкаемый авторитет, действительно вела себя и опасливо, и нервически.) Живут, как с печатью на лбу. Разве наш завод – место для них? Им бы космосом заниматься. Могли бы хорошо преподавать, такой багаж. Но кто их возьмет?

Уроки Главного наш герой усвоил плохо. Сами конструктивные решения приходили к нему нередко мгновенно. Он с трудом выдерживал приличное время, опасаясь почему-то, что кто-то еще предложит нечто подобное.

Чтобы скоротать время, он шел в библиотеку, где за 15-20 минут просматривал периодику. Однажды сюда заглянул Струнников: – Ты чего это заладил прятаться? – Повышаю политический уровень, вместо перекура. – На лестнице можешь смолить хоть полчаса, а здесь, на виду, не моги.

Торчать в курилке с журналом было нелепо, и Женичка уныло сидел над чертежом. Он придумал пару “рацух” (рационализаторских предложений). Одно из них позволяло сократить расход дорогостоящей слюды на регуляторе напряжения в три раза; попутно облегчался вес изделия, улучшались условия теплоотдачи. Военпред его, кажется, зауважал.

Самому заводу гордиться было нечем. При ремонте немецкого станка, вывезенного по репарациям, обнаружились предохранители, их изучали очень тщательно. При небольших размерах они “держали” большие токи. Конструкция и детали отличались компактностью. Фарфоровые части были тонкими, превосходно отформованными, металлические части – приклеены.

Изящная штучка терялась на “двухспальном” столе – ей было посвящено совещание в кабинете директора. Выступления специалистов не обнадеживали: на “ящике” все это повторить было невозможно. Завод потихоньку рос, однако технологии и оборудование оставались неизменными.

– Все это было у них двадцать лет назад, ставилось на серийный станок, – вроде бы с горечью подвел итоги директор Пухов. – А у нас и сегодня, на самолете, нет устройств такого уровня. – Его пессимизм плохо сочетался с румяным обликом, весело блестившими сквозь очки голубыми глазами, хорошей упитанностью.

    Секретить надо было отставание. Патриотическим чувствам нашего конструктора был нанесен новый     невосполнимый ущерб. – И весь разговор? А может быть найти в ГДР специалистов, отладить сырьевой состав… – предложил он Струнникову, выходя из кабинета.

Тот посмотрел на него, как человека, отпускающего шутки на похоронах. – Кто будет его искать, где возьмем новые пресса, где в К. будут жить эти люди … Да и не можем откровенничать, на Запад уйдет... А нашей науке некогда заниматься какими-то предохранителями. – Но технология осваивается не ради одних пробок, мелочей-то нет. – Суббординацию знать надо. Для отрасли – непрофильно, а из отрасли высовываться не с руки. Вопрос надо тащить в ЦК, умник. А оттуда с порога вылетишь, хорошо если только с понижением. Да и до порога не допустят… Спишем станок в колхоз, все забудется.

Завод помогал деревне – оборудованием, ремонтировал технику. На длительное время туда посылали добровольцев. Со сборки, с конвейеров никого не брали – план надо давать. Но на один день в месяц (иногда чаще) выгоняли в поле все заводоуправление.

К этому дню готовились. Закупали вино, готовили бутерброды. Неспешными автобусами выезжали в поле. Стояла тихая, с тусклым блеском октябрьского солнца среднерусская осень. До часу драли крытый росой лен, аккуратно складывали серебристо-золотистые пряди. Для этой цели наш герой не жалел старых перчаток, чем безмерно удивлял коллег.

Затем следовал главный на природе час. Всосавший большое количество кислорода организм находил свежеотваренную картошку и всякую закуску очень аппетитной, а кагор – восхитительным. Пили умеренно, народ общался непринужденно, громко. Затем возвращались к не очень обременительному процессу дранья. После шести все азартно грузились в допотопный транспорт.



На комсомольские обязанности Женичка смотрел как и все, – иного не было дано. В техникуме ухитрился обойтись без членского билета только тихий баптист Бровкин – он с редким упрямством не интересовался письмами ЦК и “персоналками”. Не успел наш молодец в К. встать на учет, как его включили в состав бюро, повесили на него стенгазету (новенький, пусть попробует отказаться). Здесь было все то же: на собраниях люди говорили интересно, редко у кого не находилось дельного предложения, которое, кстати, он высказывал раньше, и которое не находило “дороги”. Вот и повтори все на бумаге, уговаривал наш редактор, но писать никто не хотел. Не умеем, зря все это...

Часто наш активист писал “со слов”, затем приходил к “интервьюируемому” и просил подписаться. Иногда приходилось облекать все в безличную форму, подпись отсутствовала. Сам печатал на полосах ватмана, газета вывешивалась довольно регулярно.

Секретарь парторганизации Кондратов, седоватый фронтовик, с большим значением носивший себя по заводу, старавшийся как-то не замечать нашего героя, сменил равнодушие на милость. – Думал, будешь лавировать, знаю я вашего брата (он не уточнил какого, а Женичка успел вставить, что брата у него нет). Рисуночки забавные у тебя бывают. Можно было бы и разбавить, сатирический выпуск сделать.

Заводская жизнь давала тому много поводов. Наш герой обдумывал тему в рабочее время, а после звонка быстро разрисовывал ватман. Листам он присвоил название “КЗ” – всякий электрик знал, что это короткое замыкание, в просторечии – “коза”.

Женичку почему-то раздражали неудобно, низко расположенные окошки касс – где бы они не встречались. Он изобразил длинную очередь, которая, постепенно сгибаясь, подползала к заветному проему. Над ним висел аншлаг: «Нижайше просим получить зарплату».

Другой, наделавший шуму, сюжет назывался «Приметы весны». В одном кадре зеленели цветы и травы, в другом – голубое небо, деревья, грачи вьют гнезда. Третий кадр изображал разлив и дощатое сооружение типа «групповой сортир», в каковой и ходили все отделы. Весной дорога к нему становилась непроходимой, и Женичка изобразил лодочную переправу к заветному очку.

Стоял тихий хохот, нашему сатирику жали руку, правда, с оглядкой. Люди, которые годами, по кирпичикам, на цыпочках, оступаясь, перебирались через лужу, оценили меру безразличия к ним.

Герой, наконец, предстал перед парторгом. – Н-да, разошелся ты… Много ты обобщаешь. Ты бы показывал свои задумки. – Федор Васильевич, для таких трудностей не должно быть никакого оправдания. А выпуск наш, комсомольский, я же пишу “Орган…”. – Ты и своему комитету не показываешь. – Я же не виноват, что они не работают. – Понимаешь, получается так, что кроме тебя, сопливого техника, на заводе о людях заботиться некому. Ставишь перед фактом. – Так у нас и директор техник, а многие вообще без образования (это был грубый “мах”, парторг вряд ли закончил среднюю школу; его слегка перекосило). – Скажу тебе, так ты далеко не пойдешь. Юмору больше надо… – Да я, в общем, никуда особенно не собираюсь. Соплив еще. – Ладно, иди. И думай.

Следующий прием состоялся у заместителя директора по общим вопросам и снабжению Казакова. Кабинет находился в новопостроенной части заводоуправления. Лысый, полный еврей встал и усадил техника.

Некоторое время он изучал приглашенного. – Что-то часто мой участок работы тебя заботит. И ведь не в чем тебя упрекать. Это проклятое снабжение, выворачиваешься наизнанку, пока программу обеспечишь, это в первую очередь… Не имею я права забывать о людях. Чтоб мои враги спали столько, сколько я… Скажи честно, ты меня не специально подсиживаешь? Не по наколке? …Хорошо.. Мы должны держаться друг друга. – Да я только у секретаря узнал, что вы – Исаак Израилевич. Знал бы раньше, может быть, и подумал, стоит ли рисовать. – Это радует. А то знаешь, есть тут комсомолка, Воловкер (это была высокая девица с характерным носом), так ее хлебом не корми, дай аида лягнуть. Зарабатывает себе капитал. И не понимает, что все это – мимо денег. – Разве так можно авторитет заработать? …И. И., скажите, почему у вас русская фамилия? Чтоб с порога не заворачивали? – Вот-вот, догадываешься, каково мне. Иногда попадешь на такого, ни бутылка, ни барашек в бумажке не помогает... Когда перебирался сюда, переделал из Когана (он показал, как легко это делается). Какие мы евреи. Одно название. Да и не я один такой умный. Знаешь, у меня уже целая коллекция сложилась (он оживился). Кто-то дописывает окончания, кто-то спереди приставляет, кто-то буквы исправит и полную бредятину получает. Но в жизни чуть-чуть легче… Вот с твоей фамилией трудно. Ну, да ладно. Рад был познакомиться. Будут идеи, заходи.

И. И. слово сдержал. Лужу засыпали шлаком, в кассе прорезали новое окошко, а кассира усадили на высокий табурет. Парторг вроде бы подобрел. Теперь при встрече с ним наш газетчик обсуждал с ним темы очередного листка. Однажды Федор Васильевич попросил его начертить стенд для своего печатного органа. Партия призвала к борьбе с излишествами в архитектуре, и Женичка спроектировал плоскую рациональную конструкцию.

Каково же было его изумление, когда в коридоре начали городить пилястры с капителями и основанием, пузато выпячивающимся книзу и опирающимся на точеные ножки. – Федор Васильевич, ну что это? – Ты что за скелет нарисовал? Орган должен иметь авторитетный вид. – Я вас прошу… Я вас уверяю – райком, обком не одобрит таких форм. – Ладно, будешь меня учить. Знаю я, что такое красиво.

Вот так: постановления ЦК, оказывается, упирается в то, что на местах считают правильным. Потому, наверное, со стилягами воюют вовсю, а шпану не замечают… В один из номеров стенгазеты Дилетант забил статью (анонимно) о воспитанности молодежи. Здесь констатировалось, что приблатненные чувствовали себя везде (и на заводе), как дома, приставали к людям, матерились, плевались, где попало.

 В парк, в дом культуры (в хоре которого пел наш журналист) шпана являлись в своей униформе, в разной степени пьяная. Их боялись – могли и ножом пырнуть. Из-за их драк танцы, наиболее популярное развлечение, отменялись, молодежь тоскливо бродила по аллейкам тощего городского сада.

Откуда эта агрессивность? От ожесточения, грубости военных и послевоенных лет? Но ведь и здесь, в районном центре, ощущалось желание забыть все это. Женичка устроил в доме культуры вечер, посвященный правилам хорошего тона.

Лектор горкома партии пересказывала недавно вышедшую из печати книжку Русановой – этикет, ритуалы, правила общения-поведения; в это время за спиной нашего героя и сокомитетчиков приблатненные лузгали семечки, шаркали хромовыми “прохорями”, содержательно, широко используя матерные прилагательные, оценивали “вывеску” и “буфера” “шиксы”.

– Девчонки, закройте уши, – попросил соседок закипевший герой. Его просьба была слегка выполнена. Он повернулся к сидящим сзади и вполголоса загнул трежэтажный матюк, слышанный им в техникуме от Бакланова. – …Вы что, падлы, места не нашли где свинячить? Воздух после вас проветривай, пол подметай? Вы нас, что, в «крытке» (камере) подписали нас на это дело?

Непечатный залп произвел впечатление. – Ну ты даешь, Зяма, – прошипел после нескольких секунд молчания один из адресатов; затем доморощенный блатняк поднялся и растворился в фойе. Будут бить, подумал наш выступала.

Лекция мирно продолжалась. Многие не представляли, что тарелок, ложек, вилок и ножей на столе может быть несколько. Молодежь была удивлена, последовали вопросы (почему мужчина поднимается по лестнице первым; вилка в левой руке?!). – Уместно ли приходить на танцевальный вечер в сапогах? – внес свою лепту несколько успокоившийся Женичка.

Этот вопрос заставил лекторшу задуматься. – Раз промышленность выпускает сапоги, то почему бы их не надеть на танцы? – подавляя собственную неуверенность, ответствовала она. – И резиновые сапоги, и бахилы, – пробормотал наш джентльмен, подавленный этой логикой, – только не “баретки”.

Как это ни было странно, никто не подстрегал его, когда он после танцев провожал очередной предмет своей симпатии домой, а затем шел в общежитие. В душе его нарисовалась даже благодарность к своим слушателям.

Наш культуртрегер отлил свои сапожные размышления в новую статью. Далее, в разделе “Разное” Женичка поздравил партийный орган с новым стендом и сообщил, что орган теперь вызывает особое внимание, поскольку задевает всех и каждого (идущих по узкому коридору; это было действительно так).

Мало того, в сатирическом выпуске стенд использовался как фон в одной из карикатур. Он воспринимался как купеческий комод, в выдвижные ящики которого заводские выпивохи прятали четвертинки (такое посягательство действительно было, а мусор и пыль стенд собирал автоматически).

Формально придраться ни к чему было нельзя, но партийцев Женичка недооценил. – Что это тебе наши сапоги не нравятся, – при встрече Кондратов, ходивший в военной униформе, сделал озабочено-идеологическое лицо, – мы в них пол-Европы прошли. – И у меня отец не одну пару выносил. И мне по малолетству пришлось, хотя и в Грузии, – не пожелал подняться на высоты Женичка, – теперь-то дали бы отдохнуть ногам. В портянках танцевать, знаете, как-то… – Все танцы у тебя на уме. – Да я еще и в хоре пою. – Ну пой, пой, умник…



 Редакторов газет собрали в райкоме комсомола. Приехавший из Калинина секретарь по пропагаде долго и деловито объяснял, какой должна быть комсомольская печать. – Был проведен смотр газет, – объявил он. – Мы тут посоветовались и решили, что первое место следует присудить сатирическому плакату 10-го цеха завода – называется “Искра”, редактор – штамповщица Воловкер. Вторая премия… третья премия…

Лицо нашего героя стало напоминать моченые яблоки, предлагавшиеся местной кооперацией. Молчали и другие, знавшие положение вещей. – Позвольте, вы видели подборку нашего “Комсомольца”? – заговорил Женичка, трясясь от негодования. – Все, что вы только что требовали, а именно конкретность, анализ, содержательные предложения, “по следам выступлений” – все это у нас на протяжении нескольких месяцев… Главная стенгазета района, я уже не говорю о сатирическом приложении. Выпуск “Искры” хороший, не спорю, сам в нем участвовал, но он ведь единственный за несколько лет.

Инструктор, взрослый мужик, замялся: – Мне говорили, что подборку ваших листов взяли в райком партии. – Да лежит у меня все на месте. И райком – за стеной. – Хорошая газета, – вмешался местный молодежный секретарь, – накладка получилась. Не расстраивайся, получишь ты свое. – Да не получилась, а организована накладка, – заупрямился наш герой, – и ничего я себе не требую. Потому что почувствовал усталость, просто огромную. Пусть Воловкер теперь этот воз тянет, опыт у нее есть.

Воловкер, никак не ожидавшая премии и широко улыбавшаяся, теперь надувалась и краснела. Но упорно молчала. Аппаратчики пошушукались. Взвесив ситуацию, областной деятель попросил нашего героя остаться. – Не оценил ход вашего парторга. (Он помолчал.) Теперь сам посуди. Первая премия тебе, вторая – Воловкер. Фамилии во глубине Калининской области. Оценил? Ты уезжаешь, ей оставаться, так ведь?

Женичка попрощался и вышел на крыльцо. Пропади оно все пропадом. И комсомольская карьера ему не нужна… Решив отметить поражение и, заодно, выплату по “рацухе”, он заказал в ресторане, кроме всего прочего, грибы. (Местный потребсоюз делал вкусные заготовки – из леса, сада, огорода; особенно хороша была капуста провансаль.)

Он плотно посидел со случайными знакомыми. Подняв голову, он увидел, что потолок ресторана почернел; мозги, бушуя, выкипали из коробки... Минуя удивленную шпану (хорошо не прихватили его, пьяного), наш прожигатель жизни добрался до общежития. Его выворачивало всю ночь, заснул под утро. Глаза удалось разлепить за полчаса до начала работы. Обливаясь потом, Женичка оделся и трусцой, унимая колотившееся сердце, добежал до проходной.

– Ты весь серый, – сообщил ему Соколов. – Что было-то? – Грибы маринованные, – прошептал с трудом дегустатор, – я еще подумал – чревато… (он хотел сказать – червивые, но слова как-то объединились; это усеченое выражение с его нелегкой подачи пошло гулять по просторам родины; равным образом получили распространение другие его усеченные выражения – внушает, наводит, уделяет и т. п.). – Пьянка – уважительная причина, – рассудил Соколов. – Скажу, что отправил тебя на склады. Иди, пей больше чаю, полежи. Потом отработаешь.

Еще долго после этого события Женичка не мог смотреть на водку, а из налитой в его рюмку выпивки спазмы в горле пропускали только половину. Это качество вместе с новыми, заимствованными из книги приличными манерами делло его популярным, желанным, неотразимым компаньоном. Учитывалось также, что он не стрелял сигарет.

В К., как и в любом русском городе, было много красивых девчонок; к ним добавлялись приезжие студентки. Выбор был широк, знакомства-гулянья-провожанья, робкие намеки... Но вскоре нашего Жениховича подхватила на танцах в парке приезжая, ярко крашенная крупная блондинка с правильными чертами лица. Одета Аля была достаточно стильно. Почему бы и не встречаться?

Москвичка оказалась выпускницей кооперативного техникума, жила в гостиннице. Вскоре она затащила Женичку в номер, угостила его домашней выпечкой, дотошно допросила. – Ну, зарплата у тебя еще ничего, – сказала Аля. – У нас, не поверишь, всего 450 рублей. «Остальное доворуешь». Как жить в этой дыре, что делать, тоска… Ты один во всем городе одет поприличнее. Тощ только. Избегался?

Одевался Женичка в Москве, выискивая недорогие вещи (родители высылали иногда деньги). Близился фестиваль молодежи, и новые вения проникали в массовую одежду. Серо-голубой костюм, светлая куртка на молнии, дополненная широкими цветными галстуками, белый «пыльник», светло-серый коверкотовый плащ – все эти вещи вызывали легкую оторопь (а иногда и злобу) у местных парней.

…Уже стояла теплая мокрая осень. Пошли в кино. Стоя с подругой на тротуаре, Женичка заметил кучкующихся блатных. Они косо и красноречиво поглядывали на парочку, переговаривались, жестикулируя, сплевывая и кривя губы. Будут бить, понял наш Зяма: пестрое пальто дудочкой их окончательно достало; но вариант расправы, видимо, еще не был принят. Кодла, скорее, ожидала позорного бегства парочки в темные улицы, где можно было бы поизмываться и над фраером, и над его шмарой. Наш герой уже давно таскал в рукаве большой складной нож, но против хевры он значил не больше, чем батон.

Мысль героя лихорадочно металась, что, к счастью, не отражалось на его лице. К счастью же у него был насморк, и он густо высморкался (Аля переживет) на каменные плиты с помощью двух пальцев. Такого оглушающего насморкательства на этикет оппоненты не ожидали; не веря своим глазам и ушам, блатняки уставились на (по слухам) джентельмена. Еще это выглядело как жест человека, сохраняющего самообладание. – Не мылься керя, бриться не будешь, – дружелюбно кинул наиболее активному наш Зяблик, подхватывая под руку девицу, проходя мимо и давая понять, что Аля занята.

Таким образом общение переводилось на «феню», а противостояние – в область иного соперничества – насчет женщины мужчины могут договориться. Кодла занялась решением интеллектуально-этической задачи. – Ну, ты даешь, – оценила ситуацию Аля; она тесно прижалась к плечу героя. После сеанса отправились в «нумера», где подруга снимала убогий «люкс».

Правила гостиничного, драконовского гостреприимства не вдохновляли, да и девушка ему мало нравилась, как и ее разговоры. Аля, повидимому, все больше осваивалась со своей работой. На зарплату она уже не жаловалась. – Налаживаю связи с центром, есть что сдать, – сообщила она, – ожидается неплохой парнос. – Она покровительственно приобняла Женичку: – Ты умеешь только целоваться?

Еще кое-что дополнительно наш герой умел, хотя ожидание стука в дверь и громких голосов, которые могли раздаться в любую минуту… Аля совсем размечталась: – Лежи, плевать, пусть ломятся… Слушай, мне хочется иметь тебя рядом. Интеллигент такой, даже пижон… Мужик вообще нужен, а то все липнут, подряд… Вдвоем, к тому же, веселее и дешевле. Давай снимем комнату, найду недорого.

Женичка оторопел; его воспринимали как «кандидатуру»: – Если честно, торговля не по мне. Знаю-знаю, один из дядек занимается. – Да уж, мы принимаем не всех. Но живем хорошо. Будешь за моей спиной. – Это меня устраивает меньше всего. Да и армия впереди. – Да… но какие-то ходы есть. В общем, подумай.

Думать наш герой не захотел, от встреч стал уклоняться. Через некоторое время Аля поймала его на улице. – Такое дело, залетела я. – Вот черт, ты же опытная женщина. Могла бы предупредить, что опасно. – Бывает, так понесет, ну и думаешь: а, будь что будет. (На лице ее не было даже следов волнения.) Я уже и комнату сняла. Если в армию уйдешь, буду ждать. Давай, решайся.

Все не внушало... Женичка молчал, но глаза его выдавали. Аля поскучнела: – Эх, ты, мальчишка. – Не хочу я сюда возвращаться. И не интеллигент я, так, видимость одна… И куда мне папой становиться в 18 лет… – Неделю жду, – она назвала адрес.

Никуда Женичка не пошел. В маленьком городке стало известно, что Аля сделала аборт. Что за везение, горевал Женичка, намечается роковая линия… Но вскоре он увидел ее с парнем явно из ее круга.

Несмотря на роман с Алей, слухи, у местных девиц герой был нарасхват. Порой складывалось впечатление, что его передают с рук на руки… Рок вроде бы сделал его осторожным. Но на танцах его внимание привлекла Линда, светловолосая и голубоглазая девчонка с красивыми ногами. Она, десятиклассница, была «за» не лишенным смазливости, зрелым, явно блатным молодым мужиком. Червивая его сущность проступала в манерах, разговорах, которые краем уха можно было услышать.

На какое-то время мужик исчез, и на одном из вечеров Линда пригласила Женичку на дамский танец. Она едва ли не ложилась на партнера, который был вынужден своими бедрами буквально переставлять ноги девушки. Наконец, она подняла свое нежное лицо. – Я тебе, наверное, неинтересна. – Это почему? – Ну, все знают про наши отношения с Котом. – Они тебя устраивают? – Да меня и не спрашивают. Попробуй его пошли, уроет. – Где он? – Хоть бы не вернулся… Так у него “наследник” уже есть, лапы тянет. Ты бы мог меня увести?

Наш герой надулся, он был достаточно дурным для того, чтобы вообразить себя рыцарем. Долго шли по дождливым улицам, оказались в сенях какого-то домишки. Женичка целовал вялые губы. – Это… Кота боюсь, – сказала она, ее слегка трясло.

Встретились через день, мать уходила в ночную смену, зло посмотрела на ухажера. Темная комната с железной кроватью, бедность, которую невозможно скрыть. Наш ходок, не встречая даже символического сопротивления, раздел девчонку. Тело ее было юным, красивым, но грудь была уже истасканной, вялой. – Нет, нет, только не в меня… Все эти, сидевшие, сдвинутые, сами подняться не могут… Приучил меня к … Давай, я тебе сделаю…

Целомудрие нашего героя простиралось так далеко, что этот способ представлялся ему запредельным вариантом порока. Он вспомнил, как целовал эти губы, ему чуть не стало плохо. Но отдался их власти, закрыв глаза. Потом его руки нашли себе занятие…

Когда все кончилось, он долго не мог поднять веки. – Тебе было хорошо? – А тебе? – Спасибо, хоть ты спросил. Давно уже не испытывала… Но, ты, наверное, меня презираешь? (Женичка боялся посмотреть на нее.) Молчишь? Понятно… – Не ожидал… – А что ты ожидал, Сахарный? Миледи увидеть?.. Ладно, прощаю. Можешь меня не целовать. Только приходи. – А если Кот вернется?

…Это животное вернулось. Можно было ожидать бурного выяснения отношений. К удивлению Женички, на танцах он, по-хозяйски прихватывая Линду за зад и грудь, с веселым изумлением разглядывал “соперника”. Сквозь стыд, читавшийся на потупленном лице девушки, проступали покорность и цинизм.

Разговор все-таки состоялся в буфете, где оба выпивали “положенные” дозы: Женичка сто грамм красного суррогата местного производства, Кот – стакан водки. Он отделился от компании корешей. – Что, фраерок, мы с тобой молочные братья теперь? – Ты же не вор в законе. Можно и породниться. – Ну-ну, не вспухай. Я с нее слова не брал, так что претензий не имею… Честно скажу. Сломал ее, совсем девчонкой была, теперь самому бывает жалко. Она грозилась, что с тобой переспит. Но не думал, что… Мало ли что пьяная болтает, ты ведь, чистенький, побрезгуешь. – Дал бы ей выпрямиться. Ей ведь жить. – Меня посадят, пусть живет, как хочет. Может, и ты поможешь. – Ну, зуб дать не могу, но обещаю твердо. – Иначе сукой будешь.

Вскоре Кот исчез. Линда на танцах не появлялась, встретить ее можно было редко. Иногда она звонила в отдел, рассказывала, как наверстывает школьную программу. Обнаруживала полную осведомленность об увлечениях героя. Иногда приглашала к себе.

Душевно корячась, наш любовник покорно шел туда, где его ожидало сладкое испытание. Было чувство благодарности, но не было любви, и был страх – оральный секс (по тогдашним представлениям) вел к упадку потенции. Другие девчонки давали ему понять, что эта связь его не украшает. Встречи становились все реже, а затем и вовсе прекратились.



Стали появляться частные заказы на всякое оформление. Иногда наш герой делал таблички по технике безопасности, иногда рисовал поздравительные плакаты, писал лозунги на кумаче. Большой заказ сделал известный в городе врач. К какому-то докладу ему потребовалась серия больших диаграмм. Заказчик вел себя очень просто, в нем чувствовалась порода.

– Вы здесь занимаетесь наукой? – поразился Женичка. – Так сложилось, что я здесь. И буду делать то, что делал бы в Москве. Больные везде одинаковы, а свой опыт я не могу держать под замком.

Вот это стойкость, это достоинство… Работа запомнилась тем, что, читая, по привычке, только начало слова, наш герой написал на одной из диаграмм “Гемороидальная (вместо геморрагическая) лихорадка”.

Подосадовав и поулыбавшись, Женичка сделал новый лист, но сдавая работу, посвятил заказчика в свою оплошность. Тот расхохотался: – Хорошо, что вы цените юмор, и не боитесь над собой посмеяться. Покупаю, как часть работы. Продам вашу шутку коллегам, это очень оживит доклад. – Он добавил лишнюю десятку.

На дополнительные деньги можно было щегольнуть перед девчонками, которые знали о его убогой зарплате. Женичка все чаще выбирался в Москву, осваивал музеи, ходил на джазовые концерты. Подолгу разглядывал пышные экспозиции ВДНХ. Складывалось впечатление, что огромная страна стремительно развивается и выглядит совершенно иначе, чем К.

В магазины столицы все чаще «выбросывали» новый товар. Можно было найти импортную обувь – отличной формы, со строчками, на толстой подошве, с белым рантом. За небольшие деньги наш герой купил венгерское зимнее полупальто на солидной меховой подкладке.

Но первым парнем в К. он все-таки не был. В ветеринарном техникуме учился латыш – вот тот был стиляга. Познакомились давно. Усики и бачки на простом, «крестьянском» лице, набриолиненый кок на голове, донельзя узкие брюки с разрезами в низках, мягкая, свободно висящая куртка, галстук – «пожар в джунглях», тяжелые туфли, рассчитанная расхлябанность в жестах, движениях.

– Что это тебя давно на танцах не видно? – спросил его Женичка, осознавая свою второсортность. – Клёво… Ты, Альгирдас, и в столице смотрелся бы. – Ты тоже центровой лабух, свой стиль… Боюсь показываться, – с сильным акцентом ответил тот, – очень я не нравлюсь местным, хоть уезжай.

Вот его шпана и била в первую очередь... – Сочувствую, чувачок. Но помочь… Я тоже здесь не надолго, – признался Женичка, – секу насчет художественного образования. После армии… – Ну, клеевая мысль, чувак. Башли только нужны.

Поговорили о джазе, о Гершвине, в которого наш меломан был теперь просто влюблен… Новый год страна встретила с «Карнавальной ночью». Хороший темп, остроумие, легкая музыка, очаровательная Гурченко («Да она просто Гур», – не удержался Казаков, подозвавший Женичку в фойе.) И все это так контрастировало с пустынными заснеженными улицами городка. Смешливая грудастая лыжница затащила его на холодец к родне, в близлежащую деревню.

Вскоре в городок на зимние каникулы стали съезжаться студентки. Они стали заходить на танцы, держались стайкой. Выделялась девушка, которую нельзя было назвать красавицей, но черты круглого лица с прямым носом были милыми.

Невысокого роста, с гладкой прической из русых волос с «калачом» на затылке, она была удивительно женственна. «Уютная» фигура с покатыми плечами, высокой грудью, тонкой талией, развитые бедра, стройные, сильные ноги. Все это было не про него. Но что-то – в повороте головы, в «касательном» взгяде – говорило о том, что она хочет, чтобы наш герой пригласил ее на танец.

После долгих колебаний Женичка решился. Она величественно выразила согласие; они молча и медленно, соблюдая дистанцию, описали круг. – Кажется, вы встретились мне, когда я впервые шел по главной улице. – Она кивнула: – Я вас запомнила.

Он представился, она назвалась Аллой Вороновой. Вблизи она была еще более притягательной. Стараясь не быть назойливым, Женичка подошел еще. Парни проявляли деликатность и не перебегали дорогу. Она училась на втором курсе Калининского пединститута, выглядела и держалась соответственно, как строгая учительница.

Сделала нашему партнеру сердитое замечание за то, что не довел до подружек. Но дала понять, что не отвергнет новых приглашений. И они последовали. Как-то естественно получилось, что Женичка провожал новую знакомую один. Он аккуратно выложил все сведения о себе. – Мне уже 21, – сообщила Аллочка, внимательно наблюдая реакцию героя. Последний выдержал удар: на данном этапе возраст был несущественнен.

Жила девушка с мамой, в низком цокольном этаже дома у моста, они занимали две комнатки «вагончиком»; единственное окно – на улицу. Никелированная кровать, ширпотребовский диван, такой же шкаф. Бедность, видимо, была комплексом Аллочки, деньги уходили на ее одежду и обувь.

Теперь Женичка видел девушку каждый вечер, она не чинилась, гуляли, ходили в кино, на танцы. Заполночь он вел ее домой. Мама, пышнолицая, крупная, щирая хохлушка Прасковья Петровна (ПП) явилась нашему герою «проекцией» дочки в будущее. Когда Аллочка ушла в магазин, ПП устроила форменный допрос, после которого, повидимому, к юноше возникло некоторое доверие.

– Вы должны знать, Женя, что я жена попа, – объяснила она. – ? – Он был репрессирован. А вы работаете в «ящике». – ? – Я до сих пор боюсь. Пришлось все бросить, уехать с Украины, скрыться здесь, чтобы на детях не лежало клеймо. – Я понимаю… – Если вас эта сторона беспокоит, скажите сразу. У сына, в физкультурном институте, не очень интересовались происхождением. Он закончил, преподает в Ялте. А Аллочка, она комсомольский секретарь… сколько трудов стоило уговорить ее не писать правду в анкете. Я вижу, она вами увлечена, и не будет этого скрывать. – Ваша девочка настолько привлекательна, что все остальное не имеет ни малейшего значения. – А возраст? – Могу еще раз повториться… И, потом, я для нее не партия. Я – никто. – Вы уж простите, и я ей говорю: подумай, зачем он тебе. Ну, симпатичен, красиво двигается, одевается, вроде неглуп. И все?.. Она сложный человек. Сколько за нею уже ухаживали. Врач из санатория, Вадим. Зрелый мужчина, красивый. Подарки постоянно, все расходы по обучению берет на себя. Нет, она мучает брата, тот надрывается, но шлет ей деньги. Хорошо, что Валентин еще не женился. – Я думаю, впереди у нее роскошные мужчины, – совершенно искренне спрогнозировал герой.

Это не помешало ему во всю целоваться с Аллочкой, она позволяла осторожно себя ласкать. Женичка был представлен студенческому сообществу. Иногда время проводили в квартире подружки, Розы Шульман. Две высоких комнаты в старом доме были обставлены дряхлой мебелью. Слушали пластинки, подбор джазовых стандартов, привезенный из Калинина, слегка выпивали.

– Откуда у тебя эти пластинки, Роза? Прости, но я вижу, как ты с мамой живешь. Купить все это ни я, ни ты не можем, – спросил, улучшив момент, владелицу Женичка. – Да есть человек, дарит. – А где он их берет? – Секрет фирмы. – Это же какую коллекцию надо иметь, чтобы такое дарить… Вас любят, Розочка. – А вы проницательны, молодой человек, с вами опасно общаться. Послушайте, Сиропчик, если вы пожелаете, я верну все дарителю. – Ну что вы, Розалька, такие жертвы я не могу принять. – Вадим говорит, что мы составили бы с тобой отличную пару. – Ты понимаешь, почему он так говорит.

Содержание разговора стало известным Аллочке. – Роза ведь красавица, не чета мне. Да и по крови к тебе ближе. – Я тебя умоляю, – Женичка благоразумно умолчал, что «пульмановская» фигура далеко не столь притягательна, как у Аллочки. – Ты можешь удержаться от новых увлечений? – спросила она, внимательно вглядываясь в его лицо. – У тебя, в Калинине, такое окружение, что тебе моя верность не понадобится. – …А если я скажу, что ты неправ? Я ведь впервые в жизни начала целоваться, с тобой. – Ты это серьезно, насчет “понадобится”? – Женичка испытал легкий озноб. – … – Удержусь, мне будет нетрудно, – вдохновенно соврал наш герой.

Они сидели в кухоньке, ПП, закрывшись, читала в “большой” комнате. Пережив приступ задумчивости, он, воодушевленный, удвоил напор. – Обижусь, – отводя его руки и переводя дыхание, сказала Аллочка. – Во-первых, мама не велит; во-вторых, боюсь; в-третьих, хочу убедиться, что не врешь.

Он уже страшился разлучиться с самой женственностью. Но пришло время, и студентки погрузились в маленький автобус-“газон”, отправлявшийся в Калинин. Женичке почти не пришлось притворяться, он действительно был опечален. – Если будет желание, напиши письмо, – сказала она, – мне будет интересно. И навещай, пожалуйста, маму…

Восстанавливая в памяти всю сцену, ее слова, выражение ее лица, наш аналитик пришел к выводу, что она была искренна. Он исписал небольшой тетрадный листок: такие вот будни, она – его праздник... Довольно скоро он получил сдержанный ответ, в конверт было вложено несколько листов чистой бумаги – на бедность.

Начался обмен письмами. Они, оказалось, подчинялись авторам относительно, температура их поднималась сама собой. Ему нехватало слов, чтобы насытить (когда он вспоминал грудь и бедра Аллочки) чувствами строчки. Он просил ее приехать.

Только потом он догадался, как трудно ей было найти деньги, сколько ей, ленинской стипендиатке, комсомольскому деятелю, понадобилось усилий, чтобы выкроить время для поездки в К. Она нагрянула внезапно. Многочисленные знакомые, похоже, не смогли сообщить ей никаких порочащих сведений о жизни бывшего дегустатора. Она исправно посещал ПП, выслушивал ее рассказы, пил с нею чай, нахваливал выпечку, караулил квартиру (почему-то это оказалось нужным), когда ПП со знакомой пенсионеркой уходила в кино.

Аллочка была нежна, но строга по-прежнему. – Я никто, – счел необходимым напомнить раздосадованный Женичка, – несмотря на это, в армию меня забреют. Три года, представляешь? Оно тебе нужно? Потом хочу заняться искусством. И неизвестно, что из моей затеи получится.

Однако Аллочка не зря была молодежным деятелем: – Все преодолевают трудности. Буду работать, смогу к тебе приезжать. Будешь учиться, ничего страшного. Художнику нужна хорошая жена. И я ею буду. У нас будут красивые дети. Кстати, об армии. У меня знакомая, Алина, фельдшер. Она… в общем… ну, живет с военкомом.

В следующий вечер состоялся визит к Алине. Составилась компания: военком оказался майором лет сорока, лысым, но успешно молодящимся. Он вел себя просто, за столом стоял оживленный треп. Женичка даже вставил несколько фраз по делу. Попрощались, взяв обязательство встретиться снова.

В следущий раз подвыпивший военком улучшил минуту, когда девушки вышли: – Что, призывник, схватил птицу счастья? (Женичка изобразил смущение.) Будь моя воля, я освободил бы от службы того, кого выберет Аллочка. За заслуги. – Нашему герою оставалось только развести руками. Собеседник обнадеживающе похлопал его по плечу.

На этот раз прощание с Аллочкой сопровождалось более твердыми обещаниями. Снова начался обмен письмами. Но в ее текстах появились инквизиторские ноты. Она вызвала его на телефонный (с почты) разговор. Его явно проверяли “на слух”; он “не понимал” этого. Ее это раздражало. Его возмущали подозрения, колебания.

Одно из писем Женичка предпочел “не получить” – так ее несло. Скорее всего, Аллочка колебалась: по-видимому, у нее были заманчивые предложения. Может быть, ее удерживала убежденность в том, что обещание должно выполняться.

Воспринимая все это как бы со стороны (чему он сам удивлялся), Женичка держал свое слово. Это было тяжело, едва ли не ещенощно он просыпался, ощущая боль от перенапряжения, и другие последствия воздержания. Он с головой ушел в работу. Проектировали новый потенциометр, обмотка которого запресовывалась в пластмассу, что обещало прочность конструкции, облегчение веса.

Струнников подозвал его к себе: – Давай, готовься к экзаменам в вуз. Дам тебе характеристику, есть знакомые, помогут. – Я как-то не планировал, Виталий Степанович. – После службы трудно будет подготовиться. – Не думаю, что мне это понадобится. – Не вернешься, что ли? – Скорее всего. – Ты же инженерно мыслишь… я думал, ты выбрал наше дело. Армия наращивает заказы, будем расти. – Конструирование мне нравится, но есть вещи, которые мне нравятся еще больше.

Струнников задумался. К этому вопросу он больше не возвращался. Дни тянулись чередой; спасали хор, библиотека, волейбольная площадка. Девчонки проявляли понимание. История повторялась: они попросили Женичку тренировать их команду. Подобрался рослый состав, который он вывел на стадион, едва потеплело.

Приходилось тащить на себе разминку, показывать приемы. Упражнения сочинялись «на ощупь», литературы не было. Собранность, координация, резкость прививались трудно, эти проблемы отвлекали Дилектанта от мрачных мыслей. Девушкам нравилось: мы почувствовали себя не любителями, а спортсменами. Он переживал их характерные травмы – выбитые пальцы, разбитые колени.

Иногда девчонки действовали слаженно, самоотверженно. Пошли первые результаты, можно было думать о поездке в другие районные центры, в Калинин. Но тут начались авралы на производстве, выезды в колхоз. Тренировки, игры срывались, Тренеровича никто не слушал. – Соберешь перед турниром, – наставляли его в райкоме, – делов-то, постучать по мячу. – Да как я буду воспитывать коллективизм, о котором вы говорите? – горячился Женичка. – Так у нас гордости района не получится. Выйти на поле в плавках, а потом позориться на элементарных приемах? А я, что, буду стоять, краснеть? – Ну, покраснеешь. Есть на что…

Доводы не помогали, команда рассыпалась. В расстройстве он отправлялся на лодочную станцию, где ему разрешали кататься без оплаты. Тяжелую лодку можно было хорошенько разогнать, и она скользила под высоким обрывом, над которым в древности стояла крепость; далее открывались ничем вроде бы не замечательные, но неуловимо влекущие панорамы. Левитан… Русь начиналась здесь… Он останавливался, ложился навзничь и смотрел в бездонно-прозрачную синь… Что его ждет? Время стояло, небо молчало…

– Что это у вас так резко вырос объем легких, – удивился врач на очередной медкомиссии. – 5600, это ж надо? – Наш герой не растерялся: – Готовлюсь к призыву, в подводники. Как мой отец. На веслах, постоянно. – Так у вас вес 56 кило. И, судя по нему, занимаетесь вы не греблей, а чем-то родственным. – Да нет, воздерживаюсь, как могу. – Ну-ну, зачем? Ни одна наука не принесла больше вреда, чем учение о воздержании… А весла действительно легкие развивают. Да и мышцы… – Он заглянул в карточку. – Впрочем, море вам явно не грозит… – Ноги опухают, я говорил… Сердце вот… – Норма, норма.

Призывник ушел, не требуя объяснений. Флот ему был нужен так же, как любой другой вид войск.



В городке появился демобилизованный – молодой, черноволосый, с голубыми глазами красавец. Встречались, приглядывались друг к другу. Он первый подошел на танцах, поздоровался: – Я Наум Клуцис. Отец говорил о тебе (оказалось, он – приемный сын Казакова). Демобилизовался. А тебе еще служить? Ну, не тушуйся, я дам тебе вводные, с ними полегче будет. – И что тебя удержало от возвращения в Ригу? – К жизни не готов. Женщины закружили, еле десятилетку кончил. В армии тоже ничего не приобрел, кроме нескольких романов на свою голову. Триппер подхватил такой, что еле вылечился… Тут родители поддержат, специальность какую-нибудь освою.

Наума пристроили учеником гравера. Работа была сравнительно чистой, неплохо оплачивалась. Встречались на заводе, ходили вместе в Дом культуры. – Мне эти девчонки ни к чему, – вскоре объявил Наум. – Вот Нина (заведующая ателье) – это кадр. Но на танцы ее не затащишь.

Наум приступил к осаде несколько перезрелой, но все еще привлекательной дамы, посвящая Женичку во все этапы компании. Она вскоре увенчалась успехом: одинокой женщине льстило внимание широкогрудого красавца. Как они не скрывали свои антиплатонические отношения, но вскоре городок с упоением перемывал им кости.

Пока Аллочка сдавала экзамены и проходила практику, влюбленный съездил в отпуск. Отец по-прежнему «пахал» на великих стройках. Мать с грустью присматривалась к сыну, она уже отвыкла от него. – Ты нисколько не возмужал. Даже еще больше отощал… Смотри, не наделай глупостей, ты на это способен… Как ты пройдешь через армию? – тревожилась она. – Хорошо хоть аппетит прежний.

Тбилиси был доволен собой, делал деньги, как обычно. Жара серьезно утомляла Женичку, сердце порой болезненно ныло, иногда покалывало… Он ходил с сестрой на вечеринки. Уже взрослые школьники ели приготовленные ими же разные вкусности, умеренно выпивали. Теперь они с упоением танцевали рок-н-ролл, Дилетант тоскливо осмысливал свою отсталость.

18-дневный, положенный технику, отпуск заканчивался. На обратном пути будущий художник привычно побегал по московским выставочным залам и музеям. Мысли о искусстве отошли на второй план: армию бы пережить, с Аллочкой что будет…

Вскоре она приехала. Целый день она присматривалась к нашему герою. До первых вечерних поцелуев. Истосковавшийся Женичка вложил в них столько страсти… – Кажется, я поступила правильно, не поехав на море. – Что за поездка? – Приглашали… Даже денег не нужно было. – Ты понимаешь, что это за предложение? – Да нет, все честно.

Вспыхнувшая ревность была утоплена в ласках. Встречались так часто, как позволяла работа. Ходили на пляж, на танцы. Потом парочка пряталась в тамбуре, который предварял квартиру Аллочки. Здесь, в темноте, руки Женички быстро осваивали ранее запретные зоны, часто принося девушке высшее наслаждение. На ее теле, кажется, вообще не было “нечувственного” места.

Когда ПП ушла в кино, он раздел ее, она стояла перед ним, прижимая его голову к тому месту, где сейчас проходила земная ось. – Знаю, как тебе тяжело. Биологический факультет все-таки. Но пожалей меня, Женичка, – сказала она в ту минуту, когда, кажется, сама была готова решиться на все “оставшееся”. – Видишь, называю тебя, как ты просишь. – Мама так называет. – Я сказала себе: после диплома. Пожалей…

Этих слов оказывалось достаточно: он и так боялся. – Малина а не губы… Хоть бы ты меня не послушался, – вдруг вздыхала она. – Ну, у тебя и выдержка, это даже возбуждает.

Весь запас здровья, накопленный во время отдыха, пошел насмарку. Спал наш Малинович четыре часа, редко – шесть. Он вновь достиг уже привычно-истощенного состояния. Вскоре простыла Аллочка, она лежала с температурой. Вызвали почему-то Вадима.

Приехал среднего роста, лысоватый, вполне симпатичный, спортивный, загорелый и самоуверенный молодой мужик. За ним шествовали тени побежденных куротниц и медсестричек. Женичка покинул свой пост у кровати, он чувствовал бешеную ревность. Через десять минут врач вышел, постоял в задумчивости.

– Проводите меня, – попросил он. Они переместились во двор – Простуда, ничего страшного. Не надо до утра ее держать на сквозняках. (Все знают… Ну, это кто кого держит.) Простите, я буду откровенен. Вы, конечно, знаете о моих чувствах к Аллочке. Я могу дать ей счастье. Дело не только в квартире и обеспеченности… Вы хоть чувствуете ответственность за нее? – Если бы вы знали, как это меня мучает. Только между нами: я и не рад, что я ей нужен. У меня смутное будущее, я не могу ей дать того, что она заслуживает. (Вадим кивнул, не спуская с Женички глаз.) Я недостаточно смел, чтобы отказаться от нее. – Что ж, по крайней мере, честно. Когда вас забреют, учтите, я приложу все силы, чтобы она вас забыла. – Чему быть… – Давайте вместе бегать поутру. Вам это крайне необходимо. У нас в санатории прекрасная трасса. Воду нашу пьете? – Наряду с «Боржоми». …Спасибо, я позвоню.

ПП пошла в аптеку, Женичка вернулся к Аллочке. – Он прослушивал твои легкие? – Она отвернула одеяло, комбинашка отсутствовала: – Конечно… Воспаления нет… Но он же врач, успокойся… (Несмотря на болезненное состояние, ее забавляла пикантность ситуации.) Видел он и не то… Жарко… (Она положила его руку на свою прекрасную грудь.) Всегда такая горячая рука… а тут прохладная. Как хорошо… Давай сюда губы…

Пришлось привести в действие и руки, здесь – главные медицинские средства. Жар простуды замещался жаром страсти. Через полчаса температура резко упала. В комнату заглянула ПП: – Доча, давай попьем аспирину. – Я уже здорова, мама. – ПП подплыла к кровати; Аллочка, немного бледная, бодро улыбалась, ПП пощупала ей лоб: – Господи, и в самом деле. Зачем только врача вызывали. Наверное, Женя слово знает.

С тех пор Аллочка перестала стесняться. Если ПП куда-то удалялась, она могла ходить обнаженной. – Запомни меня хорошенько, – сказала она. – Тебе надолго должно хватить. – Этого и сейчас нехватало, но страстотерпец не хотел развивать эту тему.

Исключая случайные и небольшие размолвки, их отношения шли по накатанной коллее. Они не скрывали своих отношений друг к другу, и городок успокоился. Женичка ничего от нее не скрывал, даже того, что рассказывал ему Наум.

Они вместе читали газеты, журналы (ей надо было быть «в курсе»). Встречались, «при закрытых занавесях», с Алиной и ее военкомом – те по-прежнему скрывали свои отношения. Майор обещал Аллочке сделать все, что сможет.

Приехал брат Аллочки, Валентин, к выбору сестры отнесся спокойно. Он был отчаянным волейболистом и оценил точность паса и кульбиты в защите нашего игрока. Сложилась команда, с упоением сражавшаяся на разных площадках. Дилетант обнаглел настолько, что как-то «облаял» напарника за жадность (тот брал все нападение на себя), и Валентин даже не поморщился.

Аллочка позвонила в институт, получила разрешение задержаться дома, прихватила часть сентября. Но и эти дни закончились. – Не знаю, как я теперь смогу без тебя, – сказала она строго. – Если удастся, приеду на ноябрьские. – Они провели безумную ночь, его губы, мышцы болели… И автобус увез ее.



Наконец-то он мог отоспаться, придти в себя, пошли будни. Вскоре его подозвал Струнников. – Тебя могут забрать, а мне нужна (штатная) единица. Есть человек, на «постоянно». Пока ему до тебя далеко, но выхода нет, надо брать, готовить. С другой стороны, в десятом цехе нужен нормировщик. Если ты не против, мы тебя переведем на эту должность.

Конструктор сходил в цех, послушал экономиста, средних лет женщину: – Струнников о вас хорошо отзывается. Вы справитесь, только с нашими женщинами нужна мужская твердость. А там и на мое место. Все-таки 800 рублей.

Женичка молчал, ему было безразлично, чем заниматься. Надо было хронометрировать новые операции, уточнять «старые» трудозатраты. Он сидел над душой у работниц, щелкал кнопкой секундомера и фиксировал его показания.

Попутно он выслушивал бесконеченые монологи о том, как им, простым людям, занижают разряды, мало платят. Попутно сообщалось, как дорого все вокруг, что детей растить, учить надо, а мужик, сволочь, пьет… Часты были жалобы на плохие материалы, инструменты, на отказы приспособлений. Тут же могли последовать намеки, предложения – иногда совершенно недвусмысленные. Иногда просто заговаривали зубы, чтобы цифры плясали.

Надо бы изображать сочувствие, и писать, писать, и щелкать, щелкать. Все эти, статистически обработанные, «научно обоснованные» данные перетряхивались мастерами, согласовывались с профкомом, начальником цеха, долго утверждались. Итоговая цифра могла быть далека от рекомендуемой. «Прямая сдельщина» была довольно извилистой, и, в тоже время примитивной, как и вся заводская экономика.

Однажды наш Нормирович, выведенный из себя особо занудной и беззастенчивой – хотя и очень симпатичной – молодкой, настоял на жестких цифрах для прошивки отверстий в колпачках (предохранителей). Он не постеснялся обвинить всех причастных в том, что они «не уделяют» очередному Постановлению…

Месть последовала вскоре. На очередном аврале в конце месяца свободных мест на сборочном конвейере не нашлось. Зато был свободен пресс, рядом с которым еще недавно сидел наш секунд-майор. Можно было с кем-нибудь поменяться местом, но за Норманом, понятно, наблюдала вся смена. Душевные струны звенели тревожно и вразброд, когда он, с усилием сохраняя невозмутимое выражение лица, уселся на рабочий стул.

Миниатюрные колпачки норовили выскользнуть из пальцев. Наш Секундер воочию, паническе представлял себе торжествующие лица штпамповщиц: – Это тебе не на кнопку (хронометра) жать! – Он и в самом деле ощущал себя неумехой, неспособным к простейшим операциям.

Но постепенно пришла сноровка, а с ней – и успокоение. Тару надо поднять к рабочей зоне… Оказалось, что, как и в волейболе, секунда – большое время, что колпачки удобнее брать и ставить по одному, правой, пробитую деталь он смахивал левой, одним пальцем, почти не глядя, в подставленный ящик.

Здесь был, конечно, риск, но щелканье пуансона, норовящего прошить ладонь – это внушало... Движения рук и нажим ноги на педаль синхронизировались, наш Прессман сам себе напоминал хорошо смазанный механизм. Странно, при этом он чувствовал почти наслаждение. Я вам покажу! Ведь можно испытывать удовлетворение даже от такой работы! Все дело в отношении к делу! Здоровый лозунг я придумал, это в газету!

…Вдруг он понял, что грохот на участке заметно ослаб. Подняв голову, он увидел удивленные взгляды работниц. Еще через секунду прессы пришли в движение; некоторые из штамповщиц неуверенно копировали его движения. К концу смены дневное задание он выполнил. Доблести в этом было немного, так как Женичка, еще учась, знал – задание пишется с расчетом на то, что рабочий выполнит ее на 110-130%.

На следующий день наш Штампович настолько вошел в ритм, что дал полторы выработки. – Ты кончай свой балет, – подошла к нему одна из работниц. – С тобой нам такую норму влепят, что в туалет сбегать некогда будет. – Неужели трудно понять, что в горсть хватать детали не стоит, – спросил Женичка, – что надо освободить и включать вторую руку? На что у вас мастер? Неужели нельзя тару поставить так, чтобы не кланяться лишнего? (Если бы он знал, что эти элементы научной огранизации труда – велика наука! – были известны еще в 20-х годах).

Женщина стояла хмурая. – Да кому мы нужны, – отмахнулась она, – пашем, и ладно. А мастер то ящики таскает, то по шее получает… весь в бумагах, в мыле. Давай, давай, двигай к себе. Пора зарплату начислять.

Экономист уже возложила все расчеты на нашего героя. Он флегматично крутил арифмометр, ощущая ущербность занятия. Если сборщица не вырабатывала свою среднюю зарплату по уважительной причине, ей что-то «рисовали». Ошибки были нечасты, но неизбежны. При недоплате работницы начинали разговор сразу на повышенных тонах, считалось, что «захребетники», «дармоеды» руководствуются злым умыслом. «Переначисление» не замечал никто.

– Будем готовить расчеты на следующий год, – обрадовала Женичку экономист, – вот перечень показателей. Сам знаешь – увеличиваем на 6%. Начальство, может быть, что-нибудь скорректирует, по своим соображениям. – И фонд зарплаты? – поинтересовался наш ученый. – Вряд ли. Скорее спустят на уровне нынешнего года. Ну, может чуток добавят.

Женичка исправно пересчитал цифры, подсунул начальнице, порезвился: – Откуда рост производительности труда? Где новая техника, технологии? Может на нуле окажемся, или вдруг на 12% выйдем. – Да ладно тебе, не маленький. Все резервы в твоих же нормах. А больше 6% никакой дурак планировать не будет, в запас отложит.

Здесь концентровались вся премудрость экономистов и плановиков «народного хозяйства».– А чему в институте вас учили? – продолжал тренироваться наш Экономайзер. – Ну, вспомнил… Здесь это лишнее. Так что готов ты к должности, а я ухожу на повышение. Рабочие тебя знают, начальник цеха с тобой считается. – Вы, что, не знаете, что меня могут в армию призвать в любой момент? – Как это так?! Я думала, что ты освобожден! – Да с чего это? Или я не молод, не красив? – Так вот почему Струнников тебя мне подсунул! Вот благодетель! Мне что, теперь нового человека учить?

Да сколько тут учить-то, Женичке только оставалось, что пожать плечами. Его оставили на своем месте. Ждать.

Военкомат все чаще собирал призывников на учебу. Три года отдай – жуть, чушь, никакого патриотизма не хватит… После политнакачки повели на полигон. Стреляли из “мелкашки”. К своему удивлению Женичка выбил 27 из 30.

– Сразу видно, спортсмен, человек тренировался, – поставил его в пример отставник, – по девятке лупит, как заказал. – Первый раз в руки взял оружие, – растерялся Женичка. – Ну, значит, как-то иначе глазомер приобрел. – Рисую много. – Во-во, художник, глаз вострый.

 Наум посвятил его в “науку побеждать”: – Первое, забудь о своих правах. Их у тебя не будет. Начнешь пререкаться – не закончишь, с кухни на губу будешь ходить. И так до дисбата. На второе. Проткни черенком ложки петли на гимнастерке. Тогда она будет растегиваться одним движением руки. Солдатские штаны и подштаники снимаются вместе, тянутся снизу, также вместе одеваются… Будешь успевать выполнить команду «отбой» – из-за тебя не будут тренировать взвод. Третье, компот. Застегивать пуговицы, затягивать ремни, одевать шинель, шапку, вещмешок надо на ходу, или уже в строю. Вот тебе «подъем». – И все? А стрелять, бегать, противогаз там… – Главное в армии – отдание чести и ходьба строевым шагом. Пройдешь незаметно мимо старшего – уже повезло. Все остальное – как получится… Да, я упустил. Вся армия держится на бирках. Нет ее – нет ответственного, нет порядка. После этого даже если выбьешь 55 из 50, будешь плохой. Шильдики должны быть на месте.

Пользуясь давним приглашением, наш Рекрутович навестил Алевтину и майора, передал приветы от Аллочки. – Хотел пристроить тебя кое-куда, ничего не получается, – озаботился военком, – политика такая – всех разгонять подальше. Чтобы прочувствовали, что такое Родина. Меня уже начали упрекать, что я тебя не отправляю. Пока держусь, будем собирать еще команды. Скоро последняя медкомиссия. Ты уж приходи, – он посмеялся.

Молодняк наскоро прогнали через врачей. – Жалобы есть? – спросил Женичку председатель комиссии. – Да вот сердце, бывает, пошаливает. Ну, ноги еще опухают, я говорил. К морозам еще…

 – М-да… ноги-ноги… в штанах будут, – председатель порылся в бумагах, оглядел голого призывника. – Так, кардиолог – в норме. Остальное проходит… В смысле – не богатырь. Ага, частичное плоскостопие, справа. (Он засмущался, покряхтел.) Почему только сегодня заметили? Загнали бы парня в пехоту. Где нам нужны люди с высоким образованием? – Связь артиллерии, – ответствовал какой-то чин. – Но таких заявок пока нет. – Ну, ладно, потом подберете.

Не богатырь вернулся к привычным обязанностям. Аллочка приехать не смогла. Скорее всего, писала она, эшелон пройдет через Калинин. Я тебя встречу, и, если удастся, заберу на время. Уже поговаривают о распределении, я подумываю о Сибири.

Уже пробовал… лучше на Север. Наш герой с грустью бродил по улицам, аллеям санаториев. А ведь прикипел… Он уже успел как-то сжиться с этим городком, ощутить протяженность его истории, как будто растворенной в воздухе, почувствовать в ней что-то очень притягательное… Лишнюю одежду он отвез к Ефиму. Последние танцевальные вечера…

… – Заходи ко мне, – предложил на лестничной площадке Казаков, – и разлил по рюмкам что-то из красивой бутылки. Пригубили, гость огляделся. Квартира была очень прилично обставлена, уютна.

– Мебель сохранили. Пересидели. И космополитов, и врачей… Скоро возвращаемся в Ригу. Спасибо за поддержку Наума, все-таки ты много ему по шрифтам, металлам, по теории дал. Да сколько вещей отдал... Даже облигации. Будем у тебя в долгу, приезжай к нам, в Европу. Едешь ты налегке, вот тебе сувенир. – Он вручил несколько пачек лезвий, которые уже становились дефицитом. Они были нужны Женичке тем более, что щетина его стала жесткой, а истощенная кожа легко раздражалась.

Наконец, объявили отправку – 30 декабря. – Дальше держать тебя нельзя, – сказал военком. – Иначе полгода службы не зачтут. Думаю, будешь доволен, – таинственно добавил он. – Не знаю, как вас благодарить, Виталий Максимович. – Аллочке привет передай, мечте нашей.

Призывник отправился на последний вечер в дом культуры, настроение было ниже некуда. К нему подошла Люба, хрупкая и большеглазая милая девочка, поступившая в техникум. – Не вернешься? – Нет. – …Раз так, скажу. Очень тебя люблю. С первого раза, как увидела… Ну, вот, легче стало. (Ее глаза увлажнились.) Я пойду. – Подожди… Не могу тебе ответить тем же, ты знаешь. Не жалей, не лучший я вариант. – Я пойду. – Подожди, давай потанцуем.

Зал внимательно наблюдал ее расстроенный вид, лицо расчувствовавшегося героя. – Обними меня покрепче, – попросила в танце Люба. – Как хорошо… Можно еще?

Женичка пригласил ее еще не раз. Зал уже возбужденно шептался. Но в общежитие наш герой шел с парнями. Утром он надел поношенный костюм, старые ботинки, меховое пальто и отправился на сборный пункт. Его, как и некоторых других, завернули в парикмахерскую. Здесь он расстался со своими непроходимыми зарослями. Обнажился череп с двумя костистыми гребнями, открывавший простор для френологических изысканий.

Было тепло. Команда строем шла через город, беспорядочно шлепая по мокрой мощеной мостовой. Сзади шли провожающие, в том числе хмурая ПП. Когда призывники стояли на перроне, Женичка с ужасом увидел бегущую к нему Любу.

– Прощай, Женичка, – сказала она, не обращая внимания на ПП, – пусть все у тебя будет легко. – До свиданья, Любочка, – пролепетал рекрут. Глаза ПП, и раньше тонувшие в щеках, превратились в щелки. – И тебе всего хорошего, – девчонка развернулась и побрела с каменным выражением лица.

– Это еще что? – процедила ПП. – Меня к ночи разбудили, рассказали, я не поверила. Неужели ты скрывал? – Да нечего мне скрывать, ПП, – подосадовал Женичка, – все как было, так и есть. – А чего это она бежала? – Так это она бежала.

Подали поезд, составленный из плацкартных вагонов. – Счастливо оставаться, – произнес в сердцах Женичка, понимая, что сердце его потенциальной тещи отравлено ядом. – Счастливого пути, – холод в ее голосе мог заморозить лужи. Он стоял у окна, махал рукой, и уже слышал скрежет льдин, ноги наливались водянкой.

Состав пошел, набирая ход, стук колес отдавался в голове. Перевернута еще одна, полная помарок, страница его судьбы. Переписывать хотелось не все. Будь что будет…

Над составом был поставлен лейтенант. Парней собрали по возможности кучно. – Партия и правительство пошли на дополнительные расходы, – сказал он. – Теперь вас возят не в товарняках. – А постели будут? – послышался голос из прохода. – Вот будет постановление, чтобы девушки сопровождали вас до части, начнем выдавать белье.

Орду призывников накормили хлебом и баночной тушенкой. Дилетант залег на верхнюю полку. Мыслей не было. Без них он и заснул. Утром поезд пришел в Калинин. Стояли вдалеке от вокзала, на каких-то запасных путях. Орду загнали в санпропускник. Пока парни мылись, их барахло прошло через вошебойку – на выходе они получили горячую одежду.

Их снова загнали в вагон. Стоя в тамбуре, наш герой на обочине путей увидел Аллочку с подругой. Он был счастлив. – Товарищ лейтенант, – обратился он к сопровождающему, – за мной пришли. – Ишь ты, – присвистнул тот, – эта, в красном пальто, с лисой? (Он как-то иначе посмотрел на Женичку.) – Отпустите, пожалуйста. Можете ей доверять. – Да, такой я бы даже себя доверил.

Вдвоем они спустились на междупутье, пошли к девушкам. Аллочка кинулась ему навстречу, они расцеловались. – Как ты меня нашла? – поразился наш герой. – Мужчины – слабые существа, – посмеиваясь, ответила она, – всегда готовы выдать военную тайну. Товарищ лейтенат, сколько будет стоять поезд? – Сейчас схожу, узнаю. – Какой ты непривычный, без волос, в кепке…

Офицер вернулся быстро: – Шестнадцать ноль-ноль, завтра, подадут электровоз. (НЭВЗ по знакомству выручал Дилетанта.) – Я забираю молодого человека, – Аллочка решительно взяла Женичку под руку, – и гарантирую, что доставлю его вам в целостности и сохранности. – Главное доставьте, все остальное – на ваше усмотрение, – галантно ответил военный. – А ваша подруга намерена взять такое же шефство? – А вот это на ее усмотрение.

Они быстро, не оглядываясь, бежали от путей. Рассказать или нет, мучился Женичка. Заикнись он, все будет поломано, отравлено. Но о чем, собственно, говорить?

– Ты скучал по мне? Молчи… Что ни скажешь, все равно без тебя я сегодня не могу. (Они сидели в трамвае, она, закрывая глаза, его рукой гладила себе колени.) Я писала, у нас уже говорили о распределении. – Но ты же ленинская стипендиатка. – Можно было бы остаться в аспирантуре, но для этого мне надо кое-кому уступить. – Даже так? – Пользуются ситуацией товарищи, знают, что в школу мало кто хочет. – И что? – В общем, выбор небольшой. Городишки так себе, тот же К. или деревня… Я выбрала Хабаровск. Там легче пробиться. Наберу опыт в школе, защищу кандидатскую – и на кафедру.

Дилетант был ошеломлен. – Почему бы тебе не посоветоваться со мной? Я уже не говорю о том, что из Хабаровска ты ко мне не приедешь… – Ну, милый, я же вожак. Мне надо показывать пример… Молчи. Все потом.

Но там ведь нет художественного вуза, соображал первопризванный. Можно было бы и в соседнюю автономную область, тоже юмор. Чуть-чуть не хватило. Если его сейчас так ставят на место, то что будет потом? Вот ведь потомственный характер. Союз, и раньше маловероятный, теперь, кажется, рушился окончательно.

Припомнились ее командные интонации, похлеще, чем у мамочки-Розальки. А, это известный подкаблучник, муж такой-то! Он уставился в окно. Его сил хватало на неопределенную улыбку. До скрежета медленное движение трамвая, наконец, закончилось. – Я договорилась с подругой, она отдала нам свою усадьбу на сутки… Ну, Женичка, ну, пожалуйста… Я здесь.

Они вошли в большой деревянный дом, слабое солнце неохотно играло на стеклах веранды, деревья сада кисли в топленном снегу. Кисло было на душе. – В общем так. Ты мойся, ешь, – она, улыбаясь, показала на стол. – Я сбегаю в институт, надо показаться, потом в магазин. – Да помыли нас уже, и пропарили заодно. Возьми деньги. – Я угощаю. Тебе деньги там пригодятся. – Возьми, возьми. У тебя каждый рубль на счету, а обо мне мать-родина позаботится.

Алочка умчалась. Дилетант сидел, бессмысленно уставившись в окно и потирая лоб. Он съел бутерброд и выпил чашку чая. Побродил по дому, нашел относительно свежие газеты, полистал их. Мысли бестолково толкались друг о друга, не прочитывались даже заголовки. Ожидание затягивалось.

Наконец раздался дробный стук высоких каблучков. – Прости, Женичка. Доцент вцепился, потом инструктор райкома. Умных изображают. Ты один у меня умница, любимый. – Она стремительно разбирала сумку, сбрасывала пальто, кофту. – Ты все еще не пришел в себя? Я понимаю, к этому надо привыкнуть… Она уже садилась на колени. – Обними меня. – Все рефлексы Женички пришли в движение, они не зависели от настроения или логики. – Ой, прости, я умираю с голода. – Она вскочила, метнулась к столу. – Столько вкусного, не могу… Растолстею, как мама. Ты должен меня удерживать! Я должна тебя накормить! Садись!

Призывник неловко поднялся, нагнувшись и держа руку в кармане, пробрался к стулу. Она уже наливала вино, что-то щебеча. Ей вполне хватало междуметий и понимающего взгляда любимого. Темп монолога не зависел от количества выпиваемого и поглощаемого. Есть, впрочем, действительно хотелось.

Затем они перебрались на диван. – Может быть, ты передумаешь насчет Хабаровска? – предположил Женичка. – Но, милый, я всегда держала слово. Ты сам это знаешь… Какие были мне предложения… Не бойся… Я вытерплю и разлуку и расстояния. Поцелуй меня.

 – Как я могла без тебя… – она запрокинула голову, заплела его язык, застонала. – Еще, еще! – Он ее раздевал, она подставляла застежки, ее крепкое тело ловило его руки. – А ты не раздевайся, – успела скомандовать она. – Я помню, до диплома ни-ни, – он нежно ее массировал мокрыми руками. – Вот так и будем обслуживать, – горько усмехнулся он про себя. Долгое воздержание дало себя знать. Пароксизм поразил его одновременно с Аллочкой.

– Боже, какое наслаждение. Ты бесподобен. Иди в туалет. Нет, ты после меня. – Трясущимися руками Женичка замыл пятна на своем белье. Впрочем, пришлось делать это еще три раза.

– Все, больше не могу, – заявила она. – Давай спать. Я здесь, ты – в той комнате. – Наш герой провалился в сон прежде, чем успел закрыть глаза. Открыв их, он некоторое время соображал, где находится. Было утро.

– Женичка, – услышал он, – иди ко мне. – Я не одет. – Иди, иди. – Он открыл дверь, Аллочка лежала, отвернувшись к стенке, она была в ночной сорочке. Он пробрался под одеяло, прижался к ней, стал целовать розовое ушко, завитки густых волос. Ее тяжелая грудь все быстрее двигалась в его руках.

– Вот дура набитая, отличница, секретарь... Спала бы с любимым вместе… Что я упустила… Опошлили фразу, а я стесняюсь. – Сев, она освободилась от ночной рубашки, легла на спину и потянула его на себя. – Опасно, Аллочка. Да и диплом еще далеко… – Молчи… Дура и есть… Ой, больно! – Женичка испугано приподнялся, он ощущал сильное сопротивление. – Может быть не надо?

– Приласкай меня, это поможет. – Однако это не помогло еще два раза. Он изнемогал и завершил свое дело самым поверхностным образом. – Аллочка лежала обессиленная и озадаченная. – Внушила же. Жертва собственных идей. Лишить меня ленинской стипендии, – вынесла она приговор.

– Наверное, ты чувствуешь, что в Хабаровск я не поеду, вот и не получается. – Поедешь. – Нет. – Почему? – Там Биробиджан близко. – Шуточки у тебя. Нашел время… Поедешь! Ты мой, заруби это на носу! – Ну, хорошо, хорошо… Уже то, что не забеременеешь. Время еще есть. Давай поедим, а то в армию везти нечего будет.

Ели молча. Она озадаченно взглянула на часы: – Прости, милый, надо бежать. Давай так – если я не вернусь к двум, садись на трамвай и до конца. А я подъеду прямо туда. – По веранде простучала пулеметная дробь, она умчалась, не оглядываясь.

Время остановилось. Оно же бежало неимоверно быстро. Женичка снял с руки часы, положил их на стол. Это была “Победа”; прибор исправно служил несколько лет. “С Новым годом, любимая! Не забывай их заводить, – написал он на четвертушке бумаги. – Ты сможешь слушать эхо моего сердца, когда захочешь”.

Трамвай довез его до товарной станции. Призывники, покуривая, толпились у вагона. Наконец мелькнуло красное пальто, Женичка устремился навстречу (коллеги сделали стойку). Они постояли обнявшись.

– Все, что обещала, сделаю, – твердо сказала Аллочка. – Ты смотри, там, в гарнизонах, разные возможности бывают. – Женичка только грустно усмехнулся: – Моя возможность – это ты… Уходи, пожалуйста, так мне будет легче. – Ни за что… Помни, я тебя люблю, я тебя жду!

Всех загнали вагоны. Вот стадо, везут, распоряжаются нами, не спрашивая. Почему я должен расстаться с этой прелестью? На глазах стояли слезы, он, едва видя знакомый силуэт, махал рукою. Парни смотрели на него, как на героя… Все.



В вагоне появились новые командиры. – Куда нас везут, товарищ сержант? – В Заполярье. – Я же говорил на комиссии, что у меня ноги обморожены. – Кто там тебя слушает… Лучше радуйся, салага. Служба два года. – Женичка не поверил ушам: – Точно? – Точнее не бывает. Дембель осенью, так что и двух лет не прослужишь.

Стало чуть полегче, призывник повеселел; пришлось ответить на вопросы заинтересовавшихся Аллочкой парней.

Он лежал на полке, тупо уставившись в окно или в потолок. Дорога промелькнула, как ее и не было. Их вагон выгрузился в Кандалакше. Небольшой город лежал на берегу залива, окруженный сопками. Стоял терпимый мороз. Загрузились в крытые брезентом машины, поехали. Военный городок, раскинувшийся на несколько десятков гектаров, выглядел основательно: трехэтажные казармы, многоэтажные жилые дома, магазины.

– Больше чем сама Кандалакша, товарищ сержант. – Э-хх-е… Так это только один городок, в окрестностях еще больше.

Государство явно не скупилось на свой главный атрибут, армию. А сколько таких гарнизонов в крупных городах и между ними – вспомнив Тбилиси, Грузию, мысленно добавил наш герой. И не ради ли армии существует наше общество.

Призывников завели в столовую, покормили. Еда была добротной на удивление, жареная треска благоухала. – Рыбка своя, свежак, – пояснил сержант. – Заполярье снабжается по первой норме. Рис китайский, чернослив югославский, сливочное масло – вологодское. Свиней сами откармливаем.

Затем команду завели в кинозал одной из казарм. Вскоре вынесли комплекты обмундирования. Обнаружилось, что вместо обычного в армии «хб» (хлопчато-бумажная ткань), здесь зимой положено почти офицерское «пш» («полушерстяннка»). – Выбирайте по своему размеру, – скомандовал старшина.

Опыт ношения формы у нашего героя уже имелся, некоторые впервые влезали в сапоги, примеряли шинели, фуражки, поеживаясь. Многие не умели наворачивать портянки. Упитанный и лысоватый старшина в щегольских хромовых сапогах расхаживал по залу, консультируя путающихся в завязках кальсон новобранцев. Мата он избегал, что было приятно.

– Нет у вас никаких прав, – услышал Женичка. Старший лейтенант квадратного формата беседовал с каким-то парнем так, чтобы его слышало больше народу. – То есть голосовать вы можете, но это все. – А вы кто? – поинтересовался другой салага. – Я комсорг полка, – ответствовал старлей. – Так чего вы... мы же не негры, – заволновался парень, – или здесь другой комсомол? – Другой, другой. Будешь задавать лишние вопросы – негру позавидуешь. Твое дело беспрекословно – понял? – выполнять приказы, – рубил старлей, глядя на растерявшегося пацана. – А если приказ вредительский? – продолжал дискуссию салага. – Выполняй. Потом можешь обжаловать по команде. – Это как? – Своему прямому начальнику. – А если это он отдал приказ? – Все равно ему. Не может советский военный вредить. Если понадобится, его сверху поправят.

Над армией все еще сияли отсветы Победы, совершенство огромного организма не подлежало сомнению. Старлей все-таки снизошел до объяснений: – Тут после войны такую свободу развели… Все храбрецы, сами себе начальники. Приказать нельзя, просить надо. В казарме своя жизнь. Пьянки пошли, мордобой, уголовщина. Еле гайки затянули.

Женичка вспомнил своих старших сокурсников. Он уже тогда не мог понять, как можно было не засчитывать военные годы как действительную службу. Мужики тянули лямку по новой. Это по три, четыре, пять, семь (говорят, во флоте) лет. Без женщин! Без денег! В казарме! На шрапнели (он вспомнил рассказы о перловой каше)! Кто не запьянствует? Еще дешево обошлось. Но, наученный Наумом, он молчал.

– Вы с потрохами принадлежите части, каждую минуту! – продолжал разоряться старлей – грудь колесом. – А как же личное время? – пискнул кто-то. – Один час дается, чтобы подшить подворотничок, почистить сапоги, пуговицы, пряжку, постирать портянки, “хб” или “пш”. Можете написать письмо. Так и так, служу отлично, командование довольно. Ну, можете книжку почитать, – смягчился, наконец, солдафон.

Те, кто приехал в более или мнее ценных вещах, зашили их в куски ткани, написали на ней адреса. Старшина отвел переодетых новобранцев в карантин. Этаж был занят двухэтажными койками. У каждой стояли две табуретки и две тумбочки. – Внимание! Здесь можно держать зубной порошок и щетку, мыло, бумагу, конверты. А также гуталин, сапожную щетку, нитки, иголки, ткань для подворотничков. Самое большее – книжка, газета. Все остальное буду выкидывать!

Солдатики в необмятой форме стояли строем в широком центральном проходе, украшенном двумя турниками; между ними были подвешены кольца; в торце размещались брусья и бревно. – Пройдете курс молодого бойца, примите присягу, – обнадежил старшина, – будете людьми.

Он зачитал распределение будущих людей по отделениям; строй перетасовался. Сержанты со свирепо-доброжелательными лицами представились отделениям, попробовали фамилии новоприбывших на зуб, умеренно поострили по этому поводу ("Булык, не будь балыком”).

Сержант подвел отделение к койке. – Видите, как заправлена? Сидеть в личное время не запрещено, но если форму нарушите, будете наказаны. Внимание, показываю! Разбираю… заправляю… Все должно выглядеть только так!

Формы максимально приближались к прямым углам. Он развел отделение по койкам и поднес часы к глазам. – Норма – минута. Кто не будет справляться, буду карать. Разобрать! Время пошло! …Заправить! Разобрать… заправить! Ты, ты и ты! Повторить! Ты, фамилия? – Немчин. – Рядовой Немчин, салага! Специально копаешься? Наряд вне очереди! Из-за него все будете заправляться до посинения!

– Не имеете права, – спокойно заявил среднего роста парень в сильных очках на сером лице; нос у него был с легкой горбинкой. – Что?! – завелся сержант. – Повтори, что ты сказал! – А то. Присягу не принял, не имеете права наказывать. (Не зря старлей волновался, вспомнил Женичка.) – Ишь, законы знает, – удивился сержант, – ты думаешь, на этом служба кончается? Выполняй, а то пойдешь по эстафете! – Да не собираюсь я служить. – Как так?! – А так. – Отделение смирно! А ну пойдем, поговорим!

Он повел новобранца в учебный класс, прихватив еще двух сержантов. Отделение, переминаясь, оживленно обсуждало ситуацию. Шло время. Минут через сорок Немчин вышел. Он был бледен, но спокоен. – Били? – Так, попихались. Грозились. Ну и я пригрозил: под суд пойдете. Боятся… – Ты откуда? – Из Ленинграда. Мне адвокат сказал: если присягу не примешь, служить не заставят. Ну, я их и послал.

Командиры засуетились. Снова появился комсорг, он был в растерянности – оказалось, что Немчин был “беспартийным”. Сначала его убеждали тихо, потом с помощью мата. Он сидел в углу или у окна, пока Женичка вместе с отделением осваивал разные премудрости строя и быта.

 Так продолжалось и в последующие дни. Иногда можно было слышать, как особо надоедливых – парторга, командиров взвода, роты, полковой школы – безразличный Немчин посылал, не уточняя адрес. Он ходил в столовую, спал. Иногда “коллеги” его упрекали: – Мы должны, а ты не хочешь? – И ты не должен… Я за эту койку не держусь, пусть меня отправят обратно, – в таких случаях спокойно говорил отказник.

Однажды он подошел к Женичке: – Я смотрю, ты еврей, а как лихо раздеваешься, одеваешься. Я так никогда не смогу. – Давай и тебя научу. И ты станешь евреем. – Да я и так...

Наш герой оторопел: – Н-да… А так похож на китайца, – процитировал он известный анекдот. – Слушай, ты понимаешь, какой отсвет ты бросаешь на остальных трех «единоверцев»? (Один из них, мощный, очкастый и лысоватый, по фамилии Жуковский, оказался штангистом, и службы потом почти не знал; второй, ленинградец, также с вполне корректной фамилией – Лебедев.) – Да не хочу я вас подводить. Я ведь и стрелять никогда не научусь. Блокадник я. Нечеловеческая та жизнь… Кто эту службу зачтет? Как был доходягой, так до сих пор двигаюсь… Ну, не те у меня руки, ноги. – Да у меня ноги тоже не очень. Но, считаю, наш брат не должен быть хуже других. И так… хорошо хоть пальцем не тычат. – Ты как хочешь, а я не буду. Все, навоевался…

Пришел командир полка. Те же слова о долге, чести, традициях… Никакие предложения найти спокойное место также не помогали. Нужна была большая сила, чтобы выдержать эти увещевания и разносы. Редкостный случай, учись, Салага.

Наконец прибыл генерал – высокий, подтянутый, довольно молодой: – Где этот дезертир?! – Полагая, что у него получится убедительнее, он начал орать, едва оказавшись на территории карантина, не стесняясь присутствия многочисленных солдат. Дождавшись паузы, Немчин тихо произнес: – А с вами я вообще говорить не буду.

Повернувшись, он отправился к своей койке. Генерал поперхнулся; пошел красными пятнами, выпустил воздух, заготовленный для очередного залпа: – О присяге не упоминать. Придумайте что-нибудь, и отправьте его к … матери, – прошипел он командиру полка... Немчин уехал на следующий день. Ему тихо завидовали, оживленно обсуждали происшедшее, пути уклонения от службы. – Это одному удалось, – высказался Женичка, – два отказа уже не скроешь. Сговор, групповое неповиновение, в штрафбат поведут строем. – Поразмыслив, с ним согласились. Деваться было некуда.



На раздумья и переживания времени не оставалось. Несмотря на мороз в 30°, карантин по часу рубил строевым шагом на плацу, осваивал повороты и перестроения. В тепле Женичка какое-то время не чувствовал ног, но опухали они умеренно. В казарме занимались гимнастикой, тут же убивали вечерний час, читали, писали письма. Наш герой отправил весточки родным, Аллочке. Новой фактуры было много.

В классах проводилась политинформация, здесь же зубрили уставы, присягу, разбирали и собирали автомат. Иногда «Калашников» с грохотом падал на пол. Времени хватало. Наконец, новобранцев отвезли на стрельбище, каждому выдали пять патронов. Управляться с оружием пришлось в нелепых, трехпалых байковых рукавицах; хорошо, что Женичка по совету Наума приберег для стрельбы шерстянные перчатки.

Черный круг виднелся в морозной дымке не слишком отчетливо. Наш герой прицелился, как мог, и выпустил очередь. – К мишеням, бегом! – раздалась команда ротного. Переваливаясь на снежных грядах, салаги поспешили к щитам; всем было интересно. Не веря своим глазам, Женичка держал в руках бумагу с четырьмя пробоинами, расположенными довольно кучно.

Остальные большей частью отправляли пули “в молоко”, били по голой фанере; редко кто имел одно-два попадания, три попадания были большой редкостью. Он доложил свой результат ротному с копченным лицом. – Как фамилия? – переспросил с удивлением тот. – Рядовой Ф.! – Повторить! – … – Стрельбой занимался, что ли? – Никак нет!

Ротный был явно недоволен, факт не укладывался в его представления о порядке вещей. Спотыкаясь на фамилии героя, ротный объявил о его успехе перед строем. На следующий день, как оказалось, рядовой Микулин отправил все пять пуль в яблочко. Женичка увидел перед собой худощавого, невысокого парнишку с длинным носом-дугой, в очках: – Ты, наверное, спортсмен? – Да нет, – ответствовал тот. – Пустил в сторону противника. Не могу поверить. – Успех Микулина внес успокоение в ряды командного состава… Снова пошла зубрежка, приходили офицеры, проникновенно толковали мудрость уставов, написанных кровью, мироюбивой политики партии.

Постепенно определились друзья. У Женички им оказался Богданов, невысокий гимнаст-перворазрядник из Белоруссии. Он лихо демонстрировал на турнике казарменные азы, что ценилось уже отяжелевшими сержантами. – Ты что это моей девушки письма пишешь, – удивился наш герой, увидев конверт в руках Богданова, и показал свой. Совпадали имена, отчества, фамилии; слава богу, адреса были разные.

– Пошли к (шведской) стенке, – соблазнял Женичку Богданов, – все меньше о моей девушке будешь думать. Смотри, как поправляешься… – В этом была сермяжная правда. За три месяца наш служака набрал 13 килограммов. Пришлось нагружаться. За короткий срок он довел число обратных (на козле) наклонов до ста двадцати, легко выполнял немудренные упражнения на остальных снарядах.

Другим служба вылезала боком. У кого-то оказалась куриная слепота. Несколько человек болели фурункулезом. Некоторые не могли нарастить мышцы. У других была задержка реакции: они не успевали выполнять строевые команды. Кто-то тихо волынил. Их держали под ежеминутным надзором, заставляли мыть полы после отбоя.

Попытки избавиться от муштры не прекращались. На хозработах парень отсек себе два пальца, пошел под суд – посчитали членовредительством. Двухметровый детина систематически мочился в постель. Как потом оказалось, он избрал свой путь сознательно; в конце концов, его (и еще одного “моряка”) комиссовали. Еще один парнишка, предупредив Женичку, симулировал тихое помешательство. Вскоре “тихаря” увезли в дурдом, в Мончегорск. (Вернулся он через несколько месяцев. Бледный и худой, но с белым билетом. Улучив момент, тихо сказал нашему герою: лучше бы я отслужил.)

Но большинство приспосабливалась. Услужливая мысль, флегма, усилие воли нашего салаги позволяли терпеть однообразие, постоянный контроль. От сержантского ора можно было “отключиться”. Одно было тревожно – от Аллочки не было весточки. И было понятно, что означает ее молчание. Наконец, конверт явился – но лучше бы ему затеряться в мешках бесплатных писем, поступавших в казарму ежедневно.

Она не выбирала выражения. Я тебе верила, а ты… ты… как ты мог, на кого ты меня променял... Как ни странно, он был спокоен. Черт, не специально ли он вызвал скандал? Казарма вроде бы защищала – от рук, которые были готовы вцепиться в него, и трясти, трясти… Через КПП так просто не прорвешься.

Женичка написал пространную «объяснительную», рассказал, что, собственно, ничего произошло. Ему стало жалко девочку, он с нею потанцевал. Это все… И не надо идти на поводу у городка… Последовало еще три письма, не хуже первого. Объяснения не помогали. Неужто и дальше его не будут слышать?



Между тем новобранцев усиленно натаскивали… “Словесность”, строевая, оружие… Пришел день присяги. Было удивительно, но наш салабон испытывал волнение. Все прошло торжественно, довольно гладко. Размякли даже вечно свирепые сержанты.

Назавтра огласили направления. Отстававшие в обучении получили назначение в батареи; им все тихо завидовали – контроля там намного меньше, больше хозяйственных дел. Остальных, в первую очередь – “образованных”, техников, не спрашивая, определили в сержантскую школу. На 10 месяцев они становились курсантами.

Набрали наиболее ответственную группу – телеграфистов. Им предстояло большую часть учебного времени сидеть в тепле, учить азбуку Морзе; впрочем, приходилось им потеть и в поле, здесь телеграфисты работали попарно: один тащил на себе приемопередатчик, второй – столь же тяжелый блок питания («РБ» на горбе»). Разведчики учились выявлять цели, определять их координаты. Планшетисты – расчитывать данные для стрельбы, огневики (артиллеристы и минометчики) – наводке, командовать расчетами. Радиотелефонисты, каковым стал и наш служивый (сюда же попал Лебедев), были обречены таскать на том же горбе радиостанции весом в 21 кг, телефонные аппараты, катушки с проводами.

Взводным связи был назначен лейтенат Алексеев. Высокий, стройный, с лицом и голосом киноартиста, он держался холодно, надменно. Все изрекал непререкаемым, инквизиторским тоном, нахмурив брови в ниточку и выпятив подбородок, руки при этом держал сложенными на пояснице.

В казарме царствовал упитанный и лысоватый “старшина школы, старшина сверхсрочной службы, старшина Лысенок”. Он занимался “воспитанием”, внутренним распорядком и хозяйственными делами. Он также постоянно проверял туалеты, чистоту уборки и т. д., и т. д.

Учеба перемежалась с работой на кухне и караульной службой На утреннем разводе, помимо занятий, определялась участь курсанта на день. Один из взводов наряжали на физическую работу – очистку плаца от снега, выгрузку угля для котельной, любое “бери больше, кидай дальше”. Время обеда соблюдалось свято, как и получасовой сон после него (его вскоре отменили). В конце дня народ постепенно собирался в казарме.

Но тут снова возникал старшина. Если у солдата не было занятия, его следовало придумать. Малейшего повода было достаточно, чтобы он зычным голосом возвестил “Школа, стройся!” Проверялись подворотнички, сапоги-портянки, заправка кроватей, содержимое тумбочек… Если, по мнению Лысенка, курсанты выбирались из коечных джунглей недостаточно быстро, следовала команда “Отставить!” и построение назначалось вновь.

В Лысенке пропадал прирожденный оратор со своеобычным чувством юмора. Непременным был его получасовой спич перед отбоем. Он мог быть посвящен курению в неположенном месте, или густому мату, носившемуся в плотном воздухе (он вкусно цитировал “речения” подчиненных), надписям в туалете, и пр., и пр. Тут же, без задержек, раздавались наказания. Впрочем, некоторые специально получали наряды вне очереди, дневали и ночевали на кухне, где им, похоже, нравилось больше, чем в казарме.

Занятия едва успели начаться, как взвод бросили на лесозаготовки. Солдаты одевались в неуклюжий ватный спецпошив и негнущиеся валенки (было около -30°), и долго везли в грузовике.

В густой сини полярного утра взводный полчаса гнал солдат бегом по слабо протоптанной тропинке. Сам он носился вдоль цепочки в хромовых сапогах на тонких и кривых ногах, и успевал подгонять отстающих. Правда, после броска давал отлежаться десять минут.

Построив задыхающихся солдат, после непременного и комичного в сугробах “Равняйсь! Смирно!”, лейтенант объявлял задание. “Под комлем падающего дерева не стоять!” Двуручная пила неохотно уходила в мерзлую древесину, топор отскакивал от сучьев. Кубы прибавлялись туго, смена на делянке все увеличивалось. В короткий перерыв ели взятые с собой хлеб с салом, грели чай. Время тянулось до омерзения медленно.

Ближе к ночи, измотанные, бегом возвращались к шоссе. В чистом снегу тропу было видно благодаря огоромной луне, вывешенной, видимо, начальником гарнизона. В кузове все лежали вповалку, пряча лица в куртку соседа. Сильно трясло. – Курсанты без рядовой укладки, – Женичка уподобил эту ситуацию самым дешевым рыбным консервам. Несмотря на смертельную усталость, тихо посмеялись. В столовой поглощали обед и ужин вместе. Спали, как убитые.

… – В гробу и белых тапочках видал я эту зону, – высказался, снимая валенки, Лебедев. Он был заметно истощен. – Ты чего, Леня? – испугался Женичка. – В армию я еще согласен, а срок тянуть на лесоповале – извините. – Ты хоть глупостей не наделай. – Постараюсь.

На следующий день, на вечернем «кроссе» курсант Лебедев споткнулся, выронил топор, и, падая, перерезал сухожилия левой руки. Пристрастный допрос ничего не прояснил, «трасса» была явно не оборудована. Взводный отделался устным замечанием (гораздо больше его поносили за низкую выработку). Правда, тут же нашлись брезентовые чехлы-держатели для топоров и пил.

Врачи стянули сухожилия металлическими скобками, руку загипсовали; вдруг обнаружилось, что у курсанта рахитичные ноги и почти полное плоскостопие. Тоже дитя военных лет. Как только тебя призвали? А так, служи, хитрая морда, отдай долг Родине…

Его, впредь до демобилизации, прятали между коек. Не повредить ли мне руки, чтобы занялись моими ногами, прикинул наш герой принудительного труда. А ведь могут перевести куда-нибудь на юг… Тяни тогда лямку еще год дополнительно.

Как ни странно, но мороз он сносил удовлетворительно. Водянка была, но сравнительно с отеками в детстве ее можно было считать незначительной. Пузырящуюся белу пленку заметил на подъеме сержант: – Что это у тебя? Чего молчал? – испугался он. – Пойдешь на прием? Я скажу взводному… – Дело привычное, не гангрена. Если я еще в казарме останусь, ребятам будет совсем трудно.

Сержант, в утешение, отпустил замысловатый матюк в адрес военных медиков, отличавшихся суконным цинизмом. В этот день “кросс” проходил в щадящем режиме.

– Курсант, вы работали на заводе. Что вы предложите, чтобы идти по лесосеке быстрее? – скрывая смущение, обратился взводный к Женичке после «обеда на природе». Видимо, его-таки прижало. – Иметь два комплекта инструментов, их с собой не таскать, прятать на делянке. Одного человека все время держать на заточке, – стал настаивать тот, – людям все время меняться. С топором легче работать, на пиле лучше греться.

Выработка поползла вверх, офицер все реже сидел у костра, и со скуки стал собирать обрубленные сучья. Курсанты, страшно сказать, самостоятельно подменяли друг друга. Через две недели взвод сменили, а Женичку лейтенант зачислил в личные помощники (вести журналы, нарисовать на кафедре красную звезду и т. д.), мудро щурясь, советовался: как быть с курсантом Х, как изложить тему...



День рождения прошел, как любой другой. Двадцать лет… Посылка и поздравления от мамы, сухие ободряющие слова в письме Аллы. Одна радость – офицеров, старшины не было, сержанты спрятались в каптерке. Именинник сидел в классе, едва сдерживая слезы. Какого черта он тут делает? За что? Большая часть курсантов завалилась спать, кто-то читал письма из дому, кто-то бродил неприкаянный, немногие грызли сухой инжир и грецкие орехи из посылки. Одна радость – по полковой радиосети гоняли неплохую эстраду…

На другой день после обеда взводный вызвал к себе Женичку, он был в каком-то особенном настроении. – Народ пусть отдыхает, а мы будем расписание писать. Вроде бы.

Он разговорился. Оказалось, что Алексеев окончил сельхозтехникум, и, окунувшись в пензенскую колхозную прозу, прозрел. – Вся зряплата – триста пятьдесят “рябчиков”, – горько пошутил он. – Заводите огород, говорят. А когда им заниматься, весь день латаешь нашу е…ю технику. В грязи, масле. Не успели выгнать за ворота, она взад. А чего ее жалеть, она ничья… За жизнь в деревне надо медали давать, а если человек еще и работает… (Женичка припомнил тощую тверскую деревню.) Подошла армия, я и подался в офицерское училище. Служишь день и ночь, а все равно легче.

Ну, далеко не день и ночь. Взводный, конечно, был отчаянным строевиком. Под его прищуренным взглядом курсанты при каждом удобном случае били на плацу подметки. Но передых наступал, как только, разведав обстановку, лейтенант, записной бабник, смывался из школы. Иногда он посвящал Женичку в свою очередную победу. – Ну, если с такими ногами можно иметь успех, – решил наш рядовой, – то мои можно не лечить.

Казалось, что со взводным можно обсуждать и другие вопросы. – Уж очень раздражителен (замкомвзвода) Венедиктов, – решился Дилетант, – вкусил власти. – Он мне докладывает, что вы поднимаетесь до подъема. – Запрещено только лежать после него. – А зачем вы это делаете? – А не нравится мне вместе с толпой мчаться на линейку. Я обливаюсь холодной водой спокойно. И бриться мне надо долго. – М-да… И что за проблема? – А то беда, что стремится Венедиктов унизить солдата. Так уязвляет, просто талант. Добрякову, к примеру, все к жене съездить советует, проверить, с кем она там… А потом сутками держит его на кухне – ничего не скажи. Мужика пора в госпиталь отправлять.

– Да, жены, жены, пушки на макушке… – о чем-то своем вздохнул офицер. – Солдат должен терпеть. И учить его надо на всем, добиваться полного подчинения. – Но ведь можно не касаться личного достоинства. – А вот между нарядами должен быть перерыв не меньше суток. Я укажу Венедиктову.

 После “указания” сержант плотнее взялся за других; нередко солдата вызывали в класс после отбоя; здесь сержанты, скопом, его долго “воспитывали”. Курсанты взвыли, уже шел разговор, чтобы сделать замкомвзвода “темную”. Нашего помощника вызвали в туалет: ты бы потолковал в последний раз….

– Венедиктов терпит меня только из-за взводного, – ответил Женичка «коллегам», – знает, что я его просто не уважаю, ему это хуже всего. – Так он же и к тебе цепляется. – Всегда можно что-то придумать. Не реагирую, и все. Что не получается – своевременно причину докладываю. Я ему как-то сказал: у нас система – вы с наслаждением командуете, а я удовольствием подчиняюсь. Вместо секса. – И что, ему не понравилось? – Свои редкие зубы показал, смазливчик. Старлей обещал разобраться, но... Да видно и ему так удобнее. Что делать… Давайте вот что… напишем письмо его матери. Пусть она наверстывает упущенное воспитание.

Домашний адрес Венедиктова найти было нетрудно, письма раскладывались в специальном ящике по алфавиту. Дилетант посидел часок, постарался потактичнее изложить проблему, просил воздействовать на сына. – Ну, ты дипломат, – оценил Горкавченков, – …хотя картина встает отвратная.

Большая часть взвода подписала письмо, оно лежало внутри одного из столов в классе. Скорее всего, их выдал “штатный” стукач; командиры устроили повальный шмон, письмо нашли, вскрыли, легко установили авторство.

Алексеев был потрясен. – Курсант, вы же пользуетесь моим доверием, – обратился он к Женичке, вызвав его в пустой класс. – Нет ли в вас двойного дна? Мне Венедиктов показал в окно – весь взвод образцово марширует в столовую, тянет носок, один вы идете согнувшись. Что это, форма протеста? – (Вот ведь гады, правильно поняли…) Да я газету оформлял, палец скальпелем порезал. А на морозе болит, вот я держал его другой рукой, – на ходу сочинил курсант. – Мерзнем без бушлатов… А насчет письма… Горковченков цехом, сменой руководил, другие мастерами работали, с большими коллективами. И такими людьми Венедиктов командует. Этот десятиклассник школу кончил с опозданием, на тройки, им он в подметки не годится… Да и остальные – не стадо. Нельзя на них свои комплексы изливать. В увольнение ходит, пусть ищет…

Алексеев даже снял руки с поясницы: – Он поставлен командованием! – Ну, так пусть командует… Уважая людей. Я-то ему в лицо улыбаться буду. А другой не выдержит, съездит по сусалам и пойдет под суд. Вам это надо? – Вы что, курсант! Нет в армии личного достоинства! – Ну как – нет? Куда ж оно девается? – Надо было придти ко мне, обратиться к командиру школы, наконец. – Да когда у нас полковник Григорян появляется? Раз в месяц. Поймает солдата на какой-нибудь ерунде и кричать. Пока тот не обмочится со страху. Кто к нему пойдет? Вот мы и решили послать сержанта к матери. – Да, у вас ответ всегда найдется… Я подумаю, как вас наказать.

Думал он не один. Через день нашего Песталоцци вызвали в особую часть. В “хитром”, уединенном домике на отшибе, в одиночестве, сидел неприметный, но, как это ни странно, общительный и даже веселый офицер. Атмосфера в стране, видимо, смягчала чекиста. Оттепель, приятно… Разговор, похоже, был продуман.

– Это был не обыск, а случайная находка. (Женичке оставалось только улыбнуться.) И письмо вскрыли по ошибке… Ладно. Я вижу, вы выше личной обиды, – признал чекист, – согласен, многие сержанты, даже офицеры не готовы с людьми работать. Есть проблема… Обратились бы к комсоргу школы, ко мне, – добавил он улыбаясь, и давая понять, что он знает – по доброй воле к нему никто не пойдет.

На стол был поставлен чай с лимоном, на блюдце лежали карамельки. Чудны дела твои, господи и ХХ съезда партии… – Но комсорг, товарищ капитан, как и все, орет. Откуда ему знать настроение курсанта? – … – Из униженного солдата не получится отличника боевой и, главное, политической подготовки, – воспарил в эмпиреи наш зачинщик, – как он будет слушать команды на поле боя? – Хорошо, если он еще слушаться бу… Вы мне еще Суворова процитируйте и про тайну переписки расскажите. – Ни один устав не запрещает писать матери командира. А если мы захотим поблагодарить ее? – Так, умник на мою голову. Вроде ты не злой. Официально я тебя предупреждать не буду. Но ты создаешь опасный прецедент. Куда следом пойдут групповые письма? Надо бы тебя хотя бы временно… Короче, иди и не распространяйся.

Взводный молчал. Через два дня в класс забрел начальник клуба Лехтман. Был он длинным и тощим, обликом смахивал на антисемитскую карикатуру; двигался, впрочем, он энергично, агитировал в хор и вокально-инструментальный ансамбль. – Смотри, какая стенгазета… А трибуну кто оформил? – вопросил он.

Нашему герою пришлось признаться в авторстве. – Ишь ты, без разметки. Художник? – Да так, любитель. – Пойдешь в клуб работать. – Да неудобно, товарищ капитан. И взводный не отпустит. – Утрясем.

Алексеев Лехтману отказал. Сверкая очками и лысиной, в школу явился замполит Золотуха, похожий на дирижабль средних размеров. – Товарищ подполковник, вы меня без помощника оставляете, – взмолился взводный, – и начальник школы будет против. – Да я смотрю, все равно курсант у вас не учится, а оформлением занимается. И в личное время тоже. А вы, лейтенант, недооцениваете политико-воспитательную работу в полку. И это сказывается на вашем моральном облике. Мне уже докладывали о ваших похождениях. Хорошо, что ваша супруга не является членом женсовета. (Взводный сник.) Курсант, строевым, в клуб, марш, – пошутил Золотуха.

Началась новая жизнь. Теперь наш Клубман относился к числу полковых придурков – радиста, киномеханника, фотографа, баяниста, свинаря и других немногочисленных существ в гарнизоне, которые могли передвигаться вне строя. Он мог придти в столовую раньше, позднее, ему оставляли порции получше. Он мог придти после отбоя, и завалиться спать до него. В казарме он только ночевал. Остальное время он писал лозунги, оформлял стенды, стенгазеты.

До него здесь подвизался умелец, который в основном расписывал циферблаты часов за деньги. Заработаное он потихоньку пропивал: кто-то проносил водку в часть. Наш герой пахал не разгибаясь; капитан был доволен.

– Никто не скажет, что я пригрел своего, – заметил он, – наглядная агитация лучше всех в гарнизоне. Есть для тебя большая работа – панно для плаца. «Строевая стойка», «Отдание чести» и так далее. – Работа дембильская. Я маслом не очень. – Чего там, премудрости. Напиши, какие краски, кисти нужны. А на демиль «Боевой путь части» будешь. Как положено.

Вскоре Женичка грунтовал фанеру и писал чудо-богатырей в «пш». – Все вроде по уставу, цвет правильный… Что это они у вас такие широкоплечие, – поинтересовался зашедший в мастерскую Золотуха.

Женичка едва успел застегнуть ворот и перепоясаться ремнем, замполит на это небрежно помахал пухлой ладошкой. – Зато талия тонкая. Как наши олимпийцы, товарищ подполковник. – М-да… Пусть солдаты тянутся. Вот вы, например… – Пришел, можно сказать, сорок восьмого размера, сейчас пятьдесят два. – В клубе могли бы и похудеть, – пошутил офицер, – а я, видите, как себя запустил. Офицерский паек на убой. – Снедаемый этой мыслью, начальник отбыл.



Фотограф запечатлел нашего героя «в порыве», с палитрой в руках, перед «Отданием чести». Снимок был сделан снизу, фигура получилась романтическая и монументальная, отпечаток был отправлен Аллочке. К этому времени эпистолярная битва завершалась: она склонна была прощать его (за что?); наш писатель был совершенно измотан.

Новое ее письмо он почему-то открывал с боязнью... Она собирается приехать в Кандалакшу (он вовсе встревожился). Распределение в Хабаровск утвердили (ну вот…). Далее шел отчет по «наведению порядка». Любимая отправилась в К., устроила разнос Любочке и Науму, который, по ее разумению, совратил Женичку. Его любовнице она сообщила, что после тяжелой болезни Наум проверяет свою способность к деторождению. Нашему герою следовало сделать поучительные выводы.

Следом пришло письмо от Наума. Зачем все это? – писал он. Старая еврейская мудрость: будь человеком, испорть удовольствие? Друг был потрясен доверчивостью (это он еще мог понять) и наивностью Евгения, у него даже не было сил на упреки. Нина и ее родственники ревут. Хоть и так уезжать из города пора, сообщал он, но не в таком же виде…; напиши, объясни, люди кругом порядочные, а мы с тобой…

Состояние нашего болтуна точно определялось формулой, выведенной много позднее: тихо шифером шурша, едет крыша не спеша… Надо было найти силы, сесть за стол и найти всему объяснение. Для Наума он вымучивал слова, они, казалось, краснели на бумаге. Фразы дыбились, рвались и никли, умирая…

Не я толкнул ее на эти гадости, писал он… Хотя за Аллу я должен отвечать… Я ей доверял, как самому себе. Как-то я ляпнул ей, что у тебя были проблемы, но это все. Могу понять, почему она тебя приплела. …Чтобы дать городку другую пищу. Прощения мне нет, соображаю, что делать, только поэтому все еще живу. И даже ей пишу.

Аллочке наш сплетник написал примерно следующее. Казалось бы, мы все выяснили, и вот… Могу понять твое оскорбленное чувство, не могу принять твои поступки. Ты выставила меня подонком, твое письмо меня добило, я не могу выжать из себя ни одного теплого слова. Нам надо все обдумать. Твой приезд не пойдет сейчас нам на пользу. Деньгами помочь тебе не могу. Кроме того, мне кажутся унизительными те условия, в которых парни вынуждены принимать приезжающих жен (в помещении при КПП). А если учесть, что мы не венчаны, то и разрешения не будет... Да и чувствую я себя униженным – стриженный, в кирзе, портянках… Готовься к госэкзаменам. Трудно предполагать, что будет через полтора года, но, скорее всего, в Хабаровск, каким бы прекрасным не был этот город, я не поеду. Если ты по-прежнему чувствуешь себя правой, лучше не отвечай.

Ответила ПП. В ее письме, написанном крупными каракулями, сообщалось, что все вы, иуды, такие. И что она, ПП, создаст дочке счастье и без него. А любовь – дело наживное… Да, это был, похоже, еще тот двигатель событий. С большим ресурсом.

Как хорошо было скрываться от всего этого в далеком гарнизоне. И как было ему плохо. Лехтман его не тревожил. Женичка пролежал несколько часов на стульях. Затем он поднялся в класс, изумив всех своим появлением. Вяло пообщался, изучил стенд. Подошел к школьной стенгазете. Там была помещена его же заметка – о дисциплине во взводе минометчиков. К нему уже не раз цеплялся командир этого взвода, горбоносый малыш Миронов, он же нынешний комсорг школы.

– Нет ли у вас желания, курсант, сходить в караул, – галантно обратился к художнику один из сержантов, – а то у меня как раз некомплект. – А хоть на кухню, хоть в самоволку, – ответствовал наш фаталист.

Он тут же одел шинель. Разобрали личное оружие, получили патроны. Самое время стреляться… Личный состав проинструктировали. На посту стояли по четыре часа, столько же отдыхали, отсыпались на откидных нарах, не снимая шинели. На продуваемых вышках стояли в тулупе и валенках, после этого солдата ставили в местечко где-нибудь потише. Но и здесь мело довольно густо… Больная мысль, замерзая, затихала…

…Нет, надо жить, никакого выбора нет! Уйти легко! Твори добро, придурок! …На исходе второго часа Женичка сообразил, что ноги потеряли чувствительность. Не помогали никакие притоптывания. Показался офицер, сопровождаемый сержантом. Вместо зычного «Стой, кто идет!» изо рта караульного вырвался невнятный сип.

Он еще прокашливался, когда проверяющий ворвался в калитку. Им оказался Миронов. – Почему не встречаете проверяющего как положено? – зло спросил он. – Виноват, товарищ старший лейтенант, замерз, горло отказало. – Это вам не заметки писать! Это вам службу нести! Вам что, устав не касается? – Вас, а не вам. С часовым не положено вести разговоры. Для этого есть начальник караула. – Поговорю, поговорю! Будете наказаны!

Сменившись, Женичка объяснил ситуацию Алексееву. – И с этими ногами вы ездили на лесоповал? – ужаснулся тот. – Других у меня нет. – Попытаюсь объяснить этому долбо…бу. У вас же ни одного взыскания… Счеты сводит. Слишком наш взвод хорош. Теперь припаяет, показатели испортит, чтоб самому подняться.

Разговор, видимо, не помог. Миронов, дождавшись своего дежурства по школе, поставил Дилетанта перед строем, объявил ему взыскание – десять суток гауптвахты. Женичку забрали двое сопровождающих. Начальник “губы” кисло посмотрел на него, прочитал арестную записку, покачал головой: – И так места нет. За такую херню на пищеблок сгонять достаточно.

Дежурный офицер проинструктировал новоприбывших: абсолютное повиновение, иначе холодный карцер на хлебе и воде; сон – шесть часов на голых откидных нарах, можно использовать бушлат – хоть сверху, хоть снизу; в любое время суток все могут быть брошены на работы; в этом случае прогулка отменяется. Курение запрещено. Еда – по пониженной норме. (К счастью, это оказалось не так, кухня явно жалела арестованных.).

“Губа” находилась за пределами городка и это было уже хорошо – как и то, что можно было ходить и неподпоясанным, и не бриться. Солдаты сидели в общей камере. Стоял густой треп, естественно, о женщинах. Особенно усердствовал Роберт, сын директора одного из местных предприятий – двухметровый, стриженный ежиком парень (незаменимый центровой во всех играх с мячом, в гарнизонной спортроте он появлялся между ночевками в женских общежитиях, пил и попадался). Постоянно бывая на сборах, соревнованиях в столицах, Роберт нахватался стильности; вместе с “коллегой”, демонстрировал рок-н-ролл, музыкальное сопровождение на расческах лабала вся камера. “Чуждая” пластика у них выглядела очень привлекательно.

С куревом не было проблем. Кто-то стоял на стрёме, предупреждая шаги свирепого караульного, кто-то бушлатом или гимнастерской выгонял дым в вентиляционные отдушины. Иногда врывался дежурный офицер, но обыски ничего не давали: сигареты прятались в деревянном брусе, на который откидывалась “шконка” (нары); узкое отверстие было выдолблено снизу и маскировалось хлебным мякишем.

Спалось отлично, занятия в меру – колка дров, уборка территории и помещений. (Некоторых ребят губа устраивала настолько, что они “нарушали” специально.) Однажды подняли ночью, разгружать эшелон с углем. Глаза с жадностью впитывали самые прозаические детали – стрелочников, рельсы, вагоны, пакгаузы, пассажирки. Конвой куда-то подевался.

Морозная ночь была спокойной, работалось неплохо. Сменили вовремя, хорошо покормили. После сна Женичка снова с удовольствием помахал лопатой в своей компании… Выводили на работу в жилой сектор – ровняли грунт будущего газона. Здесь играли дети, водились женщины и девушки, душа просто отдыхала. Это действительно было много лучше казармы.

На седьмой день группу отправили на лесозавод. Штабелировать доски было нетрудно. Подвезли в бачках обед. После еды арестный направился к воротам – поглазеть на гражданскую жизнь. Краем глаза он заметил грузовик, двигающийся в его сторону. Но идти быстрее было лень, автомашина вряд ли успела бы набрать скорость, и наш арестант привычно повесил голову, погрузившись в свои мысли.

Внезапно он услышал рев мотора рядом – капот оказался в двух метрах. Времени хватило ровно на то, чтобы сделать широкий шаг и избежать переднего шасси. И только – выступ борта резко ударил его в плечо, сшиб на проезд. Падал Женичка привычно, как волейболист, на круглую спину. Поджатые ноги пошли вверх, но на него уже надвигался задний скат, который должен был проехать по ногам или тазу.

Затылок уперлся в песок, и ноги снова пошли вперед. Наш герой едва успел оттолкнуться подошвами сапог от летящей на него рубчатой шины, это спасло его. При этом левая нога соскользнула и попала под колесо. К счастью – пяткой.

Да здравствует пошлая кирза и ее непобедимый, литой резиновый каблук! Ободрав кожу сапога (и ноги, как выяснилась позднее) колесо вместе с ревущей машиной умчалось дальше. Над площадкой стоял истошный крик сортировщиц. Женичка медленно поднялся, подобрал шапку, к нему сбежались женщины и сокамерники. – Ты жив?! Надо же! И ничего не повредил? В рубашке родился!

«Губешник» медленно приходил в себя. – Вот ведь Васька, сволочь бесконвойная, не может видеть человека в бушлате! – загомонили женщины. – Больной от ненависти! Специально наехал! Мы свидетели, отправим гада обратно в зону! Пиши заявление!

Удар, видимо, вышиб все тяжкие мысли… Наш циркач тряхнул головой: – Да ладно, все вроде в порядке… Мне самому надо было поторопиться… Не хочу мужику жизнь портить. Так и передайте… И чтоб злобой не травился, солдат не давил. Мы ведь тоже наехать можем… – Ну, ты не только везунчик, еще и добрячок, – удивилась одна из женщин со следами еще не совсем увядшей красоты, – с тобой дружить можно… Счастливое детство, наверное, не то, что у нас. Запомни адресок, заходи, отметим.

Вечером в камере коллеги-очевидцы оживленно обсуждали происшедшее, с жадностью выспрашивали у героя детали. – Хорошо, что не стал жаловаться, – заявил Роберт, – а то удачу спугнешь. Вот, чуваки, что значат занятия спортом. Реакция, координация… Беру тебя в сборную гарнизона…

Женичка уже подумывал нарушить что-нибудь по мелочи, чтобы отдохнуть еще недельку-другую. Но предложение меняло дело. Тут же его вызвал начальник губы. – Ты чего небритый? – Так лезвия нельзя... – Сходи в казарму, возьми. – Товарищ майор, может быть так досижу? – Давай, давай, тут Золотуха звонил, потеряли тебя, золотце тоже, еще за тобой явится, а ты в таком виде.

Появление Дилетанта в казарме вызвало повальный интерес – на гауптвахту отсюда отправляли редко. С апломбом знатока он описывал различные мелочи “губного” быта. Из под града вопросов он вырвался с трудом; двигался, поминутно озираясь, чтобы не схватить взыскание за внешний вид. С бритвенным станком отправился обратно.

Здесь его ждал капитан Лехтман. Приведя себя в порядок и получив документ, Женичка вышел за высокие ворота. – Сказал бы про этого мудака, Миронова, и проблем бы не было. – А я доволен, товарищ капитан. Смена обстановки. А то ни одной увольнительной, такая служба. – Да я понимаю, ты как в отпуске побывал… Бедный вы народ, хуже крепостных. Пошли, надо сцену оформлять. Смотр самодеятельности и стенгазет на носу. Опять же в хоре поешь, в ансамбле тоже. Где тебя только нет, кирпичу упасть негде. Куда ходил? – Майор приказал побриться. – А Золотуха тебе шею намылит. Нечего в караулы бегать, легкой жизни захотелось. – Так неудобно перед ребятами, они за меня наряды отрабатывают. – Только с моего разрешения. Не хочешь спать – иди к библиотекарше, она все спрашивает, куда ты делся.



Вернувшись, Женичка продолжил привычные занятия. Как всегда, один час личного времени он с маниакальным упорством тратил на читальный зал – читал тонкие, толстые журналы и “Известия”, – которые казались ему наиболее приемлемой из газет. Полное погружение в литературу и журналистику было просто спасительным.

Валя, курносая, с детским лицом, крашенная блондинка с темными глазами и несколько рыхлой фигурой, была вне конкуренции, поскольку была единственной женщиной в радиусе 500 метров – не считая приходящей два раза в неделю, маленькой и тощей руководительницы хора. Изредка Женичка отпускал пару шуточек из-за солдатских спин, протискивался к ее окошку, и, получив книгу, усаживался снова за журналы.

Он всегда стрался использовать время до последней минуты… Внезапно подшивка поехала из-под его носа. Пришлось поднять голову, на него большими тревожными глазами смотрела Валя. – Что это вы? – тупо спросил он. – Вы так заняты, что ничего не видите. Вообще-то мы закрываемся. Но для лучших читателей… – Да у меня такие проблемы… (Женичка никак не мог поверить, что слывшая неприступной Валя, пренебрегая сержантами и офицерами, сделала выбор в его пользу.) – Идите, курсант, и хорошенько подумайте над своим поведением. Потом доложите, – она, улыбаясь, оперировала принятыми здесь речевыми оборотами.

Пару дней незаурядный рядовой раздумывал. С одной стороны, она его не привлекала, да и втягиваться в отношения с неясным исходом, на виду у всех… Сердце все еще вздрагивало, когда он вспоминал Аллочкины фортели. С другой стороны, Женщина на этом, пропахшем портянками и асидолом, материке… Можно надеяться, что ее не будет коробить от всех этих жутких изобретений советской цивилизации… В конце концов, можно ограничиться общением…

Вот и восемь. Потерявшая терпение Валечка пришипела ему “Сиди!” и закрыла двери библиотеки за последним посетителем. Они спрятались в ее отсеке; она обхватила его шею, принялась целовать. Рефлексы и раньше бодрствовали постоянно, а тут… – Нет, нет! Только не здесь! – ? – Слишком быстро, курсант Женечка… Господи, как мне нравится твое имя… фамилия, прямо импортная, юмор оттуда же… Нет, не надо! Ну, пожалуйста… В соседней части подругу с офицером застали на полу, между стеллажами. Шуму было, погнали ее с работы…

Что и говорить, даже простые ласки в этом полушерстянном мире были чем-то вроде большого выигрыша по лотереям, которым никто не верил… “Коллеги” с завистью посматривали на него, когда он, с абсолютно незначительным лицом, ждал 20.00. – Когда в вашей проклятой школе, наконец, начнутся увольнения, – горевала Валя.

Солдат просто не выпускали за ворота и все тут. Женичка хватался за любое дело, чтобы ему зачлось, когда увольнения начнутся. Прошли концерты самодеятельности. В доме офицеров в первом ряду сидел начальник гарнизона, его штаб, далее – по закону убывания должностей и званий. Отпел хор, начальство довольно качало головой в такт. Дилетант спел и в квартете. – Что эти ребята позволяют себе раскачиваться? – передали за кулисы замечание начальника. – Стоять надо по стойке смирно.

Ради собрания, оформитель, и, заодно, редактор газеты, поднялся из клуба в казарму школы. Было многолюдно, практически все “бойцы” были комсомольцами, остальных просто обязывали присутствовать. Вел собрание Миронов. Обычная тягомотина о боевой, политической подготовке, дисциплине, на этот раз была расцвечена историей о том, как некий курсант не встретил его, Миронова, должным образом, и, таким образом, выразил ему презрение.

– Он не мне выразил, а Уставу, – энергично вещал комсорг, – поэтому был примерно наказан, хотя это и снизило показатели школы. – После вялых выступлений комсоргов взводов, “активистов”, Миронов заговорил о смотре стенгазет.

– Орган у нас неплохой, борется с нарушителями… заметки бывают интересные. Вот, например, передовая: «Я не получаю нарядов вне очереди, потому что не нарушаю дисциплину». Правильно, товарищи курсанты. Неужели трудно застегивать все пуговицы, ремень не распускать, с сержантами и офицерами не пререкаться, окурки не разбрасывать и т. п.? Сходил наряд вне очереди, выбился из колеи, снова нарушил. Стоит только втянуться, всегда на твою шею хомут найдется, на русский авось не надейся. Но встречаются материалы, где целый взвод ставится под сомнение. И это понятно, так как газету делает один человек, все норовит самостоятельно. Не случайно появился номер, где нет подписи “Редколлегия” (он потряс листом, в котором размещалась заметка о его взводе). Что, где, чево? (Ох, уж это “чево”, которое, собственно, есть “что”.) А я по уставу являюсь членом редколлегии. Это что, портянка? Рано еще выдвигать газету на конкурс.

История явно шла по спирали, острием эта кривая больно впивалась в Дилетанта. Он сидел, не хотелось отбиваться, ничем хорошим это не кончится. – Какие есть вопросы? Будем голосовать? – сыграл Миронов в демократию. – Я думаю, не стоит. Давайте…

Здесь редактор и попросил слова. Комсорг опешил: – Мы же подвели черту. – За черту мы не голосовали. Нигде не сказано, что ваше слово должно быть последним. – Дадим ему слово, – зашумело собрание, не упускавшее случай уязвить крикливого офицера, – он всегда интересно говорит! – Миронову оставалось только уступить.

– Насчет подписи, это правда, упустил, – начал наш герой. – Но это же не картина гения, где самое ценное – фамилия. Не советуюсь – тоже правда. Писать заметки, собирать их, никто не хочет. А офицеры их и читать не хотят. В передовой ведь что, по существу, говорится: многие нарушения от однообразия. Сколько уже месяцев мы без увольнительных. На «гражданке» хоть глаза и уши разуть можно, поговорить с девушкой. А мы только зеленые стены, зеленую форму видим, бросаемся друг на друга от тоски. Карантин то по гриппу объявят, то по золотухе, лишь бы человека за ворота не выпустить. Положены увольнения? Положены… Почему вот эти нарушения Устава никого не беспокоят? Кто это выдержит? Это только кажется, что так спокойнее, никто в городе не напьется, дебоширить не будет. Зато здесь тройного (одеколона) налижутся, а то и зубной порошок разведут… Вот и трещит дисциплина. В наряд – это, пожалуйста… Комсорг Миронов мог бы сводить лучших в городской клуб, появился бы стимул. Офицеры могли бы вдумчиво работать с каждым, чтобы курсанты достойно вели себя в увольнении. И они стремились бы заслужить выход в центр. Но к чему грузить себя работой? Пусть сержант лишний раз отлает рядового. Как совместить комсомольское братство с разносами? А ведь мы товарищи по партии. Я думаю, что решать эти вопросы надо было вчера.

Галдеж давно прекратился, офицер беззвучно открывал рот. Прячась за спины друг друга, солдаты бубнили: – Правильно, давно пора! В тюрьме хоть прогулка есть!.. – Выручил заместитель комсорга, интеллигентный бакинец Барышников: – Не будем брать во внимание вполне понятную в выступлении товарища резкость, тут есть над чем подумать. Бюро берет это на себя, прошу членов остаться.

Миронов подобрался к Женичке: – Уел ты меня! Дождался момента! – в его голосе злость мешалась с завистью. – Никаких счетов, за губу просто спасибо, товарищ старший лейтенант. Отдохнул. Хотелось бы и увольнительной. – Думаешь, что будешь ходить? – Ну, не будете же вы перекладывать этот вопрос на Золотуху? – …Ладно, посмотрим. Мне тоже с Григоряном побеседовать стоит…

Он обещание выполнил. Начальник школы пару раз поймал художника и посоветовал ему хорошо учиться. Возражать было как-то не с руки. Теперь, продолжая работать в клубе, Женичка иногда ходил в наряды, попутно успевал помогать взводному.

Сидеть на занятиях постоянно он не мог. Но, поскольку – в расчете на самые тупые головы – там долбили примерно одно и тоже, наш радист кое-что усваивал. Снова пришлось участвовать в стрельбах – на этот раз их вели в противогазах. Несмотря на специальные мелки, стекла запотевали, мишень было едва видно. Как воевать в этой штуке, было абсолютно непонятно. Тем не менее, наш герой исхитрился попать в фигуру, большего не требовалось.

После стрельб вся школа приводила оружие в порядок. Главное – нагар в отводящей трубке автомата. Есть ли он, нет ли его – увидеть, понять было трудно. Солдаты применяли для чистки самые варварские средства, вплоть до песка, решить задачу удавалось лишь редким счастливцам. С маниакальным упорством проверяющие выискивали и находили грязь.

Несмотря на разносы, автоматы спокойно ставились в пирамиду. Показательным было это отношение к оружию. Казалось бы, если проблема столь серьезна, надо придумать механические или химические средства, способные ее решить, средства контроля. Но, похоже, командирам было важнее усадить казарму за нудную работу. Из надежных средств промышленность могла предложить солдату только асидол – вонючий состав для чистки пуговиц и блях. Оно и понятно, внешний вид был важнее.

Не менее важными были спортивные успехи части. Образовались волейбольная и баскетбольная команда полка, и, растолкав задания, наш оформитель отпросился у Лехтмана. Спортсмены были заняты только на тренировках, кормили их вовсе на убой. На гарнизонных соревнованиях было гораздо интереснее, чем в клубе.

На матчах встретился Роберт: – Как я забыл… Ты площадку видишь и резкость у тебя же. Спринтом не занимаешься? – На старте обгоню любого, а на дистанции сдыхаю. – Для баскета хватит… А что у тебя с ногами? – Обморожение дает знать. – Жалко. Это надолго… Врачи не пропустят, а то бы в сборную взял. И службы не знал бы.

Утешая, рассказал о своих очередных амурных победах, пьянках. Живут же люди, служат, называется… Наконец, начались увольнения. Отпускали скупо, проверяли крайне придирчиво, форма должна быть вылизана. Валечка встретила нашего героя за воротами городка. Стараясь не попадаться на глаза патрулям, завернули в универмаг (купили кое-какую мелочь: нашему конструктору пришел перевод за «рацуху»), гастроном (выпивка, закуска). Валя жила в старой Кандалакше, в деревянном доме. Оглядываясь, завела его в большую комнату.

Постояли, обнявшись, вдыхая запах друг друга. Наш герой чувствовал себя нищим, подобравшим на людной площади бумажник с деньгами. Надо бы вернуть владельцу, но, может быть, не заметят? Валечка тоже робела. Выручил нехитрый стол, после него языки развязались.

Она закончила библиотечный институт: – Кому оно здесь нужно, такое образование? Формуляры заполнять и семиклассник может… Как же, идеологическая ответственность, сознательность. Вы – проводники линии партии… Нищие без паперти. Завербовалась на Север, здесь хоть полярка идет. Скоро двойную ставку начнут платить. А так сплошная вакса. – То есть, Валечка? – Чернота, а не жизнь, беспросвет… Раз в части работаешь, значит, мужа-офицера ищешь. Кандидатуры ходят, намекают, попробовать, мол, надо. – Ты-то молодцом держишьсь. Ни одного плохого слова не слышал. – А что не держаться? Приличные женаты, остальные – сапоги. Солдатики хоть стесняются. – Я замечал… Все сапоги начистят и в библиотеку. – Точно. Дышать нечем. Экономлю на духах. – Выходит, Валечка, я оттуда же (губы и руки уже занимались привычным делом). – …Да ты как раз сапоги редко чистишь, и небритым ходишь. И ты книги действительно читаешь. Иногда интересные вещи говоришь… Женечка, не надо. – А что такое? – Не хочу, чтобы ты был похожим на них. – И я не хочу... Но ты ведь девочка взрослая. – Воспитание у меня почти деревенское, строгое. Мамы до сих пор боюсь. Могу и потерпеть… О-о… Обещай, что мы не расстанемся… – Не могу. – Не нравлюсь? – Несвободен я для того, чтобы обещать. И существование унизительное, тут решения случайные могут быть… Ты меня изо всех выбрала, а поэтому я боюсь тебя обмануть. – Специальность у тебя есть, остался бы в Кандалакше, получал бы больше инженера в Москве. – Буду бежать отсюда с низкого старта. От службы, от одних воспоминаний. – Может быть, заберешь меня с собой? – … – Ну, тогда не сердись. Мне еще надо решиться… да и разговоров боюсь. – Да в разговорах мы уже давно… – Не надо начинать. Так мне будет легче, пойми.

Женичка лежал на диване, она гладила его голову с отросшей шевелюрой, целовала: – Ну, соври, что тебе трудно? – А ребенок? – Да не должно бы… А, пусть будет. – Шуточки у тебя. Тогда я точно отсюда не уеду… Ладно, давай я буду собираться. – Ну время же есть, побудь со мной. Просто помолчим. – Совсем просто? – …

Обе стороны проявляли невиданное упорство очень долго. Наверное, ее это устраивало, ухажеры оставили ее в покое. В фондах библиотеки на «персональной» полке росла стопа книг, покупаемых Женичкой в гарнизонной лавке. Его отпускали в увольнение легче, чем других, знали – «шататься» он нигде не будет, пить со случайными знакомыми не станет.

Наконец настало время выпуска. Сдали «главные» предметы – «политику», «физру» и строевую подготовку. Знанием международных отношений СССР наш герой комиссию потряс, поставили пятерку. На уровне тактико-технических данных и блок-схемы радиостанцию он знал, большего не требовалось. Развертывание ее на время выполнил, хотя бездарно сконструированный замок антены при этом всегда (и у всех) травмировал пальцы. Четверка была реалистической оценкой этих подвигов.

 Тяжелым для выпускника был кросс на полтора километра. Зная свою слабую выносливость, он резко ушел вперед в начале дистанции. На второй половине Дилетант пропустил мимо себя больше половины школы, но тройку заработал. Оставалась каверзная полоса препятствий.

Здесь требовалось точно распределить силы. На пластунском участке Женичка не торопился, чтобы не сбить дыхание. Затем две его гранаты точно легли в траншею. После этого он, наращивая скорость, преодолел стенку (автомат при этом больно бил по голове), бревно, что-то еще, и, в числе немногих, уложился в «отлично».

– Надо же... Вы, наверное, в клубе тренировались, через кресла, – предположил взводный, не веря своим глазам. – Нет, это ваша школа, товарищ старший лейтенант, – грубо польстил наш Кроссмен, не греша против истины, – по снежной целине научили. Буду и дальше бегать, а то не сон, а сплошной половой акт. – Да, не представляю, как вы… (Он прищурился.) Вернее, очень хорошо представляю. Не зря я вас гонял. – И куда теперь погоните? – Придется поискать вам местечко поближе. Ну, а рисовать вы и так будете.



На погоны легли две «лычки», но ощущалась некая неуверенность. Тягомотина «учебки» была привычной, а что ждало нашего сержанта дальше? Слово взводный сдержал, Женичку не стали загонять в другую часть, на отдаленную точку; его направили в первый дивизион полка, располагавшийся во все том же здании.

Можно было попасть в первую батарею, которая постоянно участвовала во всяких соревнованиях (на развертывание, меткость стрельбы и т. д.) – сюда направлялись самые боевые сержанты, но жизни их позавидовать было нельзя. Вторая батарея была подстраховывающей. В третьей батарее собирались специалисты, способные вести строительные работы, ремонт техники, оформление.

Наш умелец попал, естественно, в третью батарею, во взвод связи. Назначили его командиром отделения. Собственно, он был единственным сержантом, на помощнике командира взвода армия экономила. Принял на себя имущество – радиостанции, телефонные аппараты, катушки, кабель; была и некомплектная аппаратура, которую почему-то не списывали. Вскоре появился новый командир – Иванов, лейтенант «карманного» размера с незапоминающимся лицом, вел он себя довольно тихо.

Летом в полку хозяйством занимались все, о строе не вспоминали. В парках разгребали спрессованные за долгую зиму сугробы, латали крыши, где-то штукатурили, красили, бетонировали смотровые ямы, колонны, навешивали непременные бирки. Рукастые солдаты с удвольствием занимались привычным делом.

Контраст с полковой школой был разительный. Казармы были лишены «школьного» лоска. Общение «личного состава» было не столь суконным. Не было тотального контроля сержантов; старшины, офицеры смывались из части при любом удобном случае, свалив поручения на дежурного и его помощника. Можно было поваляться на койке, а в случае опасности быстро придать ей более или менее приличный вид.

На нашего героя сразу же взвалили оформление ленинской комнаты, других помещений. Дело было привычное, приходилось также еженедельно вести политинформацию. – Хорошо излагаете, – заметил замполит, капитан Барсуков, – убедительно и не напрягаясь. – Это у меня от отца. – Может быть, возглавите бюро? – Товарищ капитан, тогда мне некогда будет заниматься оформлением. – Да-а, комсорга найти легче.

В сентябре начался учебный год. В лучшем случае семилетка у солдат была окончена в деревне, и хорошо, если не где-нибудь на Гуцульщине. Однако многие никак не могли примириться с тем, что и здесь надо учиться. Они стремилось увильнуть от занятий, заданий, сделать их не до конца. Перекур, еда, сон (и на политзанятиях тоже) – вот вокруг чего вертелись мысли солдата. Были и откровенные растяпы.

А потому и здесь все держалось на крике, главном воспитательном средстве Советской Армии. Особенно любил это дело комбат, невысокого роста лысоватый майор по прозвищу Бешеный; он имитировал гнев высоким тенорком, при этом сильно таращил светлые глаза. Но матерился он только в доверительной обстановке.

Женичка орать не мог, его крик почему-то «не производил», да и вряд ли он сумел бы подкрепить свои слова назначением внеочередного наряда. К тому же, неслыханное в школе дело, солдатики здесь не отмолчивались, а нередко посылали сержантов по известным адресам. Поэтому наш оратор старался найти убедительный тон, доходчивые слова. Прознав про это, Бешеный не упускал случая поиронизировать над воспитательными методами «некоторых гуманистов».

 Солдаты, как правило, обещали «не нарушать». Если не обращать внимания на мелочи, так оно и было. На побудке тянулись не очень долго, на зарядке упражнения изображали удовлетворительно, форму и подворотнички до черноты не занашивали, сапоги большей частью чистили во время, ремень не всегда висел на бедрах, в койках почти не курили и т. д.

Письма они получали редко, и, чаще всего, малорадостные. Обычно солдаты держались в рамках. Но нередко «военый» срывался в истерику без видимых причин, его приходилось собирать в кучу довольно долго. Иногда нашему герою приходилось трясти запсиховавщего за грудки. Иванов не вникал в такие мелочи, не особо интересовался материальной частью.

Не любили подчиненные «физру», кросс – особенно; но еще больше возмущала их шагистика: на кой она черт, мы, артиллеристы... – Вы что, ребята, девушкам военная выправка нравится, – агитировал их наш Строевич, – Ионов, посмотри на себя – росту у тебя почти два метра, и мышцы есть, а все конечности, голова болтаются отдельно. На ходу развалишься скоро.

Учить строю было трудно – Женичка и сам ненавидел гусиный шаг: все мышцы постоянно напряжены, ноги быстро устают, равнение удержать трудно. Надо было что-то придумать… И он нашел: надо научить людей расслабляться – вплоть до последнего момента, «печатания ноги». Отделение и взвод быстро это распробовали, и начали легко «рубить шаг».

Почему над этим никто не думал? А, пусть напрягаются … Другая проблема для любителей парадов: голова строя шагала широко, задние, коротконогие, едва поспевали, тянулись носом за убегающими рядами, ломая равнение. Наш служака добился того, чтобы первые рослые шеренги соразмеряли свой шаг с остальными. Взвод ходил свободно, ритмично, компактно, но комбат этого не замечал.

Зато заметил командир второй батареи. На строевом смотре полка их «каре» шло, не теряя равнения, четко, звонко. И получило замечание: как оказалось, борясь с недостатками прусского марша, генштаб ввел повышенный темп (до 120 шагов в минуту). Это уже слегка напоминало бег (в задних рядах – особенно).

Начались выезды на учения. Сразу выяснилась оторванность «ученых» сержантов от практики. Комплектование укладок, их очередность, погрузка, выгрузка – все, что играло важнейшую роль для быстроты развертывания – этому надо было учиться на ходу. Иванов и здесь доверился сержанту. И зря.

Дилетант, поминая школу и клуб недобрым словом, зарабатывал замечания и матюки Бешеного (другим, в том числе и офицерам, доставалось не намного меньше). Пришлось сесть с «подчиненными», раскинуть мозгами. Вместе придумали, как паковать аппаратуру, проливать меньше крови при постановке антены в рабочее положение (в перчатке), повыше, удобнее размещать катушку с проводом «на горбе».

На проверочных занятиях ребята, в общем, не сачковали. И, верх достижений, бойцы запоминали характеристики аппаратуры, хотя что эти знания для них?

Выход дивизиона по тревоге – сильное зрелище. Ожидаемый большей частью, но все равно внезапный вой сирены поздно ночью или до подъема. Казарма спешно облачается в спецпошив, летит в парк. Ревут, выбираясь из боксов, тягачи, машины, расчеты цепляют артсистемы. Грузятся палатки, печи, рундуки со штабным имуществом, питанием, боезапасом, еще тысячей каких-то мелочей (что-то уложено заранее).

Наконец колонна выползает из гарнизона. Ее могут сопровождать проверяющие, штаб дивизии, приданные средства – АРСОМы, например. Это чудо советской техники представляло собой радиолокационную станцию, собранную (на лампах!) на двух (!) тяжелых (!) артиллерийских тягачах. Говорили, что она может вычислить местоположение минометной батареи за то время, пока снаряд находится в воздухе.

Расчеты мерзнут в кузовах под тентом, пока колонна, в течении нескольких часов, сотрясаясь на кочках и колдобинах, увязая в сугробах, рыча и буксуя на подъемах, следует на полигон. Некоторые солдаты и сержанты при этом ухитряются дремать, что почему-то вызывает раздражение офицеров.

Одуревшие от качки и толчков люди выбираются, наконец, из машин. Расчеты окапывают огневые позиции, устанавливают в боевое положение орудия, ставят палатки. Взвод связи развертывает радиостанции в разведывательных порядках, штабе и батареях.

Ребята терпеливо «сносят тяготы и лишения воинской службы». Передвигаясь на лыжах по снежной целине, они тащат тяжеленные катушки, оставляя за спиной километры проводов. Выясняется, что в штатном телефонном аппарате внезапно сели батареи, а запасной – отличная вещь в кожаном футляре, оставшаяся еще от американского ленд-лиза – не выдержал русских дорог и развалился.

– В чем дело? – ревет зам по строевой части, дубоватый майор-усач Загороднюк. Лишенный привычного дела, он ищет себя занятия. – Где командир взвода? – Так что у разведчиков! – !.. –Виноват, товарищ майор, оборудование списанное, отказало, а батареи прихватили на передний край, – пытается объясниться Дилетант. – Почему не сдали аппарат вовремя, не заменили?! – продолжает разоряться майор, прекрасно понимая, что эту аппаратуру надо было вернуть после войны, что любой офицер удавится, но не расстанется с имуществом. (А то и сам уворует – цепочки краж постоянно возникают в каждом парке.) – Ты знаешь, что мы делали в войну с такими, как ты? Ставили к стенке! Чему вас в школе учили? – Строю, товарищ майор! Есть предложение… – Лычки сорву!!! Какие еще, к … матери, предложения?!!– Линии от наблюдателей к орудиям соединить на одном аппарате, прямо здесь. Сокращаем телефониста, время передачи данных, меньше ошибок (линии разведка-штаб и штаб-огневая позиция разделены и обслуживаются, каждая, парой аппаратов и двумя солдатами).

Майор вынужден задуматься (это тебе не “равняйсь!”) и выпускает пар, тут сержант замечает как бы про себя: его можно расстрелять, но лучше поощрить. Зам не успевает вновь набрать обороты, когда слышавший все начштаба кивает Дилетанту: – Выполняйте! Разберемся с вашими предложениями.

Сев за аппарат, Женичка показывает обалдевшему от ора солдату, как дублируются данные, переданные планшетистами. В течении нескольких минут телефонист приходит в себя. Наконец, все налаживается. Теперь можно бежать на линии. Без них не обойтись: тяжеленные радиостанции ненадежны. Но и провода рвутся либо на переходах через дороги (тягачами), либо на скрутках, от натяжения – штепсельные разъемы военная индустрия освоить никак не додумается. Нет инструмента для зачистки жил, изолента – времен царя Гороха. Но связь работает, крику телефонистов на штабном пункте явно меньше, стрельбы проходят успешно.

– Сержант, почему в сапогах? – меняет гнев на заботу Загороднюк. – Лыжи на валенках плохо держатся, товарищ майор, а с катушками падать – на целине не встанешь. – Как же пехота по сто км в день проходит? (Этим, вымотавшимся вконец, ребятам, которые встречались по пути, можно было только сочувствовать.) – Так они трассы знают, специально лыжню бьют, потом людей пускают… Да и зачем валенки, тепло, всего двадцать градусов. – Обморозитесь. Полежать в санчасти захотелось? – Да я уже шестнадцать лет, как обморожен. Мне теперь только не севере жить. – Ну смотрите, я проверю. И если вы обратитесь к фельдшеру… – В случае утери аппетита, товарищ майор.

Похмыкав, майор уходит… Едят из манерок, все кажется очень вкусным. Плотно пообедав, с чувством выполненного долга, полк грузится и убывает на базу. День заканчивается, еще четыре часа тряски и… В ночную казарму Женичка входит как на бревнах. Каким-то образом удается снять с ног сапоги, потом спецпошив. Дилетант заваливается в койку и отключается. Он просыпается через десять часов, ноги по-прежнему бесчувственны, но уже сгибаются. Температуры как будто нет.

После осторожного выхода в туалет, он снова ложится. Казарма храпит. Через два-три часа народ начинает ворочаться, голод дает себя знать. Офицеров нет; постепенно поднимаются все, не спеша одеваются. Посланный в столовую разведчик сообщает, что дивизиону оставлен “мощный расход”. Сержанты строят отделения, взводы, кто-то командует вполголоса всей батареей. Удивляя встречных чинов, дивизион, безгласно, как никогда дружно печатая шаг, движется по плацу.

Обед проходит почти интеллигентно, без обычной спешки и выхватывания лучших кусков из бачка. В казарме все разбредаются по своим койкам. Наш Сержант пришивает пуговицу к гимнастрке. К Женичке подсаживается заряжающий из второй батареи Чекмазов. Это тот случай, когда он выбрался из внеочередных нарядов и «губы».

– Слышь, ты, начальник, выпить хочешь? – растягивая слова, фразу и кривя губы, произносит он. Этот манер, как и косая челка на скуластом татарском лице выдают в нем блатного. Крепкая фигура среднего роста, пуговицы болтаются, бляха ремня висит в нижней части живота. – Я смотрю, ты под койкой нитку в иголку вдеваешь, – продолжает он, – ну у тебя и зрение. – А что такого? – Не скажи… И стреляешь хорошо. Как-то для вашего брата… – Каждому свое. – Если бы умел рисововать как ты, разве я стал воровать? – Не прибедняйся. Я слышал, что ты на учениях за всех стараешься. Только потому тебя и терпят. – Воевать люблю, – хихикает он, – с пушкой ходил… Перед военкоматом в канал выбросил… Так что, выпьем?

Женичка задумывается: – Равиль, где ты был раньше? – У меня бутылка припрятана под фундаментом, с той стороны. – Я бы ноги растер. – Принести? – Уже не надо. А пить водку после обеда – дурной вкус. – Да и мне так, для забавы. Начальник запах чувствует, а где бутылка – найти не может. Вот я обшмонаю, все чисто будет… – Так это не ты у меня из вещмешка импортный помазок и значок перворазрядника попер? – Зачем они мне…– Ты-то как в армии оказался? – А-а, могу рассказать. Отца нет, матери не нужен. С детства в бегах, на вокзалах “углы” (чемоданы) уводил… До Питера добрался. А там с девчонкой познакомился, правильной, врезался. Работать пошел, в сварщики, деньги показываю, много – а в середине пачки – рублевки… Штангой занялся, борьбой. Ну и женился, прописался на свою голову… Даже с тещей скорешился. От семьи на малинах не скроешься. Тут и забрили… А военкомату что скажешь – не хочу служить? …Пока я с голоду помирал, по эшелонам мотался, государству не был нужен. Теперь отдавай долг. Кто кому должен? Кто мне отца с Колымы вернет? Кто моего ребенка нянчить будет? Эти бугры (начальники) мне мозги компостируют. Хайло на меня раскрывают, за шестерку держат. Могу все сделать, ты видел, как я сугробы разбрасывал. Да после мата – не хочу. Теперь взводный жене нажаловался, письмо написал (наш герой вздрогнул – его опыт пошел в массы): воздействуйте на Равиля, он в шаге от дисбата. Твои мужики говорят – сержант у нас – человек. Чего посоветуешь?

Женичка задумался: – Ты-то сам как настроен? – Да как ни стройся, а в тюрьму неохота. Там не посадили, так неужели здесь греметь буду? – Систему ты не сломаешь, она тебя сжует вместе с ливером. Надо служить. А вот тебе душу отводить как-то надо. – Равиль задумался: – Баян хочу. – ? – Моя мечта, в натуре. Пока в семье жил, тугрики нужны были по хозяйству. А здесь вроде и дела нет. – Ты соображаешь, в магазине органола импортная шесть тысяч стоит. – Да я сговорился с одним офицером, за две свой отдаст. Дома-то кое-что есть. – Оставишь их без денег? – Обе работают… – Давай так. Я сочиню тебе заявление на командира полка. Так и так, сложные семейные обстоятельства, был неправ, обязуюсь не допускать. Прошу не передавать дело в суд. Перепишешь, подашь по команде. Со взводным я поговорю. Раскаявшихся у нас любят, ну и старайся держаться. Пока читают, дела не будет.

План сработал: каждый случай отправки в штрафбат или тюрьму ложился пятном на репутацию части. Чекмазов на время притих. Жена прислала ему деньги, Валя нашла ему самоучитель; в личное время и после отбоя Равиль терзал мехи и кнопки. Слух у него был не ахти, но ведь ему это не скажешь.

Наконец, он вызвал Женичку после отбоя в ленинскую комнату, и, спотыкаясь, воспроизвел первые рулады. В его настороженных глазах, сощурившихся, видимо, навсегда, трудно было что-то прочесть, но он явно был счастлив.

– В цвет, начальник. Он ведь дышит, разговаривает. – Ты бы спал больше. Ты же смуглый, а вид, будто постирали и отсинили. Вот нервы и не держат. – Да приходилось сутками бегать… меня кореша и ночью, из жены выдергивали... Она пишет: играй, но не с судьбой. – Из тюрьмы ждать не будет… Давай еще спортом займемся…

Чекмазов дал опекуну несколько уроков классической борьбы. Все чаще его можно было видеть в торце коридора, где стояли штанга, гири. Хорошо сложенный, для своего роста он был очень силен. – Мудак ты, Равиль. Мог бы в спортроте служить и проблем не знать. – Да не, в свое удовольствие я готов ломаться, а места брать без хороших бабок западло…

Он не мог выполнять команды «быстро и точно», потому что ему надо было оглядеться, осмыслить всякую перемену обстановки и потом что-то решить, это было у него в крови.

Бешеный вызвал Женичку. – Что это за союз гуманиста с блатным? – раздувая ноздри тонкого носа, спросил он. – Пытаюсь помочь, товарищ майор. – Уже по два часа после отбоя… Он-то играет, а вы подрываете авторитет сержанта, не высыпаетесь, ослабили требовательность. – А что делать? Человеку надо выговориться. И вам всё работы меньше. – Все равно он дисбатом кончит. Не уважает он офицера. – Товарищ майор, вы же войну захватили. Вы же знаете, уважение к погонам не прилагается. – Ну, поучите, поучите меня. Вы у меня на особом счету, в ленинской комнате не спрячетесь. – Я выполнял приказ капитана Барсукова. Оформлял стенды – между прочим, с фурункулом на руке, а не прятался. Ко мне есть конкретные претензии? – Я вам не попка в клетке, чтобы повторяться! И что вы себе позволяете? Подавать предложения через голову непосредственного начальника? – Так на учениях ведь... Рапорт писать что ли? – Замполит мне: имейте предложение сержанта в виду. Видите ли! Штаты генштаб утверждает, и так все обрезано до отсечки отражателя! Кто же добровольно отдаст половину «лошадиной силы»? – Да не надо отдавать. Пусть не попугаем служит, а середину линии контролирует. В любую сторону быстрее… – Радуйтесь, ни я, ни полковник вас не наказали за неисправный аппарат. – А я не прошу поощрения. – Я еще посмотрю, как ваш взвод пройдет поверку! – Отделение я подготовлю, сумею. – Знаю я, что вы умеете…

Отделение Женичка натаскал. Политическую “словесность ”, две-три фразы было достаточно на каждый из вероятных вопросов, зубрили наизусть, у всех были пятерки, Барсуков тихо радовался, Золотуха с проверяющими удовлетворенно, даже с удивлением кивали головами (так бы все отвечали!).

Несложные нормативы связи солдатики выполнили в основном на “отлично”. Со строевой, внешним видом было чуть похуже, но лучше, чем можно было ожидать. Даже на турнике и брусьях вполне прилично изображались “махи”, “подъемы” и “перевороты”. Планшет отделения на стенде удручал однообразием пятерок и четверок. Получалось, что отделение было лучшим в батареее – если не в полку. Бешеный притих, однако похвальное слово на собрании сумел сказать касательным образом и коротко.

На штабных учениях он направил нашего героя “начальником радиостанции”, на “передовую”. Этот юмор означал, что “радиогроб” сержанту придется тащить одному по снежной целине. Спасала забота разведчиков – если уже совсем было невмоготу, они помогали подниматься из вязкой белой массы, ставили на лыжню.

Было солнечно; успокоив загнанное дыхание и бешено колотящееся сердце, Женичка окопался, осмотрелся. Воспитанный на тонких отношениях цвета глаз легко разделял оттенки зеленого (елей) и снега, замаскированные макеты солдатских фигур в маскхалатах и беленой техники.

Тыча рукой по азимутам, он помогал разведчикам увидеть цели. Командир взвода передал ему бинокль: – Ну-ка, прочеши местность, еще разок. – Дополнений не было, планшетисты сосчитали координаты. Быстро настроившись на частоту, наш герой передал в штаб все данные. “Доклад окончен!”. Там озадаченно помолчали: – Что-то вы быстро все разглядели… Ну ладно, возвращайтесь.

На обратном пути радиостанцию посменно тащили разведчики. – На Западе такая штука в три раза легче, а радиус действия в два раза больше. На батареях, истощились – выкинул, – посочувствовал взводный, – офицер сам несет, сам говорит. – А здесь возись с аккумуляторами, – посетовал Женичка. – Как зарядятся, сколько проработают, никто не знает, не прольется ли электролит, не разъест ли корпус…

Бешеный отстал на время. Равиль спрятал баян в каптерку – мастерства не прибавлялось, насмешки надоели. Появился еще один друг – уважаемый, как всякий водитель тягача, кряжистый и голубоглазый Баранцев – большой любитель посудачить. Вечером собирались втроем, что-то лениво обсуждали.

Нищее белорусское село, беспутний колхоз рисовался в рассказах Баранцева. – У тебя же специальность, можешь на стройку подаваться, – посоветовали друзья. – Не, я человек деревенский, вернусь к себе, – с характерным мягким выговором отделался от рекомендации Баранцев. – Ну, ты герой, – восхитился Равиль, – я бы неделю не смог.

На Новый год Женичка уговорил взводного принести елку. Кое-как ее нарядили – масленками, значками, открытками, звездочками. Купили пластинки, крутили на патефоне. Равиль напился, ударил отделенного. Солдата с трудом скрутили, увели на губу.

Явился Бешеный, вращая глазами, принюхался к нашему герою: – Ну, что, Макаренко, мать твою, довоспитался? – Вы бы его сержанта вразумляли, а не меня, товарищ майор. Не мог оставить человека в покое, в сапогах в душу лезет! – Вы меня не учите, что мне делать! Ваше счастье, что не распивали! А то бы я вас… За компанию! С любимчиком! – И то, сколько человек продержался! Дочку в глаза не видел, что за жизнь!

Барсуков, что-то тихо приговаривая, увел комбата…



Вскоре полк погрузилась в товарняк. Почти сутки тащились до станции Аллакурти – недалеко от финской границы. Как живут в этом маленьком городке, оторванные от всего люди?

Была поставлена задача – в редком лесу оборудовать позиции развертывания на случай военной угрозы. Каждое отделение за два дня должно было отрыть укрытие для автомашины, орудия, одеть его бревенчатыми накатами. “Сделаете быстрее – будете отдыхать”. Соскучившиеся по делу ребята быстро зарылись в откос, напилили бревен, срезали сучья, вкопали стойки, стали закладывать стенки.

– А что ребята, может сегодня и закончим? Еще часа два до сумерек, – поинтересовался мнением отделения командир. – Сходить на обед не мешало бы, – высказался нескладный Шмага. – Сходим, так не вернемся, – засомневался Ионов. – Давайте в темпе, уж, наверное, на кухне нам оставят, – предложил маленький ефрейтор по прозвищу Сима.

Закончив работу в 22.00, голодное, но довольное отделение вернулось к “расположению”, сложило инструмент. На кухне их ждало разочаровние. Не было никого, не было ничего. Женичка побежал к офицерской палатке. Вылез недовольный Загороднюк, начальство явно расслаблялось.

– Это ваша обязанность, сержант, позаботиться о расходе. Прислали бы человека. – Каждая рука на счету… Я думал кто-нибудь из взводных подойдет. – У нас объектов много… Никто вас в шею не гнал. – Виноват. Общее решение... Может быть, сумеете что-то найти? 

Майор неразбочиво матюкнулся и скрылся в палатке. Вскоре выполз лейтенант Иванов, вынес три буханки хлеба и кусок сала: – Больше ничего не могу, – не без труда произнес он. С этими дарами сержант отправился к подчиненным. – Вот отчимы-командиры, пикник их мать, – прокомментировал Сима. – И тебе наука, старшой. Век живи, век кормись.

Правда, на следующий день отделение хорошо покормили. Ребята отоспались, погуляли, пограничники их не трогали. Полк, выполнив никому не нужное задание, погрузился в эшелон. После забытого богом городка, нудной езды, Кандалакша, гарнизон показались уютным, родным, светочем цивилизации. Сопки – как горы в Сочи….

…Вернувшийся с губы через двадцать дней Чекмазов явился в столовую. Дежурный отказался его кормить, поскольку расход на него не был предусмотрен. Опытный Равиль подошел к раздатчику – у того всегда что-то оставалось. Отказался и тот. Тогда Чекмазов надел ему на голову стопку мисок. И снова загремел на губу.

Явился он через три недели. – Все, иду под суд. Штрафбат обеспечен, – безразлично произнес он, собирая свое нехитрое имущество, – вологодский конвой шуток не понимает…

Женичка лихорадочно соображал. – Посиди несколько минут. Надо написать на имя военного прокурора. – Он набросал текст: трудное детство, дочь растет без меня, жена больна, в таких случаях должен быть положен отпуск, осознал, прошу простить, обещаю вести себя безупречно.

Через две недели Чекмазов появился повеселевший. Срок ему дали с отсрочкой, до первого нарушения. – Ну, все, корень, ты дошел до дна, – сказал ему и.о. Макаренко. – Держись зубами, иначе загремишь под фанфары... – Сам вижу. Спасибо тебе, в долгу буду.

Какое-то время в дивизионе было тихо. Подошел очередной смотр, на этот раз – физической подготовки “руководства”. Женичка постоянно бегал и слегка тягал штангу, поэтому упражнение на турнике наш отяжелевший отделенный выполнил на тройку. Но остальные сержанты не могли сделать подъем упором, не говоря уже об упражнении в целом. Не отстали от них офицеры. Озадаченный комбат сдавленно матерился.

Но решил поощрить нашего героя: на время штабных учений дивизии, весной, “подарил” его генералу. Тот не брезговал пробежаться “в условиях обстрела”. На Дилетанте, помимо тяжелого бушлата, радиостанции, висел автомат, заряженные рожки, штык-нож, вещмешок, фляга, что-то еще. Перебежки истощали последние силы, груз пригибал к земле.

– Почему ваш радист мало применяется к местности? – стал распекать генерала проверяющий, другой генерал. – В настоящем бою его моментально снимет снайпер. Как будете управлять войсками? Что, сами будете таскать Р-108?

Предположение относилось к области фантастики. – Мало мы тренируем людей, – посетовал просто генерал, уходя от вопроса. Ясно было, что в этом случае он останется без связи. Как было ясно и то, что “радиогроб”, устаревший еще до выпуска, надо было проектировать в двух блоках (телеграфистов берегли, потому что морзянку трясущимися руками не отобьешь).

После учений начались хозяйственные работы. Взвод отправили на строительство домов для офицеров. Приятно было возиться с толстыми брусьями, подгонять их по размеру, сшивать нагелями. Согревшись в работе, под обманчивым северным солнцем, команда разделась до пояса. И поплатилась – через неделю у многих вылезли фурункулы.

Мучительно переносил их Женичка. Особенно был неприятен огромный нарыв на пояснице, который ощущался как железный прут, протыкающий тело. Наш герой все откладывал поход в санчасть – температуры не было. Доконал его очередной развод. Комбат вспомнил про неисправную радиостанцию и обязал Дилетанта отнести ее в ремонт.

– Не могу, товарищ майор, – взмолился наш герой, – вылезло. На шее, на спине. – В санчасть не пошли, значит, здоровы. Выполняйте приказание.

Кое-как, на одном плече, стеная и кряхта, Женичка допер чудо техники до мастерской. Затем пошел в санчасть. Знакомый сержант присвистнул: – Ну, ты мужик, ходишь с такой цацей. Кажись, перезрела. Что будем делать? – Дави белого гада.

Сторонник красных скрипел зубами, пока фельдшер, напрягая все силы и ахая от изумления, выжимал стержень из плоти. – Прямо рекорд. Дырища, как от разрывной пули (тут он преувеличил). Что-то еще осталось. Заклею, завтра придешь. Ходить тебе ко мне, не переходить. – Он подписал бумажку на постельный режим.

Мокрый от пота Женичка ничком лежал на койке. Он, не вставая, протянул бумагу разыскивающему его комбату. – Это только рекомендация, решение принимаю я. Подумаешь, фурункул, – процедил тот, – работа лечит лучше всего. На стройке солдаты без надзора.

Наш герой, отжимаясь руками, поднялся. Глаза его, видимо, были достаточно выразительны. Комбат всполошился, почесал лысую голову: – Ну, ладно, ладно, лежите.

Постанывая, Женичка сходил на обед. Вроде бы полегчало. Он надел бушлат, подпоясался распущенным ремнем и отправился к подчиненным. Работа шла, как заведено. – Вы бы шли обратно, – посоветовал ему Ионов, – все будет в порядке. – В рабочее время в казарме может находиться только святой дух, – прицитировал главную заповедь офицера сержант. Он взял напильник и стал потихоньку точить пилу.

Появился командир огневого взвода Михайлов, высокий добродушный мужик с курносым лицом. – Некоторые интересуются, как у тебя обстоит, – сообщил он Женичке. – Скорее жив, чем мертв, товарищ старший лейтенант. – Если хочешь, я тебя подменю. – Спасибо, терпимо. Самое худшее, надеюсь, позади. – Горяч комбат. Но мы его с понижающим коэфициентом воспринимаем. – Мне бы медный таз... – Зато потом тебя ничем не испугать.

Постепенно дыра на спине очистилась... За две недели срубы поднялись почти под крышу. Вдруг пронесся слух, что батарею на лето отправляют в Р., на строительные работы.

Наш герой сообщил об этом Валечке. Та приуныла, потом вспомнила: – Подруги зовут меня на Рижское взморье съездить. Первый раз в жизни. Деньги вроде собрала. Может быть к тебе заехать? – Познакомишься с курортниками, веселой жизнью, потом вряд ли захочешь меня увидеть. – От знакомств никуда не деться, остальное ни-ни, обещаю. – Ну, как еще по срокам совпадет. Давай так: будем писать друг другу. Если все будет в норме, то почему бы нет?



Вскоре погрузились в неспешный товарняк, который через двое суток остановился на разъезде Т. Здесь находились обширная складская зона, ремонтный завод. Офицеров разместили в общежитии, солдаты установили палатки у бетонного забора с колючкой поверху, сколотили нары. Кормили хуже, чем на севере, но терпеть было можно.

Первоначальную задачу – ремонт нескольких дощатых сараев – батарея выполнила на диво успешно, сказывалась богатая практика. В некоторых ангарах раскидали щебень под асфальт. (Горячую смесь наряду с мужиками раскидывали и укатывали девушки из наемной бригады.) К дармовой рабочей силе в Т. относились покровительственно. Наш строитель брился редко, запустил шевелюру.

Достроили некое хранилище. При этом Женичке впервые довелось работать топором, пилой на высоте. Ее он боялся, но, в конце концов, привык к пружинящим под ногами доскам лесов. Вдохновившись трудовыми успехами команды, начальство базы придумало новое занятие. Михайлов, старший, вывел батарею на сочащуюся водой чахлую поляну, построил. Появились новые лица в погонах.

– Солдаты, есть почетное задание, – возвестил толстый низенький полковник, – необходимо сберечь новую технику. За два месяца вам здесь предстоит возвести хранилище. Размеры – 36 на 72. Офицеры! Конструкция – по аналогии, – он махнул рукой в сторону высокого сооружения, обшитого тесом.

Офицеры батареи недовольно морщились, матерились про себя: не успеть, где документация, какие грунты… Авантюра началась. Тут же стали комплектовать бригады, расставлять их на «направления». Разобрали ломы, лопаты пилы, топоры.

Тощий, коричневый майор Березюк, руководитель объекта от базы, подозвал Дилетанта. – Поступаете в мое распоряжение. Соберите пока дверь для этой сарайки. Будем инструмент хранить.

Под взглядом скучающего майора Женичка сделал замеры, нарезал досок, выровнял, набил поперечины, врезал диагональную связь; гвозди загибал на ручке клещей. Прикрутил петли, навесил дверь. Все встало на место, Березюк удовлетворено хмыкнул: – Вы там, у себя, наверное, больше молотком орудуете. Курите. – Спасибо, не употребляю… Да уж лучше я бы стрелял, чем всё остальное.

Расслабляясь, наш Мастерман обрезал под неправильные трапеции два кусочка цветого оргстекла, скруглил углы, прокрутил ножом дырочки и вдел в них аллюминиевую проволоку. Получились приличные светофильтры. – Ранних морщин боишься? – пошутил майор. – Для искусства берегу. Да и глаза меньше уставать будут.

Расставленные по болоту, увязающие в жиже, солдаты уже срезали ольху и кривые березки. Офицеры в резиновых сапогах размечали оси будущих опор. – Яму копать метр на метр, – возвестил Михайлов. – Докуда? – хором поинтересовались солдаты. – Вы только начните, а остановить я вас сумею, – не без злости посоветовал старлей.

– Товарищ майор, пойду я к своему отделению. Если понадоблюсь... – Березюк удивленно посмотрел на Женичку: – Ну, что ж, выбор правильный. Идите. В случае чего, найду.

Встав по двое, солдаты врезались в грунт. После некоторых наблюдений Ионов выгнал напарника и решательно расширил границы квадрата. – Ты чего это лишнюю работу придумываешь? Тут кубы не нужны, – поинтересовался Женичка, выбирая лопату по руке. – Да я лучше лишнего перекидаю, чем с другим толкаться. И локти бить не буду, у меня опыт есть, – Ионов уже лихо подрезал мокрый суглинок; он, переходя из угла в угол, менял лом на штыковую лопату, а ее – на совковую, казалось без усилий, метал и метал грунт. Напарник, вооружившись ведром, вычерпывал воду из заглубленного участка.

– Ребята, делай, как Ионов, – скомандовал Дилетант, – валуны доставать не будем, подкапывайтесь под них и опускайте… Колотим лотки вдоль осей.

Поставленные на козлы лотки отводили воду в место пониже. – Смотрите, – довольно закряхтел подошедший полковник, – если сильно озадачить, наш народ делает чудеса. На том и стоим (произнес он себе в нос). Надо камень для забутовки искать.

За два-три дня солдаты углублялись почти на два метра. Постоянно заливало, но тут ничего не помогло бы, кроме осушительной системы. Над ямами возвели метровую опалубку. Подвезли рваный камень, уже и офицеры не брезговали подавать его в кладку.

– Отстаем, отстаем от графика, – собрав личный состав, вдруг объявил Березюк. – Есть решение сократить перекуры. Один раз в полдня. – Солдатский перекур – десять минут в час, – возник полноватый черноволосый сержант Вавилов, отличный наводчик, командир расчета, – неужели часами в воде сидеть?

Все остальные, утирая пот со лба, молчали. – Есть решение командования, – отрезал Березюк, – никто вашего мнения не спрашивает. Понадобится Родине, вообще без отдыха вкалывать будете. Разберитесь с ним, – указал он офицерам батареи, – которые были столь же довольны, сколь и виновник инцидента. – Лишите его лычек, если что. – Не Родине понадобится, а карьеристам, – проворчал в сторону Вавилов. – За тридцатку наравне с солдатом пашу, да еще дисциплину поддерживай, разъясняй, почему нам так хорошо. – Разговоры! – взъярился Березюк. – Десять суток гауптвахты! – Хоть отдохну, – вздохнул Вавилов. – Здесь отбывать будете! Без ремня! – Вавилов пожал плечами: в ремне никто не работал.



Единственное, что примиряло солдат с базой, так это танцплощадка, расположенная рядом с КПП. За это многое можно было вытерпеть. В субботу вечером к воротам части слетались девушки с окрестных поселков – совхоза, соседнего окраинного района города, иногда приезжали и из центра, благо автобус делал остановку. В семь часов их впускали, они рассыпались по большому многограннику, расцвечивая скамьи, стоящие по периметру.

Здесь, среди стайки подруг, Женичка заприметил среднего роста девушку. У нее была спортивная фигура. Тонкие брови домиком, пышно уложенные обесцвеченные волосы, не лишенный изящества, чуть курносый нос, синие глаза, здоровый румянец – все складывалось в весьма привлекательную картину.

Звалась Ириной, была на последнем курсе медицинского училища, жила недалеко. Потанцевали, обменялись ничего не значащими фразами. – Приходите в следующую субботу, – пригласил Женичка. – Вы тоже, – ответила она. (Смотрите, у нее юмор.)

Неплохо бы развеяться, подумал Дилетант. Валя хоть и пишет постоянно, и заверяет в своих чувствах, но, чувствуется, варианты у нее множатся. Хороший человек, но не твой… Надо дать ей вольную. Он написал Ефиму письмо. Кратко изложив свои впечатления от службы, он попросил дядю выслать ему летние рубашки, брюки, обувь.

А пока в каменную кладку солдаты вставляли мощные скобы-анкера, заливали замешаным здесь же бетоном. Пока все это схватывалось, шкурили бревна-стойки, связи из доски-сороковки.

– Ставьте быстрее, – поторопил полковник, – лето ненадежное. Прямо удивительно солнце стоит, не дай бог, дожди пойдут.

Просверлив мощной электродрелью в комле отверстие, десятиметровое бревно сажали на толстую шпильку, вставленную в анкер, стягивали гайками. Затем баграми поднимали стойку, и, удерживая, просверливали еще одно отверстие, вставляли вторую шпильку. Торопились, чтобы связать несколько стоек досками, придать конструкции остойчивость. Некоторые фундаменты еще не набрали достаточную прочность, верхняя часть их давала трещины. Офицеры матюгались и оглядывались, но подъем шел до конца; затем трещину замазывали раствором. Березюк делал вид, что ничего не происходит.

Наконец все стойки встали. К ним стали цеплять леса. Влезши на подмости, Женичка ужаснулся. Небольшие угловые неточности в установке анкеров и шпилек на длине бревна давали уход от оси до метра в любую сторону. Пьяная рота и то держалась стройнее. На стройке воцарилось уныние. Дальше делать было ничего нельзя.

Полковник обложил офицеров матюгами: – Раньше артиллерист был на все руки специалист, а вы, разъе..и, только орать на солдат умеете. Как хотите, а исправляйте. Хоть заново все стройте. Отменяю все увольнительные, рабочий день – десять часов. – Осталось только напиться, – дружно решили офицеры; они удалилсь на «совещание». Сержанты сидели в унынии.

Дилетант отозвал Ионова в сторону. – Слушай, Дима, давай так. Оставляем одну шпильку, связи открепляем, их вывешиваем на веревках, чтоб стойки можно было двигать. – Да кто полезет, когда все на веревках? – А мы их в несколько оборотов… Я полезу, для начала. Выставляем стойку центрального пролета по отвесу, подпираем баграми, потом вторую, связь прибиваем “соткой”. То же самое делаем с боковыми стойками. Если несколько пролетов сложится нормально, засверливаем по новой. Вставляем вторую шпильку в анкер, потом в связи.

 Ионов покачал головой, но принес лестницу. Дело оказалось немудреным. Вскоре подтянулись остальные, уже несколько человек лихо ползали по качющимся лесам на шестиметровой высоте. Прибежал Березюк: – Где офицеры? Что это за самодеятельность? – А вы бы проверили, товарищ майор. – Тот схватил теодолит, но стройный порядок отреставрированного участка говорил сам себя. – Ну, сержант, твое счастье, я эту наглость не забуду.

Вскоре явился полковник, пожал руку нашему новатору, усадил рядом с собой, задал “анкетные” вопросы. – Выручил офицеров, выручил. Они только завтра появятся. Рад бы вас не нагружать, отправить обратно, да видишь, техника на хранение идет и идет. Пора бы старую списать, что можно – продать. А нельзя. Как хочешь, а размещай. Да и в новой, толку ли, все тоже самое. Вот, как этот туфель.

Он снял обычную обувку на микропорке: – Тяжелая, зараза, можно вместо снарядов использовать. А кожа барахло… Что это вид у тебя бледный, и дышишь как-то неровно? – Да ноги у меня капризные, в яме видно застудился. – Немедленно в санчасть, я дам команду, чтобы тебя уложили, если есть хоть малейшее основание.

Основание нашлось, у Женички обнаружился абсцесс носогубного треугольника. – Завели вы проблему на самом опасном месте, – обрадовал его врач, – на фоне общего истощения. – Работаем по десять часов, иногда – в грунтовых водах, обсушиться негде, отдых минимальный.

Врач только покачал головой: – Придется полежать под наблюдением. – Медсестра обколола абсцесс пенециллином, в течение трех дней воспаление было остановлено. Выписавшись, наш герой узнал, что регулировка конструкции закончена, приступили к обшивке сооружения. К стойкам периметра крепили продольные лаги; к ним пришивали необрезные доски, перекрывая щели между ними еще одной доской.

Стало несколько легче, хотя завершить строительство – даже под угрозой расстрела – было явно невозможно. Ах, так? – тогда начальство отвлекло часть командированных на строительство магазина. Можно было с сочувствием наблюдать, как они мучаются, складывая стены из кривого бруса. Разносы следовали один за другим, рабочий день увеличился до 12 часов. Теперь и офицеры отворачивались, когда солдаты, дождавшись ухода майора и полковника, ложились отдохнуть.

Однако на укороченную субботу и воскресенье начальство не посягало. На танцах Женичка снова встретил Ирину. Девушка очень сочувственно распрашивала о службе, дала адрес, пригласила заходить: – У меня зять военный, лейтенант аэродромно-строительной части. В его доме сейчас и живу. – А он меня не погонит, если я заявлюсь к тебе? – Да нет, он из сверхсрочников.

Они танцевали исключительно друг с другом, она уже знала, что у него есть «гражданка». – А что, если я получу увольнительную – сможем ли мы с тобой погулять в городе? – Она с энтузиазмом согласилась.

– Что это, полдня в центре, одна дорога сколько занимает… Хорошо бы погулять в субботу, ночку, да и воскресенье прихватить, – мечтательно признался наш герой Михайлову, – иначе такая тоска, хоть на работу выходи. – Везунчик ты, – поцокав языком, кивнул головой тот, – мало тебе Валюхи, ты еще здесь самую лучшую девчонку отхватил. И порядочная, чувствуется. Чем ты ее взял? – Блондинки достаются победителям. Она говорит – голосом. Считает, что я – оперный певец, смысл необязателен – главное тембр. Вот и несу, что ни попадя… – Ладно, знаю я твои шуточки. Да и заработал ты гулянку своими идеями… Сам я не могу тебе столько устроить. Давай так сделаем. Я вроде ошибусь, и подложу твою увольнительную в середину пачки. Полковник подписывает не глядя. Не заметит – твое счастье. Но, смотри, в городе не подведи. – Обижаете, товарищ старший лейтенант.

Расчет оправдался. Прихватив с собой «гражданку», Женичка отправился на окраину Р. которая представляла собой поселение, живописно оседлавшее возвышенность. Бревенчатые дома, в облике которых прочитывалось что-то древнее, самобытное, взбирались по крутой улице с плавным поворотом. Она вела к перекрестку, за которым стоял клуб – в нем легко угадывался восьмигранный объем бывшей деревянной церкви.

 Ирина жила в бревенчатом доме, поделеном на две двухкомнатные квартиры. Это была территория бывшей воинской части. Небрежность кладки в молодом сооружении была очевидна. Наш герой познакомился с Александрой Михайловной, высокой морщинистой мамой девушки (она родила дочь после сорока), старшей дочерью – Машей, ее мужем Александром, их маленьким сыном.

Саша оказался забавным архангельским парнем – невысоким, худощавым, с золотистыми волосами, уложенными волнами, длинным носом дугой. – Даже синие глаза не помогают, все считают, что я еврей, – сообщил Саша. Он совершенно не чинился, помня свое солдатское, старшинское прошлое.

– Наше дело нехитрое – равняй местность, клади бетон, цепляй звездочки на погон… Ты давай пей, закусывай, – потребовал он. – Спать тебя положим на кушетку. Женщины уйдут в другую комнату. – …Н-да, алкаш из тебя не получится. Да и мне Маша позволяет только норму. – По всему было ясно, что он обожает свою жену, болезненная худоба которой была очевидна. Женичка переоделся, он чувствовал себя как дома, налегал на холодец, изредка вступая в веселый разговор.

Вышли на крыльцо. – Куришь? Нет? Ну, ты просто клад. Иришка рассказала, что вы там строите. Мы вот тоже... (Он махнул рукой – здесь же, образуя короткую улицу, стояла еще дюжина домов, финские репарации.) Называем «Щель-2». Идея хорошая – легкие конструкции, быстрая сборка. Да поставили на бывшее болото, не осушили. Фундаменты играют каждый сезон. Весь утеплитель из стен высыпался. Зимой от печки не отойдешь. – А там, что за сараи? – поинтересовался Женичка. – Казармы и хранилища, теперь складская зона. И многие здешние там работают. – И тут военная база? Через километр от Т.? Не слишком ли часто? – Ты еще не был на базе стратегического резерва. Вот там складов, добра море, хоть ж…й ешь. А через километр, за переездом – еще одна часть, там автополк законсервирован.

М-да, густо. Прогулялись. Сравнение хранилищ с домами явно было не в пользу последних. На окнах висели убогие занавеси. Плохо одетые дети играли на разъезженной глинистой улице. Страна усиленно работала на будущую войну, думать о людях было некогда. Как они в этих домах выживали зимой?

Выживала и Александра Михайловна, чей отец был репрессирован как кулак. У семьи отобрали огромный дом (под школу), практически все имущество. Женщина сумела через знакомых выкупить свою швейную машинку (что бы женщины России делали без «Зингеров»?), благодаря которой почти всю жизнь кормилась.

Семья была сослана на каменные разработки на один из островов. Здесь муж, Александр Малинин сумел заработать доверие власти. Оно пригодилось ему в войну: он прошел специальную подготовку; как разведчик (шпион) был заброшен на оккупированную финнами территорию, пропал без вести (был, скорее всего, расстрелян). Его жена, надорвавшая здоровье в ссылке, сумела к концу войны вернуться на родину.

Впрочем, на других улицах иногда встречались новые, большие деревянные дома. Садов практически не было, земля рожала скупо, но огороды были почти у всех. – И здесь народ крутится? – спросил наш строитель. – Не так, как на Юге, – заметил Саша, – здесь спекулировать не принято. Одно хорошо – лес недорог. Кто почти задаром достает, ну и сам строит.

Женичка переоделся, и они с Ириной отправились в центр – около получаса езды на автобусе. Город был сравнительно невелик. Весь он был почти полностью разрушен в войну, возрождался медленно. Северное крыло было застроено стандартными двухэтажными домами из бруса. И здесь, и в центре было много случайно придуманых и неловко поставленных «деревяшек».

Все завидовали сравнительно небольшой прослойке партийных и государственных чиновников, старших офицеров, других руководителей, живших в «городе», в благоустроенных квартирах.

Было как-то странно видеть патрули, и вспоминать, что их бояться нечего. И все-таки наш служивый старался куда-нибудь свернуть, от греха подальше. Пробежались по магазинам, полакомились соком и мороженным. Встречные парни разглядывали девушку с интересом, на нее оглядывались. Держалась она ровно. Вечером потанцевали в парке.

В кои-то веки солдат может погулять свободно, окунуться в нормальную жизнь. Наконец-то он получил разрядку, о которой мечтал. Вернулись, попили чаю. Ночью было странно лежать на кушетке, на чистом, хрустком белье.

Утром снова отправились в центр, посидели в кино, держась за руки, заглянули в краеведческий музей, книжные магазины. Вернулись, снова сели за стол. Он не был богат, но водка в желудке не скучала в одиночестве. – Извините, соскучился по домашней готовке, – спохватился наш гость. – Ешь ты, ешь на здоровье, – Маша держалась простецки, – чувствуется работник хороший, а Ирина?



 Он вернулся в воскресенье к отбою; дежурный офицер облегченно вздохнул, – он, видимо, знал о его «отпуске». На пятачке перед палатками его встречали завистливые взгляды «коллег». Теперь двенадцатичасовой рабочий день казался не очень страшным.

Наутро их взвод стоял перед новой проблемой. Доски, закрывавшие огромный фронтон, надо было подгонять по скосу крыши. Пытаясь угадать этот угол на земле, испортили несколько тесин. Офицеры не снисходили до такой мелочи: лезьте на крышу и там размечайте. Леса уже были сняты, страховки никакой, верхолазов, желающих висеть на стропилах, что-то не находилось. Качать права относительно техники безопасности было безполезно.

Но угол наклона – он ведь постоянный, соображал Женичка, он диктует все размеры. Точно изготовим угловую доску; теперь находим верхнюю контактную точку на следующей тесине; приложив к этой точке «предыдущую» доску, прочертим скос. Отпилили, приложили к фронтону. Не совпасть не могло.

Теперь можно было поставить лестницу и колотить гвозди не оглядываясь на ребят, которые быстро отпиливали доски – одну за другой. Работа, которая грозилась вылиться в изматывающую душу подгонку, покатилась как по маслу.

Появился полковник, посмотрел, помолчал. – Закончишь фронтон, явишься ко мне, – приказал он. – Крышу шифером крыть смогут и без тебя, – заявил он на следующий день, – есть более творческая работа. – ? – Грунты ненадежные, играют наши склады. Опоры то выскакивают, то проседают, стены трещат. Все случаи требуют отдельного подхода.

Полковник сам возглавил команду, которая состояла из четырех человек. Картина наблюдалась порой тяжелая, карниз напоминал синусоиду. Построенные “по быстрому” конструкции монументальных сараев отказывались держать равнение, что для начальства было равносильно ржавчине в стволах пушек. – Какие предложения? – поинтересовался полковник. – Можно расстегнуть воротнички, снять ремни.

– Дайте мне точку опоры, – пошутил Вавилов. – И рычаг, метров на 50, – дополнил его полковник. – Разрешите? – вылез Женичка. – Если вас не затруднит. – В зоне наибольшего прогиба кладем бетонную плиту. На нее ставим мощный автомобильный домкрат. На него ставим отпиленный впритык к балке брус. Выжимаем. Подкапываемся под несущую стойку с наружной стороны и подкладываем валун.

– А валунов у нас можно найти на любой вкус, – дегустировал идею полковник, – в крайнем случае грунтом подсыплем. – Пробуем! – Сходили за плитой, принесли домкрат. Балки, устав от несвойственного им изгиба, с облегчением выпрямлись, стойки охотно становились в строй. Самым трудоемким оказались переноска “оборудования” и подкапывание под опоры. Но здесь уже ничего было поделать нельзя.

Вечером Женичка обнаружил на своем спальном месте письмо от Валечки. Я держусь, писала она, несмотря на интересные предложения. Как ты? Ждешь ли ты меня? – Находясь в трезвом уме и твердой памяти, писал ей наш герой, я считаю, что любое серьезное предложение сделает тебя более счастливой, чем сумею сделать это я. (О том, что никаких предложений он не делал, Женичка не вспоминал.) Я же уверен в твоем правильном выборе. И если он будет сделан, то не усложняй себе жизнь. Мы тут работаем по двенадцать часов и любые другие испытания не прибавят нам сил.

На самом деле кое-какие силы у Дилетанта сохранялись. Он получил еще раз увольнительную на субботу-воскресенье. Ирина была строга и нежна одновременно. Маша общалась с ним по-свойски. Он уже считался “своим”, вырезал из доски автомат для Епифанова-сына. 

…Чаще же он не ждал увольнительной. Среди недели, он, после ужина, надевал спортивный костюм, на свое место клал свернутую куклой шинель, укрывал ее одеялом, перелезал через забор и бегом устремлялся по шоссе (в этом он, нередко, был не одинок). За двадцать-тридцать минут, где шагом, где бегом, в гору, он добирался до дома Ирины, и проводил с нею два-три часа.

Затем бегом, с горы это шло легче, он добирался до палаток. Дождавшись, когда дежурный офицер, пересчитывавший по головам спящих, отойдет, он нырял в палатку и тихо раздевался. Наш герой не высыпался; иногда, днем, если отделение перекуривало, он спал по десять-пятнадцать минут. Если офицеров не было, отделение его не трогало и по полчаса. Он исхудал и с трудом выдерживал этот изнуряющий “образ жизни”, но ничего поделать с собой не мог.

 Эта малина с Малининой не могла не кончиться. В очередное увольнение его не пустили. – Другие сержанты меня упрекают, что ты много гуляешь. Посиди дома, – сказал ему Михайлов.

Танцы начальство отменило. Суботний вечер и воскресенье наш герой провалялся на топчане, спал, листал книжку. Вечером его вызвали на проходную – подошла Ирина. – Скучаю я без тебя, – не скрывая волнения, сказала она, – служба службой, а… – Через пару дней соберу силы, постараюсь прибежать на часок, – пообещал Женичка.

В среду, когда офицеры удалились на покой, самовольщик быстро переоделся и скользнул через забор. Он уже бежал в гору, когда его нагнал военный грузовик, кузов которого был укрыт тентом.

Машина остановилась, из нее вышел сержант и солдат: патруль из Т. ехал в центр. – Смотрю в зеркало, вроде я тебя в части видел, – сообщил сержант Женичке. – Да нет, я из “Трудовых резервов”, – не соврал Женичка, – тренируюсь. – На ночь глядя? – Ночь-то белая. – Ладно, давай садись в кузов, подвезем до комендатуры. Садись, говорят. А то позовем других задержаных. – Женичка оценил ситуацию и полез в кузов. Патруль вернулся в кабину, на мягкое.

Грузовик одолел подъем. Злость нашего героя нарастала: задержать его, по идее, могла только милиция, с предъявлением обвинения. Увидев, что машина приближается к дому Малининых, он кивнул двум солдатам, сидевшим на поперечной доске-сиденье: – Вы как хотите, а я пошел.

Пригодилась тбилисская выучка. Цепляясь за задний борт, он пробежал несколько метров за грузовиком, а затем отпустил его. Радость Ирины быстро погасла:  – Не стоит задерживаться, – согласилась она, – попей чаю и обратно.

С горки ноги неслись сами собой. Дилетант успел пролезть в палатку с тыла, раздеться; тут же в брезентовый отворот просунулась голова дежурного офицера. Он посветил фонариком: – Куда это вы собрались, сержант? – Да вот, в туалет... – Тут из комендатуры звонили. – И что? – Описали человека похожего на вас. Сбежал из дежурной машины. – Вот оно, разгильдяйство. Задержанных надо караулить. А так ничем не могу помочь. – Ну, такая шевелюра, как у вас, большая редкость. – Виноват, исправлюсь.

Растолкав Симу и пообещав ему выпивку, Дилетант упросил его укоротить “причесон”. Женичка держал фонарик, ефрейтор орудовал ножницами, матюкаясь. – Ладно, хоть расчесывать тебя не надо, все одинаково торчит, по радиусу.

Волосы подмели, закопали в песок. Наутро дежурный офицер привел на развод старшего сержанта из патруля. Тот остановился около Женички: – Вроде бы он. Но у этого стрижка спортивная. – Офицер от неожиданности крякнул, но промолчал. Они прошли весь строй, патрульный ел глазами стоявших. – Виноват, товарищ капитан, больше никого не узнал.

Они удалились. Все как будто успокоилось. Но в ближайший понедельник майор Березюк закончил политинформацию неожиданным образом: – Товарищи, выяснилось, что личный состав бегает в самоволку. Есть сведения, что не менее пятнадцати человек воспользовались несовершенством наших заграждений. (Чего тогда стоит ваша шпиономания, подумал наш патриот.) К счастью, авторитет базы не пострадал. Не пойман – не диверсант. Один из вас поставил рекорд: будучи задержан, он десантировался из машины патруля. Это очень дорого стоило некоторым – пришлось пожертвовать своей роскошной, замечу, неуставной, прической (он посмотрел на Женичку). Командование базы все это интересует с одной стороны. Раз бегаете, значит, силы есть. Отныне никакие ссылки на усталость приниматься не будут. Намеченные объекты должны быть построены.

Он гордо удалился. – Зае..ли уже, отцы-командиры, – проскрипел Шмага, – уж лучше каждый день ствол банить (пушку чистить), чем по двенадцать часов топором махать. – Брось, ты сам сколько раз смывался? …Все равно с нас не слезут. Не одна причина, так другая, – заявил сержант Шведов, также при случае «погуливавший».

После развода полковник сочувственно оглядел Женичку: – Досталось? И правильно. Бегай, но не забывай оглядываться. Кусты на что? Сам, помню, в молодости был неудержим… Скоро отпущу вас из рабства. В казармах вас не разместить, не разбивать же зимние палатки. Главное, что в хранилище песок завезли, уже разравнивают.

Уровень насыпного грунта у дальних стоек достигал почти полутора метров. Можно было бы использовать легкий бульдозер, но его с успехом заменяло отделение. Укрепленный рейками лист фанеры втыкали в песчанный холм и тянули веревками. Это было лучше, чем махать совковой лопатой.

Становилось прохладно, у нескольких человек поднялась температура, их положили в медсанчасть. Начали собирать, паковать имущество, батарея сворачивалась. Женичка отпросился в увольнение.

– Ты вернешься ко мне? – спросила Ирина. – Если ты хочешь, то да. – Они потеряли контроль над собой. Первый опыт близости, к которой Ирина – при всем своем темпераменте – явно не стремилась, был неудачным, но Женичку это обрадовало: – Ты хоть и медик, а рискуешь. – Я тебя люблю… И сказала себе, что если ты захочешь, ты будешь первым. И по календарю вроде бы можно. – Ну вот, вроде бы… Нет, давай не искушать… (Их еще долго трясло.)

Что-то у него линия невеселая намечается. Они попрощались. – Когда эшелон будет уходить из Кандалакши, дай мне телеграмму, – с грустью попросила она. История повторялась.

На базе устроили торжественное построение, “строителям” была объявлена благодарность командования округа. Батарея погрузилась в теплушки, и отбыла восвояси. Снова пульман с буржуйкой, которую топили двое суток…

В Кандалакше заканчивалась “подготовка к учебному году”. Женичка пошел в библиотеку. Валечка – загорелая, посвежевшая – сверкая глазами, рассказала ему о радостях отпуска в Прибалтике. – Мужики такие приличные, за все платили. Сейчас переписываюсь с одним, – она выжидательно посмотрела на Дилетанта. – Я пока не написал, – сказал он. Она погрустнела: – Понятно… – Свою полку книг я оставляю тебе.

Бешеный построил личный состав на плацу, и, вращая глазами, прокричал речь о заслугах батареи. После команды “Разойдись!” подозвал к себе Женичку: – Мне сказали много хорошего о том, как вы работали... Если бы не клуб, из вас бы вышел отличный служака. (Подразумевалось, что это жизненно необходимо нашему герою.) Наградить мне вас нечем, но я не буду вас трогать до демобилизации.

Последний месяц Женичка был предоставлен сам себе. Он спал, ел, читал (впрочем, не сильно загружались и остальные герои труда). Стали вызывать в штаб, уточнять, кто куда едет. Выяснилось, что первый эшелон уйдет в Ленинград. Женичка нашел Равиля. Он ухитрился влипнуть еще в одну историю, ему опять светила губа.

Как оказалось, он держался довольно долго. Но сейчас его подозревали в том, что он “разбомбил” книжный магазинчик (были украдены авторучки, еще какая-то мелочь). Ничего не доказали, но это было слабым утешением.

– Давай беги в штаб, оформляй дембель, – скомандовал Женичка, – вдруг сработает. – Как ни странно, получилось; может быть просто пожалели мужика, и он благополучно отбыл домой.

Странным образом, друг за другом, пришли два письма. Одно было из Ростова, где, как оказалось, на литейном заводе работала Виктория. Через Анатоля, который служил в Баку, она узнала адрес Женички, и, напоминая о прекрасных днях и ночах, проведенных вместе, приглашала его к себе, в южный знойный город.

Письмо из Хабаровска, от Аллочки, было написано более высоким стилем, но смысл его был таким же. Она работала в институте усовершенствования учителей и уже начала собирать материал для диссертации. Должна получить благоустроенную квартиру. Перевезла маму к себе. Я показала твои рисунки знакомому художнику, писала она. И он сказал, что так рисуют многие, он гарантировать творческую карьеру не возьмется. (И при отсутствии гарантий я жду тебя – слышалось здесь; нет, все-таки замечательная верность. Или упорство?)

Да и при явном таланте никто за это не возьмется, возмутился Женичка. Жить в одной квартире с ПП? После таких жестоких уроков? Он постоянно – хотя и без прежнего подъема – вспоминал Ирину. Она писала, что Епифановых перевели под Мурманск; мать и дочь остались без поддержики, хотелось им помочь. Почему-то тянуло в Р., привлекавший сдержанностью, вежливостью горожан. Здесь никто не кричал, не толкался локтями, как в Тбилиси, было как-то просторно.

Он написал письма Виктории и Аллочке примерно одинакового содержания. Да, когда мы были вместе, многое было прекрасно; но, к сожалению, я был лишен вашей поддержки в очень трудные дни. Я уже другой человек, и, боюсь, что наши отношения уже не восстановить. Нужен ли риск, такое испытание? Было грустно, было ощущение, что завершена еще одна глава его жизни. Переписать бы и ее…

В середине октября набирался эшелон в Москву. Женичка оформил проездное требование до Каменска, где в это время находились мать и отец. Попрощался с ребятами. Солдаты-первогодки тихо грустили: уже было известно, что они будут служить три года. – Повезло вам, товарищ сержант. Поздно пришли, зато рано ушли. А нам…

Некоторые сержанты, как оказалось, остались на сверхсрочную. – Да что меня ждет на родине, – рассуждал Вавилов, – только шоферить. – Ты же автомеханник. – Теплые места все заняты, начальники колонн – из “водил”. Значит, приводи в чувство какую-нибудь развалюху, и крути баранку. Сегодня зерно, завтра навоз. А здесь я начальник. И техника с иголочки. Свои делом буду заниматься, в автопарке. Денег гораздо больше. Начальство хоть и командует, а от меня зависит…

Женичке было неуютно. В армии было тяжко, но мозг отдыхал: за тебя все решало начальство. Теперь надо было самому думать – что делать и кем быть. Главная проблема. Была-таки польза от службы. После нее человек начинал понимать высокую цену свободы.

Вагон был плацкартным. На товарной станции Р. Ирина с подружкой стояли у бревенчатого здания старого вокзала. История решительно основывалась на симметрии. Но теперь никто не караулил “военных”. Было сравнительно тепло. Пока меняли тепловозы, молодые постояли прижавшись друг к другу; Ирина принесла пирожков.

Они снова обменялись поцелуями: – Пиши. Я буду тебя ждать, – она произнесла это почти как клятву. – Я привезу с собой все свои проблемы. – Я помню. У меня тоже нет дворца, большой зарплаты. Свадебное платье мама будет шить… – Уже легче…



Выходя из вагона в Москве, сослуживцы договорились встретиться, обменялись телефонами. Женичка без приключений добрался до родственников. – Как ты вырос, возмужал, – заметила Муся. Она по-прежнему работала зубным техником, перерабатывала; Ефим при случае прихватывал частные подряды: скромная семья вела борьбу за существование. Подросшие девочки обрадовались появлению брата, требовали, чтобы он им рисовал, рисовал.

Пиджаки и брюки, оставленные на хранение, с трудом налезали на нашего героя. Он набрасывал на солдатскую форму черное пальто и с непокрытой головой гулял по Москве. Зима в этом году была ранней, в некоторые дни температура опускалась до –30. Как это не было удивительно, ноги, обутые в кирзовые сапоги, почти не замерзали; слегка опухали только пальцы ног. – Кажется, я вполне созрел для Севера, – глубокомысленно заключил наш герой.

Восемь сослуживцев встретились в ГУМе, у фонтана. Все-таки полковая школа, служба их объединяли, они чувствовали некое братство между собою. Пришел даже Бирюков, обычно незаметный и необщительный, высокий, крепкий малый, который откровенно ненавидел “этого сачка, мазилу”, и с которым наш герой в школе едва ли не подрался. Пришел маленький Сергей Кононыхин.

    Они весело хлопали друг друга по плечу, обменивались воспоминаниями. – Вы кто такие? – вдруг обратился к ним неприметный молодой мужик. – А ты кто такой? – нашел достойный ответ Дилетант. Тот наполовину вытащил из нагрудного кармана красную книжечку с гербом. – И что, – продолжал Женичка, – мы вам мешаем? Тут место встреч. – Пройдемте, кое что выясним, – сухо ответил мужик.

Все, слегка подавленные, тронулись за ним. Наш герой попробовал податься в сторону. И обнаружил рядом крепкое плечо. После непродолжительного наблюдения обнаружилось, что они взяты в плотное каре сопровождающих.

Их завели в ничем не обозначенный отсек на первой линии, здесь сидели и толкались несколько человек в штатском. – Попрошу предъявить документы, – негромко попросил один из них. – Все безропотно повиновались. Некоторое время двое внимательно изучали их справки, предписания, затем пачку унесли в какую-то дверь. Минут через десять их вынесли, раздали владельцам: – Свободны. – Если это можно назвать свободой. Хоть бы извинились, – прошипел наш Дембиль. Его надежды оправдались, его услышали: – Идите, идите, и больше не устраивайте тут демонстраций.

– Служи Родине, она тебя встретит достойно, – продолжал скрипеть наш герой на улице, полноту чувств выражая с помощью мата. – А что, ребята, давайте возьмем вина, и ко мне, – предложил Бирюков.

Все с изумлением посмотрели на человека, менее всего склонного к общению. – Ты пойдешь? – спросил Женичку Сергей. – Теперь я пойду даже к Бирюкову, – отважно заявил наш герой.

Гостеприимный хозяин жил сравнительно недалеко. Они посидели, выпили вина, постепенно оттаяли. Каждый поделился планами. Кононыхин, брат спортивного обозревателя, планировал заняться фигурным катанием. Почти все собирались поступать в институты.

– Думал, после армии станет виднее. А ясности по-прежнему никакой… В художественный вуз мне не поступить, – признал наш герой. – Бирюков знает почему. (Тот мрачно промолчал.) Да нет, шучу, время упущено. Не знаю, чем и заняться, и электрика мне не нравится. Руководить мне не хочется, слишком много обормотов сверху, и все орут… Самое лучшее в нашей стране – быть рабочим высокой квалификации, чтобы все начальники от тебя зависели. Тогда их можно посылать в свое удовольствие.

Собравшиеся осмыслили это заявление, и почти у каждого нашлось что сказать в его поддержку. Обменялись адресами, обещали писать, помогать друг другу.

Женичка сходил пару раз в Сокольники, на танцы. Он был в пестроклетчатом пиджаке, серых брюках; на рубашку с воротничком-W был повязан синий шелковый галстук с «волейболом», на ногах красовались коричневые венгерские туфли с белым рантом и толстой подошвой. Что-то такое носили еще двое-твое ребят. – Что, только дембильнулся? – заулыбался один из них. – Как и ты, кореш.

Все остальные парни были одеты в строгие черные костюмы, черную остроносую обувь на тонкой подошве, носили узкие черные галстуки. Играл оркестр, состав был весьма приличным. Периодически гремел входящий в моду чарльстон. Наш герой несколько сробел, но затем заметил несколько внимательных девичьих взглядов.

Пригласил одну, другую. – На черную “форму” еще не заработал, простите, пока служил, выпал из моды. – Не торопитесь, и она вас догонит, – заметила одна из них, невысокая и хрупкая. – Где отдавали долг? – Женичка отчитался, они стояли на краю толпы, теснившейся у стен. Заиграла музыка. К девушке подошел парень, склонил тщательный зачес. – Я уже приглашена, извините… Для Заполярья вы сохранили хороший цвет лица и шевелюру. Чем собираетесь заниматься? – Сначала съездить к родителям, в Тбилиси. – Вы оттуда? Как интересно. А в Москве?..

Наш герой проинформировал. Ей понадобилось некоторое усилие, чтобы скрыть свое разочарование. По такой же примерно схеме прошел второй разговор, потом третий. Да что они, договорились, что ли? – Жаль, что тебе меня некуда пригласить, познакомились бы поближе, – откровенно сказала четвертая. – У меня самой проблемы с территорией. Чувствуется, что ты – приличный человек. А так – извини.

– Московские девицы варианты считать умеют, – подтвердил несложные догадки Ефим. – Теперь ума, внешности мало. Нужно положение, по крайней мере – образование, квартира. Если хочешь, подыщем тебе девочку, из наших. Я тебе уже говорил, хорошие парни нужны. Пусть даже бедные. Поживешь у меня, познакомишься, даже полюбишь. – …Не хочется вас стеснять, да и идти в примаки не хочется. Всю жизнь буду чувствовать, что меня купили. – Ну, не всю. На ноги встанешь… – А вдруг не оправдаю надежд? Будут совать меня в теплые места, а они мне…. Хочу найти сам себе дело. Получится, не получится, все меньше буду должен. Поеду в Р. – Да у тебя там, наверное, кто-то есть уже? – Не без того, обещал… – Ты все-таки возьми свои чемоданы. Вдруг не вернешься. – Да что их таскать взад-вперед. Пусть полежат.

Еще почти двое суток, и Женичка высадился в Каменске. Прошествовал через весь город, мимо пединститута, мимо торчащих в окнах студенток (“Смотри, какой военный!”, “Не проходи мимо своего счастья!”). Было довольно тепло. Выбрался на тракт и на попутных машинах добрался до поселка.

“Военное поселение” почти не изменилось. Родители, немного постаревшие и все такие же… Женичка чуть не прослезился. Сестра училась в Ростове, в строительном техникуме. Отец проявил интерес к подробностям службы.

– Вот видишь, и тут искусство тебе помешало. Неужели будешь менять профессию? – Не знаю, папа… Не лежит душа. Очень хотелось бы рисовать, писать… И путей пока не вижу. Времени потеряно много. – Ты всю жизнь теперь нас будешь попрекать! – со слезой в голосе заявила мама. – Мы от себя кусок отрывали, чтобы тебя выучить. – Да какой мне смысл ругаться… Буду карабкаться сам. – Поезжай в Тбилиси. Квартира в твоем распоряжении. Поступай в энергетический институт, будем тебе помогать. – Мне просто не подготовиться. И конкурс я не выдержу, а на взятки у нас денег нет. – Иди на электровозный завод. Вырастешь, должность получишь, квартиру. – И от Тбилиси я отвык. Пока там своим станешь… – Подумай, сынок, может быть Софа поможет. – Да у тетки проблем с Бичико хватает. – Написала, что у него экзаменов и зачетов на две тыщи не сдано. И пьянки-гулянки его даром не проходят. – Ну вот, я еще тут буду мешаться… – Мать дело говорит, подумай. – Подумать-то можно…

Бараки зоны в поселке были переоборудованы под казармы. На дробильно-сортировочном заводе работал стройбат, набранный из рослых прибалтов, плохо говорящих по-русски. Их вывели на митинг, посвященный очередной годовщине Октября. Осматривались вокруг они с плохо скрытым презрением.

Женичка ел, спал, гулял, ходил на танцы. Познакомился с элегантной сероглазой девушкой среднего роста, которая здесь смотрелось чужеродно. Оказалось – Света Клементьева, дочь главного механика (наш герой смутно ее помнил школьницей), окончила электротехнический институт.

– И что вы здесь делаете? – с недоумением спросил наш дембиль. – Распределение было ни к черту. Явное перепроизводство нашего брата. Ну, папа и выпросил меня сюда. – Неужели будете здесь работать? – Сижу дома, разослала письма по крупным заводам.

Женичка проводил Свету домой, начал искать с ней встреч. Повеселились в одной комании на праздники. Он проводил ее домой, сидели на закрытой веранде. Света набралась достаточно крепко и уже плохо контролировала себя.

Бурные поцелуи скоро переросли в разнузданные ласки. Тело почти без талии, с плотными, тренированными мышцами гимнастки содрогалось от конвульсий. Но раздеть ее до конца было невозможно. – Отец убьет меня, а заодно съест твоего отца, – в отчаянии шепнула она. Это отрезвило Женичку. Слегка всплакнув, она привела себя в порядок и отправила его домой.

Было еще две таких же бурных встречи… Через неделю она показала ему письмо, из тех, что ходили во множестве: вышли пять рублей по адресу, через какое-то время к тебя вернутся очень большие деньги. – И ты выслала? – поразился Дилетант. – Света, ты же инженер. – Звучит вроде убедительно… А вдруг правда? Надо использовать любой шанс в жизни. – Как так любой? – поразился наш идеалист. – Это же наглая дуриловка. – А вдруг?

Через день он принес ей номер “Комсомольской правды” со статьей, посвященной этой панаме. Теперь Света обоходилась с ним очень холодно, как будто он сам написал эту статью и лишил ее всех надежд. Кое-что становилось ясным, но наш герой был в отчаянии.

– Не видать тебе эту девицу, – “обнадежила” мама, – у нее полет высокий, запросы еще выше. – Иногда она спускается к нам, грешным, – не без гордости отозвался наш герой. – Попал под настроение... Возьми, отнеси им тарелки, я отдалживала у них на праздники. Заодно поговоришь. Тебе ведь сейчас это нужно больше всего?

Мама Светы с любопытством и приветливо встретила Женичку. – Вот вы какой стали… Посидите, попейте чаю, дочка скоро подойдет. – Квартира была большой, мебель – немногочисленной, но вполне приличной. Мама распросила его о планах, посочувствовала... Явилась Света и мама, извинившись, исчезла.

– Я получила письмо. Приглашают на Днепропетровский электровозостроительный. Дают общежитие… Ты понимаешь… То, что было между нами, было моей слабостью. – Ты ничего ко мне не испытываешь? – …Пока училась, из тренирочного режима не выходила, вся такая отличница… Здесь расслабилась… Наверное, я могла бы тебя полюбить… Но мне запланирован мужчина с должностью, положением. Знаешь что, напиши в Днепропетровск. Если тебя пригласят, и мы там будем вместе, возможно у нас что-то получится. Ты очень похож на своего отца, а он – человек… Ты можешь вырасти, закончишь институт заочно…

Ради нее он пойдет в этот проклятый институт. Вернувшись, Женичка тут же сочинил письмо на завод и отправил его. Вскоре, сдержанно попрощавшись – никаких авансов – Света уехала. Оставалось ждать. Время тянулось бесконечно.

Пришли письма от Ирины. Она напоминала о его обещаниях, она его ждала, это был простой и трогательный текст. Женичка написал ей о том, что нужно заработать деньги на дорогу. Он снова вышел “в свет”. Света как-то отодвинулась – она, наверняка, уже нарасхват. Вскоре из Днепропетровска пришел напечатанный типографским способом, сухой ответ: мест нет. Женичка съездил в Каменск, билеты до Р. можно было взять только на двенадцатое января. Дилетант праздновал Новый год в кампании с двумя местными львицами, сколь зрелыми, столь и претенциозными. Одну из них, лихо игравшую на фортепиано, наш герой ухитрился облить шампанским. И слава богу…

Мама пошила Женичке две рабашки из белого в полоску пике, собрала и привела в порядок белье. – Раз в Тбилиси не едешь, может быть, в Москве устроишься? – Если Ефим, или Сеня познакомят меня с ослепительной красавицей, которая скажет: я принимаю тебя таким, какой ты есть, я буду помогать тебе во всем, пока ты учишься, я никогда тебя не упрекну… – А машину впридачу тебе не нужно?

Из Москвы Женя дал телеграмму Ирине: буду шестнадцатого. У него будет жена – голубоглазая блондинка. Как мечтал. Он прошелся по музеям, магазинам. Снова сходил на танцы в Сокольники. Две девушки, с которыми он уже общался, не узнали Дилетанта.

 Был день рождения Муси. Ефим приготовил отличный стол, выпек свои фирменные торты. Пришли Сеня, Тася, ее брат Давид – красавец мужчина, фронтовой разведчик, патентовед в каком-то институте. В конце застолья внимание переключилось на приезжего родственника.

– Вот, не хочет оставаться, – пожаловался Ефим, – искусством хочет заниматься, любви ему надо. – Тут уж надо выбирать что-то одно, – заметил Сеня, – или художество – или деньги. – Да я представляю, как на меня будут смотреть в отделе кадров, – содрогнулся наш идеалист, – вот, еще один из этих, за Москву цепляется, дышать не дают… – Плевать, – усмехнулся Сеня, – обошли бы. Я бы тебя к себе взял, мне скоро дочку выдавать… Потом полюбил бы (девица была рослой, не лишенной приятности, но страшно избалованной и совершенно “безрукой”). – Не могу я висеть у вас на шее. И в торговлю не хочу. – Ну, вот видишь, какой ты… А где парня взять, ума не приложу. Лучше бы с положением, деньгами. Да все это сватовство в Москве – дело ненадежное. – Не знаю, как в торговле, а у нас есть такие люди, – заявил Давид. – Да кому нужны инженеры, – завел свою дюбимую пластинку Сеня, – голота, босота…

Повисла неловкая тишина. – И что вы в этом Р. нашли? – поинтересовался Давид. – Что будете делать? Морозоустойчивых аидов выводить? – Ну, все-таки недалеко от Москвы, от Ленинграда. Город вполне самостоятельный. Главное, что там от меня не ждут скорых достижений и больших денег. – Ну, что ж, можно начинать и с этого. Будете приезжать в столицу решать вопросы, заходите к нам, – не удержался Давид. – А где евреи не живут? – резонно поинтересовался Ефим. – Парень выбирает себе дорогу. Ошибется, не беда. Кто из нас не ошибался? – Вот в главном ты не ошибся, – поощрила его Муся. – Это в чем же? – Что выбрал меня. – Ой-ё-ёй…

Далее пошла веселая перепалка, бедного родственника оставили в покое.



Во второй половине следующего дня Женичка с двумя чемоданами сошел с поезда. Высокими узкими окнами вокзал равнодушно смотрел на Дилетанта, собравшегося завоевывать провинцию.

– Не могу поверить, что ты приехал, – встретила его Ирина. Она была в синем пальто в талию, которое ловко сидело на ее фигуре. Сильные ноги были обуты в полусапожки на высоком каблуке. – Сам не очень верю. – Они сели в такси и добрались до окраиной улицы, прошли по тропинке в чистом снегу. Окна дома приветливо светились, в дверях стояла теща с морщинистым лицом: – С приездом, Женюшка. Совет да любовь.

– Ну, вот ты и дома. – Они постояли обнявшись. В сердце Женички был страх. – Я уже работаю, – сообщила она, – здесь, на врачебном участке, помощником терапевта. Работы много. Сначала прием, потом вызова, обход больных, назначения. Ну, посиди, приди в себя. Надо поесть. Вот, купила вино, “Алиготе”. Сухое, как ты любишь. – Спасибо, – Женичка держался за ее руку, черпая в ней уверенность.

Сели за скромный стол: винигрет, пресные щи, столь же пресная, тушеная с редким мясом картошка. Произнесли дежурные тосты. – С чего начнешь? – На квартиранта вы не согласитесь. Значит, идем в загс подавать заявление. – Может быть тебе нужно время? – Ты меня звала? У тебя есть другие предложения? – … Я выбрала тебя. – Тогда я остаюсь. Скоро мне стукнет двадцать три, я уже нагулялся… Это довольно однообразно, отнимает много времени, я даже устал. Мне пора искать дорогу. – Какую? – Не знаю... И не знаю, что у нас получится. Одно могу сказать: человек я спокойный, со мной можно договариваться. – …А я вот часто срываюсь. В основном на нее (Женичка уже слышал ее несдержанные, порой просто грубые выражения в диалогах с матерью). – Но это же мама, как ты можешь? – Черт знает, она не виновата… Сначала я ее вобщее не видела, она все копейку зарабатывала… – Да и у меня то же самое. – Хоть радикулит, хоть что… На коленках бывало по комнате ползает, а без дела не сидит. А я в чем виновата, что в нищете жила, что в восемь лет косила траву на болоте? Для коровы, по пояс в воде. За шесть километров. – Жуть. Для девочки вообще… – Больше нигде нельзя. На себе носила. …Ни внимания, ни ласки… Ели черт знает что. Все равно бойкая была настолько... Чуть что, Маша меня поленом. За любую шалость… Вымещала свою болезнь, на глазах таяла. Заговорили ее… – Серьезно, что ли? – Хорошо Саша к знахарке пошел, ну та и сказала, где заговор зарыт, под нашим забором… – Может быть я буду тебя успокаивать… Ну что, идем в ЗАГС? – Ты решил? Пойдем к девчонкам, прогуляемся. А в город – завтра.

Они оделись, вышли на улицу. – Знаешь, хочу стать Малининым. – Ты это серьезно? – Вполне. – У нас в училище несколько ваших преподавали. Так-и-и-е специалисты, и люди хорошие. Некоторые девочки пытались даже завлечь, так не получалось… И у меня будет такая же фамилия, уже пробовала, как звучит… Тебе-то зачем это нужно? – Мама советовала сменить, как-то запало. Понимаешь, никто ее с первого раза не воспринимает, неловко даже. И когда, наконец, воспринимает… многих раздражает наше существование. – Да-а, это понятно… – Наверное надо считаться, вряд ли что изменится в стране. И, главное, не хочу я носить такую фамилию, ничего собой не представляя. Стыдно… – Ты же молодой, какой с тебя спрос? – Да ну, дважды сержант… Если я буду двигаться, то Малинину это будет легче делать. Детям будет легче… – У меня брат Евгений, двоюродный, можно считать родной – братья женились на сестрах. Он офицер, в Таллинне служит. – Жаль твоего отца, симпатичный человек, судя по фотографии. Может быть ему где-то будет от этого легче… Ну, а ты, и кому это это нужно, будут знать мое настоящее имя. Будет необходимость – раскрою. И если меня хоронить будешь, тоже надо будет... – Ну вот, не успел приехать, а уже... Что это ты так настроен?.. Не ошибся ли?.. Еще не поздно уехать, не нужно мне жертв!

Они вернулись в дом. Вечер-таки наступил, скандал удалось кое-как притушить. и молодые залегли в пышную кровать. – Малина, что с тобой? Ты где? – Знаешь, переволновался. – Да нет, ты засомневался, – сказала Ирина, глядя в потолок, – все-таки разные мы люди. – Все люди такие, пока не породнятся. – И дом этот для тебя нищий. Ты привык к богатству. – Уверяю тебя – нет. – Ну, по сравнению с тем, что сейчас ты видишь. Мог бы остаться в Москве… Тебе надо все обдумать, правда? Не будем торопиться.

Он проснулся поздно, Ирина уже убежала на службу. Деревянный дом, в котором размещался врачебный участок стоял недалеко. – Если ты не против, я остаюсь, – сказал он ей. Ей очень шел белый халат и шапочка. Она спокойно прикинула: – Свадьба через неделю. Обойду подружек, они уже завидуют…

Отступать было некуда: Женичка нашел почту, подал телеграммы отцу-матери, сестре, всем родственникам, пригласил на свадьбу. Затем Ирина вынесла ему телефонную книгу, он выписал номера различных предприятий, наменял “двушек” и обосновался в телефонной будке.

В городе оказалось не так уж много заводов. Переговоры были неутешительными – техники были не нужны; рабочие-электрики – пожалуйста, но на низкий разряд, или на заводах дальней, южной оконечности города, растянувшегося километров на пятнадцать.

Дилетант призадумался. – Захотел с первой попытки, – сказала Ирина, – позвони еще куда, время есть. – Второй и третий дни дали столь же утешительные результаты. – Может быть лучше поездить, самому разговоривать с начальниками? – резюмировал Женичка.

Увы, и это не помогло. Главный инженер городской электросети Кац с видимой неприязнью повертел в руках диплом Женички: – Штат у нас полностью заполнен. Звоните через пару месяцев.

Еще несколько дней прошло в поездках. Можно было устроиться поблизости, но совсем не по специальности, или разнорабочим. Подошел тот самый день забот. В ЗАГСе секретарь с плохо скрытым возмущением зарегистрировала новую фамилию нашего героя. Но возражать против законного его права было невозможно. С соответствующими бумагами Женичка отправился в паспортный стол. И здесь новый документ ему оформляли с уже знакомым настроением. Ради одного этого стоило поменять документы.

Сыграли свадьбу. Из родных не приехал никто, но пришли натянутые по тону поздравления. Только письмо от тети Софы было неожиданно теплым. Она прислала подарки – рога для вина, окованные серебром. Мама прислала денежный перевод, который оказался очень кстати.

Приглашены были подружки невесты, уже хорошо знакомые Женичке по танцам, а также знакомые Маши-Саши – Михаил и Галя, муж и жена. Экономный стол накрыли дома, танцевали в квартире за стеной, где жил майор Забелин, страстный воздыхатель Ирины. Приятный мужик выглядел моложаво, одевался в светлые костюмы, но разница почти в двадцать лет отпугнула девушку. Покрутившись с молодежью, майор исчез – он явно ревновал.

Ирина держалась уверенно, уже покрикивала на мужа. И тут мысль, которая смутно бродила в голове Дилетанта, возникла с абсолютной ясностью: не тот она человек, который тебе нужен, много горя ты с ней увидишь. Жених едва скрывал свое настроение. Пришлось сослаться на отсутствие родных, трудности с устройством.

– Проблемы? – низенький, плотненький Михаил, работавший на судостроительном заводе, уже хорошо выпил. – Завтра же переговорю... Как у тебя с черчением? Отлично? Считай, все… Нужен мастер плаза (где раскраивались элементы обшивки корпуса). Далеко? Так у нас жилье строят. Снимите комнату, очередь подойдет лет через пяток. Да нет, это недолго. Позвони послезавтра.

Через денек Михаил отложил разговор до следующей недели. Женичка объезжал другие предприятия. С тем же результатом. Снова позвонил Михаилу, тот уходил от ответа. – Мало того, что жену бьет, так и другим врет, – предположила Ирина. – Поехали к ним домой. Посмотрим, как с транспортом получается.

Ехали сорок пять минут. В жилом районе завода (до цехов было еще километра два) два больших здания для начальства, со встроенными магазинами, выделялись среди двух-трехэтажных домов.

Миша и Галя с детьми жили во полне приличной, хотя и небогатой двухкомнатной квартире. – Вот, получил, – похвастался Михаил, – правда, теперь я никуда, а то сразу выкинут. – Сопьешься – выкинут наготово, – заметила Галя. – Завод секретный, а у тебя язык до колен. Вот и людям головы морочишь…

– Да я, понимаешь, сболтнул, что у тебя фамилия новая, а у них сразу уши топориком, – застеснялся Михаил. – Проверять, мол, надо, и вообще… Короче, надо подавать документы, ждать, а специалист нужен сейчас, желательно с опытом… Как у вас со временем?

– Его у нас нет, – отрезала Ирина. – и денег нет, чтобы снимать площадь – все живут от зарплаты до заплаты, а уж тем более мы. Дорога получается как в Москве. Спасибо, Михаил, за хлопоты, за обещания. Галя, спасибо за чай-торт. Приезжайте к нам…

– Человек хотел помочь, зря на него ты напустилась, – заметил на улице Женичка, – не виноват он в моей фамилии. – Ненавижу таких людей, – в ночной улице голос ее прозвучал громко, резко, – должен был понять, что тебя туда не примут. Все время бы сэкономили. – Да я вроде на месте не сидел… Кстати, встретил знакомых по базе, они насчет Т. посоветовали, там люди на ремзаводе нужны, уже ждут. – Ну да, дорога знакомая. – Не хочется к военным, но что делать, пойду наниматься. Там меня вроде знают. – Поступай как знаешь. Только платят там плохо. – Я еще ничего не умею. – А ты не будь теленком, проси… Вот у меня – так и норовят больничный вырвать. Таких артистов насмотришься, наслушаешься. Ненавижу эти ахи-вздохи, а сказать не могу… – А ведь тебя любят, уважают, – заметил Женичка, – ко мне в магазине подходили, говорили. Ты диагнозы ставишь верные. – Глаз у меня. И чувствую… Я хорошо запомнила Лифшица. Он нам сказал: исключите сначала самое плохое. Если рак не подтвердился, то другие болезни потерпят, пока их определят. Отправляешь к (врачам) специалистам, а они плавают в симптомах, как сено в проруби, время упускают. Столько ошибок… Не знаю, сколько выдержу. Идут, идут с болячками, им хуже всех. Я что, бюро жалоб? – Ты же знала, на что шла. Живут люди бедно… Все у тебя ненависть, тяжелое это занятие. На нас ляжет. – Ты должен терпеть, – он произнесла это в полной уверености.

Наутро Женичка отправился по хорошо знакомой дороге. На КПП его ждал пропуск в отдел кадров завода. Здесь его встретил начальник цеха, черненький, низенький и полный майор Полонский. – Меня зовут Яков Матеевич, – сказал он, – начальник базы говорил о вас… У вас новая фамилия? С чего бы это? – Скрываюсь от некоей разведки… Шучу, шучу. Не у всех же такая благозвучная фамилия, как у вас. О романсах напоминает. – Да, юмор у вас… Хоть у нас работают, в основном, вольнонаемные, мы поддерживаем военную дисциплину. Нужно будет дать подписку о неразглашении.

Они прошли мимо пульта обтекаемых форм с броской окраской, было очевидно, что его во всю курочили. – Американская станция обнаружения артиллерийских батарей, – пояснил майор. – И это все? – поразился Женичка. – Вы-то откуда знаете? – в свою очередь удивился Полонский. – Видел в Кандалакше родную, на двух АТТ. Всю тундру согревала. – Так эта система у них перед корейской войной выпущена. Лампы миниатюрные, не то что наши, схемы компактные. – А как она сюда попала? –  Ну, если я скажу, что они нам в порядке помощи передали? …Изучили в Москве и махнули рукой. Не повторить… Разбираем, крепеж ювелирный. А вон еще американская техника. – Смотрите, все на блоках сделано… – Вышел из строя, его выдергивают и заменяют другим.

Дилетант был ошеломлен. Об отставании он, конечно, знал, но впервые оно выявилось с такой наглядностью. Они вошли в довольно большой цех. В центральном пролете стояли две радиолокационные станции на длинющих автомобильных шасси, в боковых боксах – техника помельче. Народу было немного.

– Мы ремонтируем и расконсервируем все, – с гордостью пояснил майор.. – От малых мотор-генераторов до вот таких систем. Здесь можно стать классным специалистом широкого профиля. Это такая школа, что инженерного образования не надо. С чего начнем? – Все забыл одинаково. – Тогда становитесь на ремонт средних передвижных станций, – он подвел Женичку к автомобильному прицепу, на котором были смонтирован довольно большой электрогенератор; дверцы пульта управления были раскрыты, из них вился жгут проводов с маркированными контактами. – Вот, машина не берет рабочий режим, надо найти неисправность, потом все остальное…

– Э-э, – заблеял Дилетант, – кто-то введет меня в курс дела? – Нет, сейчас никого нет. – Но кто начинал ремонт? – … Они уволились. – Но почему?! – …Видите ли, опыт они набрали, а тарифы их не устраивают. Люди лишены патриотизма… – Но…– Вы понимаете, что у меня ограниченный фонд зарплаты. – А… – Завтра я подошлю сержанта. Опыт у него небольшой, но он техник. – И… – Совершенно верно, вместе быстрее разберетесь. А пока читайте наставление по эксплуатации. Не торопитесь за заработком, знания важнее.

Твоими устами, подумал Женичка, и как можно экономить на этом. Делать было нечего, он раскрыл “синьки”; текст был понятен, со схемами было сложнее.

– Пытаешься вспомнить? – к нему подошел высокий, худощавый Болотин, которого Женичка встречал и во время великого строительства на базе, а в последнее время – в магазине и на танцах. – Мужики бросили эту бодягу, не могли разобраться. Дали бы им на чем заработать… А так дураков нет. От офицеров помощи никакой. – А ты сам как здесь живешь? – Да я с напарником маленькие станции готовлю. Они попроще, спрос большой. Консервацию снимем, контрольный срок погоняем – и все дела. Ну и неплохо получается, полторы тыщи в месяц… С этой бандурой, конечно, сложнее, в частях так технику доведут, что… Но ты не тушуйся, у тебя же образование. – Тестер, меггер где взять? – Да вон она, инструменталка. Вечером сдашь. Ну, успехов…

Когда-то Женичка рисовал схемы управления… Он вчитался в обозначения, кое-что всплыло. Отключил выводы генератора от пульта, прозвонил обмотки. Разрывов не было, изоляция была в норме. Оставалось грешить на пульт, который пугал количеством элементов. Какой из них сдал?

Дилетант просидел в полной безнадежности до конца дня, читая текст. Раздел “Возможные неисправности” отсутствует. А ведь они в боевых условиях должны быть устранены незамедлительно. Вернувшись домой, он пытался скрыть свое настроение. Ирина не настаивала…

На следующий день у станции его ждал сержант Копушин, плотный, чернявый парень среднего роста. – Я лесной техникум закончил, – после знакомства пояснил он. – Электропилы, то да се. Пришел на делянку, а там бензопилы. Был на посылках, пока не забрили. Сюда дергают, но опыта с гулькин хрен… Приборы с пульта можно сдать на поверку, это я знаю.

Приборы вскоре вернули, все было в порядке. Как быть с другими аппаратами? С запутанной коммутацией? Неужели все отключать? Генератор сбрасывал вольтаж, как и прежде. Копушин вел себя безмятежно, о зарплате ему можно было не думать.

В обед, покончив с бутербродами, Женичка отправился в библиотеку. Хорошо его знавшая женщина, удивишись его появлению (ну, не думала, что вы сюда вернетесь) и новой фамилии, подобрала ему пару теоретических книжек: – Об отказах, ремонте? Нет у нас ничего. Нужно бы очень, но никто не издает.

“Метод тыка” использовался весь остаток дня. Отключали отдельные элементы схемы, проверяли их. Полонский бегло поинтересовался успехами, как-то промелькнул его заместитель. Дома полистал книжки – высокоумная математика ничем не смогла помочь, дилетант чертов. Но одна мысль отстоялась.

– Скорее всего, замыкание на корпус в цепях управления. Просто надежда на это, – постановил Женичка на следующее утро. Так оно и оказалось. – Выхода нет, расключаем схему управления “пополам”. Звоним каждую часть. Там, где есть пробой, снова делим пополам, прозванием. И так, пока не упремся в него, проклятого. – Да ну, столько работы, – закапризничал Копушин, – давай еще наугад пощупаем. Вдруг повезет. – Нет, хватит. При этом мы как раз не будем трогать три четверти контактов. Система дороже удачи. Ты как хочешь, а я приступаю.

Система стала себя оправдывать, и к концу следующего дня удалось локализовать район пробоя. Утром дошли до конца, на корпус замыкал большой реостат. Его сняли с панели. Что тут могло быть неисправным? – Дилетант вертел примитивное устройство и так, и эдак. Отпустил стяжные гайки на соединительной шпильке, пробой исчез. Подтянул – снова появился.

Женичка снова отпустил гайки и со злостью потряс проклятой железякой. Текстолитовые шайбы (меньше милиметра толщиной), изолировавшие стержень с обмоткой от установочных кронштейнов, провернулись, и на одной из них наш герой заметил сероватый след. Что за черт? Господи, да это же алюминиевая пудра, которой красили пульт изнутри.

Эта краска превосходно проводила ток. Число матюков (вызыванных к жизни маниакальной армейская страстью все, вплоть до газонов, красить и забирковывать), населявших атмосферу до сих пор, не поддается исчислению. Но в тот день эта величина неудержимо росла. Несдержанный мазок солдата – и станцию грузят на платформу, гонят за тысячу километров. Посчитать бы расходы...

Облегченно вздохнув, Копушин стал восстанавливать все подключения. Тут же явился “майор Яша”: – Ну, что, я слышал, порядок? – Товарищ майор, уж, наверное, методика, которую мы применили, известна давно. Что мешает знакомить с нею всех ремонтников? – Я этими вещами не занимаюсь, обратитесь к заместителю. Давайте, запускайте генератор.

Теперь машина превосходно держала нагрузку. Подошел Болотин: – Поздравляю, мужики, вы ее сделали. Яков Матвеевич, ребятам надо заплатить как следует. – Товарищ электрослесарь, существуют государственные расценки. – Так это инженерная работа, а вы Малинину дали только третий разряд. Он же техник, вы могли бы, закрыв глаза, дать и пятый. Что он будет получать? – Я подумаю, хотя у меня штатное расписание… Так, теперь снова отключаете машину и снимаете ее с платформы. Вынимаете ротор, делаете ревизию обмоток, подшипников, дорожите и протачиваете коллектор, снова ставите все на место. Потом все нужно будет покрасить. (Услышав о покраске, Женичка застонал.) – Что это с вами? – Да так, вспомнил живопись.

Оказалось, предстояли новые мучения. К мощным, прикипевшим к настилу прицепа гайкам подобраться было можно, едва ли не ломая пальцы. Ключ и рычаг наживлялись на ощупь, как-то под углом. Теперь матюки мощным потоком обрушивались на конструкторов, которые, как всегда, не думали об эксплуатационниках и ремонтниках. Отмачивая гайки керосином, сдвигая их на несколько градусов, и переустанавливая ключ и длинный патрубок, мученики эту задачу решили.

Наконец, с помощью крана генератор поставили на пол. Все остальное было несколько легче. Сняли лобовые щитки и один подшипник – постукивая по посадочному кольцу, “на пупке” вытащили ротор, который весил килограмм 120. Вооружившись специальной ножовкой, Дилетант углубил изоляционные зазоры между пластинами коллектора. Затем вал перевезли токарям; те проточили и отшлифовали коллектор.

– Ты весь с лица спал, – сказал Женичке Болотин. – Терпи. Еще на тебя спишут убытки от прежних ремонтников. Терпи, цены тебе не будет, если выдержишь, этому нигде не научишься.

Прошли две недели, в кассе Женичка получил триста с чем-то рублей. – Товарищ майор, это что, деньги? – С вами же работал сержант. – Вы ему не платите, он на службе. И что, мне ради заработка ротор в одиночку ставить? Не подниму, надорвусь, вам же хуже. – Вы юморист, хе-хе. – Пора трагиком становиться. Вы же обещали что-нибудь придумать. – Ну, ладно, за месяц я постараюсь вам вывести.

 Ирина кисло посмотрела на принесенные домой деньги: – Мамина пенсия. – Да я воюю. Обещают… Опыт, говорят, золотой, потому деньги медные. – И за что хвалили эту халтуру. Давай, уходи… – Не трогай Женюшку, – вступилась теща, – не видишь, как он переживает? Лежит на кушетке весь черный, в потолок смотрит. Все тебе сразу… – Мама, не лезь не в свое дело! Муж должен по дому заниматься! Сил у него нет, видите ли! – Молчу, молчу…

Герой лежал на кушетке с книжкой, ему удалось сосредоточиться на тексте, пока законная жена продолжила свое “выступление” на кухне. Оно было длинным, программным, и мало в чем уступало излияниям его дорогой мамочки. Кажется, он терпит поражение, подумал наш Флегман.

Все регламентные работы были выполнены, можно было начинать сборку. Опять на руках засунули ротор в статор, надели подшипник, набили смазкой, установили щитки и затянули их болтами. Кран поставил генератор на место, известным хитрым способом затянули крепеж.

– Запускайте, – скомандовал майор. Он явно обладал способностью появляться на “театре действий” в решающие минуты, как полководцу ему не было бы цены. – Почему это вал дает радиальное биение? – Не могу знать, Яков Матвеевич. – Копушин, опять с кувалдой ставили? Сколько я вас предупреждал! – Мы легонько, через прокладку, товарищ майор! (Он не лгал.) – В соседнем боксе есть пресс. Надо было погрузить все на электрокару, перевезти, поставить статор на торец, поднять и поставить ротор вертикально и тихо запрессовать, – объяснил он Дилетанту. – Это сколько людей надо собрать, на руках кантовать, рискованно, – засомневался Женичка. – И, потом, почему мы до всего доходим задним проходом? Где технологические карты, где хотя бы технолог? Если бы я был таким же умным, как моя жена потом… – Я вам не жена! Тут вам не сцена, нечего анекдоты травить! Все, разбирайте, будем заново точить коллектор.

Дилетант пришел в ужас: – Извините Яков Матвеечвич, дело не в кувалде. Наверняка токари вал уронили. Опять на руках таскать? Если еще раз погнем, где гарантии? – Черт, действительно… – Надо проточить на месте. Я видел, с “американца” сняли микрометрическую винтовую систему, ее можно использовать как суппорт. Снимем ведь две-три десятки, не больше, медь мягкая. – Крепим его на бандаже, – подхватил Полонский, – бандаж затягиваем вот на этом посадочном диаметре. Запускаем генератор и точим. Я зову Осипова.

Слесарь Осипов, маленький и безотказный, все сделал в лучшем виде. Ему и выписали рационализаторское предложение, начислили какие-то рубли. Болотин тихо выматерился по этому поводу, но не хотел искать правду, рисковать своим гарантированным заработком. 

За месяц Женичка получил несколько больше шестисот рублей, при этом Полонский не снизошел до объяснений. Правда, Дилетанту с напарником дали более легкие и выгодные модели электростанций. Но тут обнаружилась другая напасть – стали пропадать детали, инструменты. – Да это Шашков крысятничает, – шепнул Болотин. – Вы ему конкуренты получаетесь. И грамотные больно, технологию вам подавай. Наш офицер не переломится…

Чернявый Шашков обладал сиплым голосом и разговаривал заискивающе. Гадил младший сержант осторожно, порой во вторую смену, отловить его не удавалось. С Полонским говорить не хотелось – на просьбу усилить контроль в цехе он высказался в том смысле, что это ваши отношения, вы там сами налаживайте... В итоге за второй месяц Женичке нарисовали без малого семьсот рублей.



– Разве это заработки? – снова завела свою песню Ирина. – Да еще дома в справочниках копаешься, вместо того, чтобы… Сделал бы что-нибудь... – Так вы скажите, я сделаю. – Ну, ты сам придумай, ты же хозяин. Утеплиться бы надо… – Этот дом сначала надо раскатать по бревнышку, фундамент заглубить, сруб заново собрать, а потом уже что-то делать. – Ты просто отговариваешься! – Так играет же дом, ты же видишь! Обшить его вагонкой – и то не поможет! Надо идти к начальнику части… – Так сходи! – Нет, не будет он нами заниматься… Если только в КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть гарнизона). И то, население городка наполовину гражданское…

Женичка быстро справлялся с какой-нибудь мелочью и снова садился читать, несмотря на недовольные взгляды женщин... Не мог он обходиться без книг, журналов, брал их в местной библиотеке. Напряженность между молодыми нарастала, но кое-что их периодически примиряло.

Изнервничавшийся на работе и дома, Женичка вряд ли был хорошим любовником, но для Ирины все было в новинку… Танцами они занимались с удовольствием, как, впрочем, и все другие их сверстники. Народ валил валом, билеты приходилось брать заранее, с боем. Было несколько Домов культуры, которые посещались особенно активно – тракторного завода, железнодорожников, строителей.

Постепенно молодые стали завсегдатаями Дома офицеров. Здесь играл неплохой оркестр, пьяных, драк практически не было. Девушки тщательно готовились к вечерам – шили платья, подбирали бижутерию. По эскизам Женички теща сшила изрезанное диагональным кроем красное платье для Ирины, наш модельер блистал в своих “довоенных” доспехах. После такого вечера секс был бурным, наступал короткий период потепления. В понедельник вечером он, обычно, кончался.



В один из понедельников, на очередном генераторе терпение Дилетанта лопнуло: еще вчера он вел себя отлично, а сегодня отказывался давать положенный ток. Битый час Копушин лазил по схеме. Наконец, наш испытатель случайно потянул один из проводов; вытащил его из наконечника и увидел аккуратно перекушенный торец.

Копушин позвал Полонского. – Да, нехорошо, – глубокомысленно заметил майор. – Вам не кажется, Яков Матвеевич, что это называется вредительством на военном объекте? – ласково спросил Женичка. – И что пора приглашать следователя? – Ну, зачем же преувеличивать. Прошли те времена. – Но это бьет и по моему карману, и по репутации цеха. Подворовывают-то у нас систематически. Вот и диверсии пошли. – О цехе я сам позабочусь. Если вам трудно работать, так и скажите. – И скажу. Выберу время и место. – Ах, вы так ставите вопрос? – И не один, как вы могли заметить. – Вам что, нянька нужна постоянно?! – Всем нужно, чтобы службы цеха работали! Каждый ремонт индивидуален, а мы предоставлены сами себе. Так платите нам надбавку, как на опытно-экспериментальном заводе. 

“Майор Яша” уже хватал воздух ртом: – Вы еще будете мне указывать, будете ходить по начальству… – Да ладно вам, Яков Матвеевич. Никуда я не пойду. Вернее – пойду на другую работу. Не собираюсь я искать правду в армии. Зарекался ведь. Проиграешь…

Дилетант доработал месяц и подал заявление. Отпустили его быстро. В газете он прочел, что вновь организуемому энергопоезду требуются техники, дежурные диспетчера, основной оклад 800 рублей, работа в три смены, надбавки. Беседовал с ним начальник поезда, молодой узкоглазый красавец. – Стоять поезд будет на Южной точке, далеко от вашего района. Как будете добираться? Наша машина будет ходить только до центра. С ночными сменами проблема… – Что я могу придумать? Пораньше встать и на автобус… – Начальник подумал, затем он раскрыл диплом Дилетанта: – А почему здесь другая фамилия? – Да вот взял писательский псевдоним. – А кроме шуток? У нас в Узбекистане отец такое бы не простил. – Но мы же несколько севернее. И отец у меня смотрит на это иначе. – …У нас конкурс. Позвоните мне через пару дней.

Как и ожидалось, конкурс наш герой не прошел. Тогда он устроился в новое СМУ. Бригада, куда его включили, монтировала подстанцию в пригороде. Вдалеке от начальства работали не торопясь, при случае выпивали, некоторые уходили в запой. Придя утром, обнаружили – с распредщита похищены три счетчика. Явно своими же. Приехал мастер, пообещал сделать вычеты.

Бригаду перебросили в центр города. Били заземляющий контур для конторы стандартизации, мощные уголки не хотели идти в грунт. – Сплошной щебень, не будет здесь нуля, – заметил Дилетант бригадиру. – Лей соль, – распорядился тот.

Здесь Женичка увидел, что железная дорога врезается в глубокую пойму реки, где располагался тракторный завод. Для сдачи сети заземления прибыло начальство.

– Осталось триста метров, дотянули бы дорогу до театра, – поделился наш герой с начальником молодого СМУ, – можно было бы ездить на спектакли, почти метро. – Да уж, вокруг заводской трубы город растет, – согласился тот. – Такое у нас бывает… Вы техник? Может быть, возглавили бы бригаду? – Во-первых, опыта нет, во-вторых, с кем работать? Опаздывают, мухлюют, воруют… – И все-таки, давайте я вас приказом переведу. Будете получать от общей выработки. – Так ведь на бобах останусь. – С завтрашнего числа? – Нет, пока я не согласен. – У меня нет другого выхода. – А меня есть, я не выйду на работу. – Так может сейчас и уйдете?! – вскипел тот. – Можно и так, – согласился Женичка, – что это еще за крепостное право?

…Картина складывалась странная, в “царстве труда” не горели желанием работать. Получив расчет, Женичка явился домой и снова принялся за чтение объявлений.

Ирина была мрачнее тучи: – Ты что, никак не можешь удержаться на одном месте? – Ты же сама советовала уходить из Т. И, потом, я имею право... – Ты знаешь, как на тебя будут смотреть? – А мне наплевать. Я смотрю, тут любого пропопойцу подберут, лишь бы место не пустовало. – Что я подругам буду говорить? – А почему бы тебе меня не поддержать? Ты только молчишь и дуешься. Без объяснения причин. Ума не приложу, как тебя развеселить. – Ну и не походи ко мне… – И сама ищешь место поспокойнее. А тебя ведь больные доктором называют. Не жалко? – Не твое дело…

После того, как он, по старой привычке, оглянулся на красивую прохожую, ему был учинен страшный выговор. Женичка зарекся вертеть головой… Минуты близости были редкими, но все-таки случались. Как они не береглись, а беременость наступила. Ни минуты не колеблясь, жена наглоталась каких-то таблеток… Теперь скандалы случались еще чаще.

Разнос был учинен, когда наш хозяин, моя посуду, задернул занавески. – Ты стесняешься, – закричала Ирина, – тебе не хочется мне помогать! Значит, ты плохо ко мне относишься! – Да ничего это не значит. И не надо орать, смысл не воспринимается. – У меня голос такой! – Слышу! Гулял с одним голосом, а женился на другом! – Мне все завидовали, муж красивый, оборотистый! Я думала у меня праздник будет, каждый день! Где он?! – Я буду тебя веселить, а ты мне отметки выставлять?! …Вот что. Я тут ходил в СМУ связи. Они берут мастера для работы в районах, пока на сезон. Раз у нас вместе получается плохо, посижу в командировках. – Вот ты как, без меня решаешь! Опять временно? – Может получиться постоянно…

Куда девалось ее истерическое настроение. Она тут же отправила мать в магазин и уложила Женичку на диван… Отправляясь в СМУ, он раздумывал, правильно ли он поступает. Управление было довольно большим, строило линии телефонной связи и радиовещания, монтировало АТС и радиостанции. Работы для СМУ – как в городах, так и в редких деревнях, было предостаточно.

Начальник управления Марголин, боевой офицер в прошлом, был в общении интеллигентен. – Вашу технику я практически не знаю, – откровенно сказал ему наш летун (с места на место). – Вы не одиноки. Но от вас ведь не требуется ее ремонтировать. Установите, а там есть наладчики. Главное пока – линейные работы. Голос Москвы должен быть слышен везде, производства должны иметь надежный выход в центр. Познакомьтесь с главным инженером.

Пашкевич был также весьма обходителен. – Оклад 100 рублей, плюс командировочные. – Командировочные-то я съем. – Там много маленьких хитростей, научитесь экономить, бухгалтерия работает по правилам. Две бригады потянете? – Где? – В радуисе 200 км, в районах. – А добираться как? – Нас почта выручает. Газеты, журналы, сами понимаете, под каким контролем это дело. От райцентра до последнего сельсовета. Минсвязь возит нас без звука. Так что рано или поздно до бригады доберетесь. – Попробую. – Изучите документацию, все формы отчетности. На вас будут нажимать, но никаких приписок. Все рано или поздно вскрывается. – А что за народ? – Ну, пьют, не без этого. Из тюрьмы, бывает, подбираем. Но, поскольку заработать даем, все-таки сезон они пашут.

В грузовик уложили бухты стальной проволоки, изоляторы, деревянные траверсы, железные укосины и много всякой мелочи. Машина довезла Дилетанта до районного городка М. Здесь он пересел на автобус, старый ГАЗон, идущий до деревни Ш. Дороги – щебень, песок, местами трясло прилично, пыль стояла столбом. Неудобства долгой езды искупали потрясающие пейзажи – прозрачные сосновые боры, стоящие на низких песчанных косах, трубно сияет золото и медь стволов… а вот синие тени ельников на белых мхах… и серебристый ивняк, серая вода что-то шепчет каменистому озерному берегу, все просвечено ласковым солнцем. Только глазами пить…

На одной из остановок поразил старый деревянный дом, оконца – без стекол. В архитектуре наш герой не разбирался, но тут и непосвященному было очевидно, что это шедевр. Двухэтажный, он был на диво пропорционален, центральная часть со входом была выделена объемно, все в меру украшено прорезной резьбой – она выразительно сочеталась с бревенчатым срубом. Несколько домов помельче стояли поодаль.

– Какие мастера, какая природа, – не удержался Женичка, адресуясь к случайному попутчику, – уж на что я Кавказ, побережье, курорты знаю, а тут куда красивее. – А что толку? – отозвался тот. – Все брошено. – Как так? – В северной деревне жизнь трудная, все держалось на чуть-чуть. А тут война еще, мужиков совсем не стало… а теперь и налоги. Колхоз не кормит. Вот народ и бежит, без удержу.

Женичка сам удивился досаде, которая овладела им… Лишь деревня Ш., живо расположившаяся на склонах у озера, успокоила его. Велись кое-какие полевые работы, фасады некоторых домов свидетельствовали, что заботливые хозяйские руки здесь все-таки не редкость.

Новоявленный мастер разыскал монтажников – числом семь, они исправно трудились на линии. Он посмотрел смету, вместе с бригадиром сосчитал объем сделанного. – Не провода, а лапша, все рвется, – посетовал тот, – только и знаем, что варим куски… Приходите вечером к нам, – он показал на дом, где бригада квартировала.

Используя древнюю пишущую машинку, стоявшую на почте, мастер составил “процентовку” – акт приемки выполненных работ, показал заказчику – начальнику отделения связи, тот прикинул: все похоже на правду, подписал ее.

Наш начальник побродил по селу, поел в столовой – порции были очень приличными (видимо, здесь вообще не воровали). Затем заглянул в магазины. Как ни странно, тут лежали даже книги по искусству, был импорт – висели неплохие костюмы, рубашки. Но денег в кармане было мало. Их было мало и у немногочисленных покупателей, которые делали скромные покупки (хлеб, пряники, сахар, селедка), и коротали время в беседе.

Вскоре Женичка подошел к двухэтажному бревенчатому дому. Его встретила высокая, еще нестарая женщина, явно не красавица. – Заходите, заходите, дом большой. Мне уже Михалыч сказал про вас. Живу одна, сдаю мужикам комнату. В деревне каждый рубль на счету. Сейчас ребята подойдут, будем обедать.

Монтажники все были среднего возраста, на их лицах прочитывались сложности биографии. Они с недоверием поглядывали на явно неопытного мастера. С ходу начали жаловаться: капитальный ремонт получается, хуже нового строительства, ничего не заработаешь.

– Ну, навалились, – защитил его бригадир, – человек только входит в курс. Давайте лучше отметим это дело. – Он вытащил две бутылки “керосина” – вонючей водки местного изготовления: – Дешевая. Эту гонят не из обрезной доски, как в Р., а из горбыля.

Обед очень напомнил тещин (дома выручали специи) – пресные, забеленные молоком, щи, тушеная картошка со следами мяса и томата. Хлеб был вкусен. Мужики отмякли, разговорились, поминая тяжелые грунты и хилые опоры. Главная тема – оставшаяся в Р. жена. У двоих нет заботы – они холостые, после отсидки.

Давясь, Женичка отхлебнул водки. – Сразу видно, нет у вас опыта монтажника, – заметил кто-то из работяг. – Дело наживное, – опять пришел на помощь Михалыч, – главное с заказчика хорошо взять, да наряды закрыть, а на столб каждый залезть сумеет. Все, мужики, допиваем и спать… Нет, никаких магазинов. Сами знаете, потом три дня пропали. Все, легли, плашмя. Кто утром не встанет, сразу пишу докладную. – Женичка покивал головой.

– Вы к нашим домам непривычны, – заметила хозяйка. – Ложитесь на моей кровати… Я-то найду себе место. – Мужики переглянулись и ушли в свою комнату, они устраивались на пристенных лавках, на старых тюфяках и каком-то древнем сукне и войлоке, на полу, на слое сена. Женичка для вида отказался, но, чувствуя усталость, дал себя уговорить. Смущаясь, он быстро разделся, пока хозяйка мыла посуду, лег на металлическую кровать с высоким матрацем и белоснежным бельем, и мгновенно заснул. Сквозь сон он слышал, как ему поправляют одеяло…

Утром его разбудила хозяйка: – Скоро автобус. Чайку попейте. – Женичка быстро собрался, хлебнул хорошо заваренного чая, съел ломоть свежего хлеба. – Сколько я вам должен? – Хозяйка махнула рукой: – Приезжайте еще.

После четырех часов езды в кузове почтовой машины Женичка оказался в М. На безлюдной главной, идущей от станции к озерному порту улице стояло несколько двух-трехэтажных стандартных каменных и деревянных зданий. Остальное пространство было застроено довольно беспорядочно – заурядно выглядевшими одноэтажными домами из бруса и бревен. Магазины были бедными. Мужественные люди, здешние горожане…

Он устроился в деревянной гостиннице, здесь же поел в ресторане, круто намазывая хлеб горчицей и подсаливая его – желудок давно требовал аджики, хмели-сунели. Вечером улицы немного ожили, и Женичка забрел в нижнюю часть города. Здесь, над пустынной площадью высилось угрюмое многоэтажное здание с прямоугольной башней. При желании здесь можно было расселить большую часть городка. Это здание бывшего управления ”зоны”, пояснил неприветливый прохожий.

Рядом, в крохотном парке сегодня устраивались танцы. Молодежи оказалось довольно много, и настроена она была миролюбиво. Наш мастер потанцевал с местными скромными девушками, в гостинницу он шел один. Он едва успел заснуть, как его разбудила дежурная: надо было садиться на “колхозник” – поезд, отходивший в четвертом часу утра.

Через три часа Женичка высадился в К. Этот город, выросший при местном бумажном комбинате, был крупнее и усиленно строился. Вскоре наш герой трясся в крытом кузове почтового фургона.

Лесной поселок Г. знавал лучшие времена: лес в округе был вырублен, и целая улица финских сборных домов наполовину пустовала. В одном из них и жила вторая бригада монтажников. Она вела радиофикацию поселка. На крышах домов ставились стойки с траверсами, по ним гнали провода, замыкавшиеся на поселковый радиоузел. Теперь каждый мог купить недорогой громкоговоритель и за сущие копейки слушать Москву. Таким образом сюда добиралась «старшая» цивилизация.

Здесь Женичку встретил прораб Соколенов – невысокий, жилистый мужичок с маленьким сморщенным лицом под фуражкой с молоточками. Он выяснил у новоиспеченного мастера детали работы, ведущейся в Ш., просмотрел процентовку. После этого он несколько подобрел и посвятил Дилетанта в детали местного проекта.

Узнав, что Женичка ехал на почтовой машине, он посоветовал подобрать или выпросить на остановке в Г. автобусный билет: – Предъявишь в бухгалтерию. Мотаешься как лошадь, а в сельской местности командировочных платят половину. Какой мудак это придумал? Попробовал бы он уложиться в рупь тридцать… И номер гостинницы держи в городе, не показывай, что едешь на выходные домой. Пусть кормят. Городские билеты тоже прикладывай к отчету, телефонные переговоры – само собой. День приезда – день отъезда – один день. Стало быть, выезжай ближе к 0 часов, возвращайся домой сразу после 0.

Они прошлись по трассе. На столбовом участке Дилетанта удивили ямы – как будто высверленные в земле. – Народ ушлый, придумали хитрую лопату, – пояснил Соколенов, – моментально вычерпывают грунт. А приходится платить как за нормальный котлован. У каждого свои способы…

Женичка познакомился с бригадой и снова встретился с хмурым недоверием. – Что, бугор, масло приехал жать из нас? – напустился на него здоровый парень с каким-то шишковатым лицом. – Ну, вы, в натуре, как договорились, – удивился наш мастер. – Мне твоего ничего не надо. Что сделали, то в наряде и закрою. – Ты, Опанасенко, только из зоны откинулся, а уже права качаешь, – заметил Соколенов, – сиди и не рыпайся.

– Договоримся, договоримся, – зачастил бригадир Ойкимус. – Общий наряд нужен пожирнее. А как в бригаде мы поделим, это наше дело. Ты, Опанас, меньше водки хлещи, да старух не тащи в комнату. А то сна от тебя нет. – Где ты их находишь, – зашумели собригадники, – смотреть страшно. – Да ладно, мужики, я думал, вы спите… – Заснешь с тобой, … твою мать, утром больной идешь на линию… – Вы мою мать, суки, не трогайте, а то я вас враз урою, – разговор в этом духе продолжался долго.

“Начальники” двинулись на радиоузел. – Вот, берем такой народ на работу, а потом переживаем, как бы чего, – загрустил Соколенов. – В Ш.-то как? – Линии гнилые, это да. Платить бы… – Нечего их баловать. Раз время на водку и баб находят, значит, не перетрудились.

Соколенов уехал, дав кое-какие технические наказы. С ними Дилетант прокрутился два дня. “Хитрая” лопата оказалась вполне обычной, только совок ее был загнут жменей. Ею легко вытаскивался разрыхленный ломом грунт. Вот древки были длинные, сделаны из еловых стволиков.

На субботу и воскресенье Женичка решил домой не возвращаться. Он хорошо посидел в поселковой библиотеке, а вечером отправился на танцы. В небольшой залец молодежи набилось много. Гремела радиола, парни были, как правило, пьяные, но вполне мирные. Девицы были либо совсем безхитростные, либо манерные. Это-то и не вдохновляло.

В понедельник снова отправился в М. В бригаду Женичка выехал следующим утром. Снова тряска по всем азимутам… Михалыч пожаловался, что сожгли четыре нормы пиропатронов, использовавшихся для сварки проводов, лесу (столбов) тоже ушло немеряно: – Линия довоенной постройки. Работяги воют.

 Мастер три часа изучал справочник, который следовало применять на весь Советский Союз и на все случаи телефонии. Шансов перехитрить книгу не было. Он отправился к начальнику узла связи. – Дак лучше новую построить, – согласился пожилой мужик из местных, имевший, по слухам, высокое, почти семилетнее образование и сделавший на этом удачную карьеру. – А что делать, только на ремонт деньги дают. Тоже, что и с дорогами. Сколько в эти ямы зарыли, давно асфальт положили бы. Ну, чего, я согласен платить больше ценника, только сделай мне бумаги такие, чтоб в райцентре пропустили.

Отсюда же Дилетант позвонил Пашкевичу: заказчик деньги дает, надо что-то придумать, вводить местные нормативы, что-ли. Тот был озадачен, но согласился встретиться в пятницу, в конце дня.

 Снова столовая, библиотека, кино. В доме бригада, сдержанно матерясь, приступала к чаю с хлебом. Дилетант, не спрашиваясь, улегся на кровати. Ранним утром он увидел хозяйку, которая стояла рядом. Ему удалось сфокусировать взгляд на белой ночнушке, на высокой груди… Затем он повернулся к ней спиной и снова отключился. Когда он встал, ни бригады, ни хозяйки в доме не было, пусто было и на столе.

Намек был понятен. Наш командир еще раз сходил на трассу, попрощался с людьми («Что-то вы, Евген Семеныч, очень крепко спите!») и отправился на почту. Машина вскоре подошла, на этот раз повезло – пассажира в кабине не было. Ехали, к сожалению, быстро. Белые стволы берез эмалью вплавлялись в отсвечиващую серебристую волну, зеленая хвоя пила голубой воздух… Написать бы… справился бы?

В районном управлении связи он заручился поддержкой инженера (опытного “практика”, домучивающего заочный техникум): – Конечно, заплатим. Деньги ведь пропадают каждый год неосвоенные.

Утром Женичка сел в автобус и к обеду был в Р., с вокзала он отправился в управление. Пашкевич его ждал. – А, не столько работаю, сколько мотаюсь, – признался мастер. – А вот люди горбатятся, Станислав Андреевич, давайте платить. Демонтируем концевые и угловые опоры, а берем с заказчика как за обычные. Почему? Можно взять на 60% дороже, рабочий наряд – соответственно. Сварочные работы тоже. Всё сверх норматива на капитальный ремонт расчитываем по трудозатратам, накручиваем все накладные расходы, предъявляем к оплате. Есть формула, что нас зря учили? – Ты, что, экономистом работал? – Немного. Объемы подрастут, для СМУ хорошо. – М-да, свежий глаз со стороны… Формула-то какая? …Ну, действуй.

Смета потяжелела на 40%. Пашкевич даже крякнул: – Черт, сколько мы упустили, сколько ругани от монтажников наслушались. В этой колонке указывай – основание: расчет. Привезешь процентовку с печатью – поверю. Тогда и будем внедрять этот опыт.

 Ирина его ждала. – Ну, что, нагулялся? – Такая красота, я тебе скажу… Дороги только душу вынимают. Нелегко эти сто рублей даются… Соскучилась? – …Нет, сначала сходи в баню. – Что время терять-то? – Нет, в баню!

Все было хорошо, разлука пошла ей на пользу. Поздно ночью она сообщила, что опять беремена, и на этот раз решила сохранить ребенка. – Ну вот… ты же говорила, что мы не готовы его заводить, – заметил наш муж, на него набежал озноб. – Я так решила. Не нравится – уходи. – …Теперь ставишь меня перед фактом. А не хочешь, для приличия, спросить мое мнение? – Какие еще приличия?! Будет мой ребенок! – …Так ты думаешь, мы справимся? – Мама поможет.

В воскресенье Ирина устроила профилактический скандал, пытая его насчет возможных знакомств и приключений. Дилетант, впрочем, уже не реагировал на всю эту инквизицию. Вечером он поездом добрался до К., переночевал в гостиннице, а утром переехал в поселок Г.

Женичка вел обсчеты дополнительных работ, когда двое рабочих принесли сидящего на носилках Родина – работящего, непьющего, в общем, мужика. – Опанас яму не огородил, – постанывая, сообщил тот, – узкая, не видно… ногу сломал. – Вызвал скорую, – сообщил бригадир и на немой вопрос ответил, что роспись пострадавшего в журнале по технике безопасности имеется.

Угораздило же, подумал Женичка, все – он крайний. Он заполнил соответствующие бумаги. Родина устроили в местную больницу, ему наложили гипс. В К. наш герой отправил акты в управление, а сам выехал в М. Процентовки ему подписили без звука. Сели с бригадиром писать наряды. – Ты смотри, (заработки) на четверть выше, – удивился тот. – Так и скажи мужикам, в управлении постараюсь все провести, – заверил его мастер. – Ну, Евген Семеныч, спасибо. Тебе бы в городе сидеть, да за девками волочиться, а ты мозги сушишь в этой дыре… за нас, грешных. – Да чем вы хуже управления? Они-то благодаря вам и сидят в центре.

Вернувшись в Р., Дилетант явился к Пашкевичу. – Обещал – выполнил, – оценил тот бумаги. – Поздравляю… Я уже с мастерами ликбез провел. Зубры, понимаешь, годами работают, до простых вещей недодумались… Проще водку мужикам поставить. Так, так… Что-то заработки высокие, а? – Абсолютное соответствие процентовок и нарядов, – заверил Женичка, – бригадир с торца рассматривал. Прошу без меня ничего не менять. – Да уж мы проверим. Что с несчастным случаем? – поскучнел он. – Бывает же такое… Раз в три года. Понятно, что твоя ответственность здесь минимальна. Но виновный должен быть. Отправляем комиссию. Хотел закрепить тебя в штате… – Лучше бы деньгами. – Да и премировать тебя сейчас нельзя. Вот черт. Ну, ладно, посмотрим, как дальше сложится.

“Зубры” – мужики, как на подбор, седые, с животиками, не очень жаловали нового мастера. Сидючи на планерках, он чувствовал их отчужденность. Сечас редко на каком красном лице можно было не прочесть удовлетворения. Впрочем, Дилетант не очень стремился сблизиться с ними, а они, после получки, не звали его в компанию, в ресторан. Да он бы и не пошел, поскольку все до копейки отдавал Ирине, жил на командировочные. Маленькие хитрости давали неплохой эффект, он даже купил последний писк моды – нездешнюю нейлоновую рубаху.

Выехав снова в К., наш крайний навестил Родина с нехитрым гостинцем. Тот явно не ожидал такого внимания и был расстроган. – Была комиссия, – сказал он, – я всю вину взял на себя. – А они? – Да вот, почему котлованы не проектных размеров, почему не огорожены. Играем в непонимайку. Платили бы нормально, все бы успевали, и я бы не свалился.

Наш налетчик настращал рабочих и бригадира, снова проверил все отметки в журнале. – Рубите тонкостволье и ставьте треногу над дыркой, – сказал он, понимая, что послезавтра этим заниматься не будут. Такая же бурная деятельность состоялась в Ш.

По возвращении его позвал Пашкевич. – Распишись, – он предъявил приказ по управлению. Бригадиру объявлялся выговор с предупреждением и денежным начетом, мастеру – просто выговор, прорабу было поставлено на вид. – Мастер без взыскания – подмастерье, – пошутил главный. – Останешься – снимем выговор, не останешься – никому он не интересен.

Дело покатилось по накатаной коллее. Женичка уже знал заказчиков, нехитрые ритуалы уговоров в скользких случаях. Он научился «драть горло» – повышать голос на бригадиров. Но избегал это делать в разговоре с рабочими. Изменилось и их отношение, никто не воспринимал его как «белую кость».

Лето, однако, заканчивалось, и его пригласил Марголин. – Спасибо за объекты, заказчик все принял с хорошей оценкой. На зиму остается одна бригада. Сами понимаете, ставка сокращается… Может быть у вас есть пара месяцев? У нас будут подвижки. Я бы взял вас снова, нашел бы вам работу в городе. – И вам спасибо, была хорошая школа. А ждать я, к сожалению, не могу. – Жаль… Хорошо начали.

Ему начислили компенсацию за сокращение, за часть отпуска, можно было перевести дух, немного погулять…

На остановке к нашему герою подошел молодой парень, и, приглядевшись, спросил по-грузински, откуда Женичка приехал. Пришлось отвечать, тот явно обрадовался – даже когда бывший тбилисец объяснил, что язык он уже подзабыл, а если честно – то и знал его плохо.

– Какая страна! – обрадовался парнишка. – Ты знаешь, я из Кутаиси, из бедной семьи, мне на аттестат зрелости только мотороллер подарили. У нас поступить – никаких денег нехватит. Сюда приехал – пожалуйста, сдавайте экзамен, какие взятки? Сдачи в магазине дают – ты не поверишь – три копейки, копейку! Ты видел, чтобы у нас отдавали меньше рубля? – Да уж, если только напомнишь, как бедному. А здесь цветы принесешь, шоколадку – и нет проблемы. – Что за люди, слушай! Все вежливо, ни крика, ни толкотни. Не в троллейбусе, а в автобусе! Не могу поверить! – О, мне этого как раз нехвает! Но, наверное, привыкну…



Новую работу Женичка нашел быстро, на комбинате железобетонных изделий. Чернявая и кудрявая, конопатая и слегка пучеглазая пожилая женщина в отделе кадров с пристрастием выспросила у него все, что ее интересовало, и разочаровано почмокала губами, узнав, что в семье ждут ребенка. Его взяли электриком с пятым разрядом в арматурный цех. Хорошо было уже то, что ходить можно было пешком, утром – под горку, и занимало это немногим более двадцати минут.

В цехе рубили и гнули металлический прокат, сваривали каркасы, закладные (в бетон) элементы, арматурные сетки. Большая часть продукции отправлялась в формовочный цех, расположенный рядом, остальная – на строительные площадки. Работа шла в две смены. Основное население цеха составляли женщины.

В одной паре дежурных электриков состояли крупные мужики – Аркадий Кулешов и Иван Кирьяков, в другой – фигуры помельче: Дилетант и техник Виктор Кузенков. На авралы, крупные ремонты и профилактику собирались вместе.

Виктор уже освоил все виды оперативного и мелкого ремонта (здесь, как скоро выяснил наш Слесаревич, ничего особенно сложного не было), собирался поступать в институт. Иван имел пять классов, огромную физическую силу, лицо плоское и пустое.

Аркадий почитался как “старшой”, хотя он окончил всего лишь семь классов. Сильная сутулость не портила его фигуры, лицо с горбатым носом и гривой каштановых волос – да и вся повадка – привлекали своеобразной породистостью, врожденной интеллигентностью. Старшой был начитан, неплохо рисовал, всегда был занят какой-то “рацухой”, число которых уже не поддавалось учету. Из списанных гидравлических устройств он собрал грамотный, компактный станок для автоматической гибки в двух плоскостях монтажных петель, которые вставлялись практически в каждое изделие.

Машины для стройиндустрии были явно сырые. В станках для контактной сварки надо было постоянно менять сгорающие электроды. При этом надо было посадить в специальные гнезда консолей с подгонкой, чтобы вода, охлаждающая их, не сочилась в зазоры. На свой страх и риск Аркадий проточил в двух многокилограммовых медных консолях большие отверстия, закрыл их крышками со штуцерами, и подал в них воду. Электроды теперь охлаждались в “сухом” металле, они могли быть “бесконечными”, в виде прута, и по мере сработки выдвигались навстречу друг за десяток секунд.

После месяца опытной эксплуатации электрики дооборудовали остальные станки. Приехало телевидение, и Женичка без страха, но с жаром говорил на камеру: расход дорогостоящего металла сокращался более чем вдвое, не оставалось кучи огарков, электрикам не надо было постоянно бегать на обслуживание, это решение сделало бы честь заводу-изготовителю.

Аркадию начислили скромную сумму вознаграждения. – Пойдем в БРИЗ, – уговаривал Аркадия Дилетант, – что за смешные цифры. – Да ладно, – уклонялся виновник торжества, – у них лимиты небольшие. – Давай напишем изготовителям. – Ничего не выйдет, я же знаю. – Ну, давай попробуем.

Наш энтузиаст сделал чертежи, в письме заводу предлагалось оценить усовершенствование – в том числе и материально. Бумага ушла с подписью главного инженера. Никто не откликнулся.

 – Мы их дураками выставили, они и прячутся, – предположил Аркадий. – Пишем в министерство, – сообразил Женичка. – Не надо, еще заставят все вернуть взад. – Ну, смотри… Слушай, может будешь меня привлекать? Хочется стать, как ты, королем. Я бы взял начальство за горло. – Тут такое дело… У Кирьякова четверо детей. Голова у него не шибко, но он хорош на подхвате. Со мной ему что-то отламывается… да и как ему скажешь? С другой стороны, у тебя образование, и голова не хуже моей. Вон ты как, в момент, дал решение по крышкам люков. Да и другие идеи слава богу. И вообще, это я тебе завидовать должен. Ты ведь от силы годик поработаешь и сядешь за кульман. А мне до пенсии эта ржавь светит.

Вентляция в цехе практически не помогала. Тончайшая пыль окалины висела в воздухе, периодически все выходили на ее уборку. Но она моментально садилась вновь на людей и оборудование.

Электриков частично спасало то, что слесарка была поодаль и закрывалась довольно плотно. Вязальщицы арматуры и сварщики (женщины и мужчины) укутывались, но после смены подолгу мылись в душевых. Тем не менее народ за работу держался, зарабатывали по 120-150, а то и больше рублей. (Столько же зарабатывали иногда старшие электрики, у молодых “выходило” 80 с небольшим.)

– Как ты выдерживаешь? – спросил Женичка высокого и болезненно худого Илью Баха, арматурщика (он был сыном главного редактора телевидения); густые волосы росли у него торчком, казалось, прямо от бровей и крючковатого носа, – тебе бы легкие надо беречь. – Процесс (туберкулезный) остановили, – сказал тот, – надо бы повязку (на нос и рот) носить, да ведь девчонки засмеют. А уйти не могу, рабочий стаж для университета зарабатываю. Чтобы поступить с гарантией: отец ничего не хочет делать. – А санчасть проверяет запыленность? – Ты что… тогда на заводские ворота замок сразу надо вешать. Да тут треть, если не половина хроников.

И этот цех не считается вредным производством… – Ты руки чаще солидолом смазывай, очень полезная вещь, – посоветовал Аркадий Женичке, – и вообще берегись. Если эта грязь попадет в кровь, беда будет.

До сих пор на Дилетанте все заживало, как на собаке. (Однажды летом, в Богдановке, он, стоя босиком во дворе, отскочившим от чурки топором надрубил себе довольно большой пласт кожи на ступне. Не сходя с места, наш герой прилепил все “до места”, и не испытывая особой боли, продолжал рубить дрова. Не сталось даже рубца.)

На Севере ему что-то невезло. Во время ремонта он глубоко оцарапал предплечье, после этого поздно помыл руки. Через день возник приличный абсцесс. Пришлось идти к начальнику цеха. – Сами знаете, в каких условиях работаем. За свой счет лечиться мне не хочется, давайте писать акт о производственной травме, – предложил Дилетант, – свидетели у меня есть.

Вологжанников, вышедший из “простых” рабочих в начальники, вошел в положение: – Ты не мальчик, понимаешь, что набегут комиссии. А они мне вентиляцию новую не поставят. Договоримся так: буду писать тебе восьмерки (явку на работу), а ты лечись дома. С электриками я сам договорюсь.

Гнойник скоро очистился и Женичка с приличной дырой в мышечной ткани ходил на перевязки в санчасть автоколонны к Ирине. У нее был уже заметный животик, она старалась держаться спокойнее. Дома он высидел три дня. Затем, натянув на бинт кольцо резины, явился в цех: – Боюсь, станет цех тут все без меня. – Болел бы на здоровье, – проворчал Кирьяков. – Ну, ладно, я пошел обратно. – Ну, раз пришел, посиди, скоро электрод надо будет сменить.

Наш герой натянул комбинезон, нахлобучил вырезанную из дамской шляпки каскетку (весьма похожую, как выяснилось позже, на кипу), вооружился инструментом, и отправился на «качели». Так назывались контактные аппараты постоянного тока, которыми сваривали сложные объемные конструкции. Сварные клещи подвешивались на коромысло с противовесом и легко ходили вверх и вниз, равно как и по фронту.

Здесь работали самые лихие девчонки: – Ну что, красная шапочка, не съела тебя жена? – Кое-что осталось. – А где? – Все вам покажи. – Да знаем, знаем, боишься ты своей бабы. Такой мужик и под каблуком. Смотри, Малина, отобьем мы тебя. – Отбейте, только не поджарьте. – Нет уж, жарить сам будешь!

За такими разговорами, перемежаемыми работой, прошло еще два месяца. – В электроцех человек требуется, с перспективой, – сообщил Вологжанинов, – нет ли желания? – Зачем мне это? По всему комбинату бегать за те же деньги. – Освоишь все цеха, а там ставку мастера обещают ввести. – Да не знаю, нужно ли мне это. Я бы лучше с Аркадием в паре поработал бы.

Вскоре его вызвали в отдел кадров. Начальница повторила предложение. – Рива Соломоновна, не хочу я в электроцех. Сомиков (начальник цеха) человек неприятный, никто с ним не хочет… – Заводу нужны растущие кадры. У вас есть хорошие данные. Мастером вскоре будете. – Не хочу я за кого-то отвечать. – Ну что это, еврей-рабочий, – она доверительно наклонилось к Дилетанту, – и, потом, я же вижу, несчастливы вы… Вам положение какое-то нужно. Вот Гаврилов – он, знаете, тоже еврей, работает теперь мастером на формовке. Сразу как-то вырос. – Да там примитив, хоть автоматы работать могут. Мне еще высоковольтным хозяйством придется заниматься по сменам. А у меня родился сын … – Поздравляю. Но вы не хотите видеть дальше вашего куцего интереса. Идите и подумайте. – Хорошо. Привет вашей очаровательной дочке (она действительно была не очень красивой, но изящной девочкой – видел ее на танцах).



По случаю рождения сына дали телеграммы всем родственникам, пришли поздравления. В письме матери чувствовалась горечь, она явно сожалела, что сын теперь окончательно «погряз». Отец сделал бодрую приписку: мы теперь, мол, бабушка и дедушка, это, конечно, здорово, но к этому надо привыкнуть.

Было странно видеть крепкого малыша и сознавать, что он – твое продолжение. Ничто больше не шевельнулось в душе Дилетанта. Разве что он испытывал угрызения совести: что-то со мной неладно.

Потом успокоился – у Ирины тоже не замечалось особенной теплоты к ребенку (наше детство отзывается, сообразил Женичка). Но все дружно, вместе с тещей, ухаживали за ним, вскакивали к нему по ночам, он явно мучился желудком, кричал очень много. – Инфекция из роддома, лечить надо, чего ждешь, – напустился на жену Дилетант. – В старое время никаких лекарств не давали, – встала на защиту дочери теща.

Перебрали множество вариантов имени для него, они молодому отцу казались слишком обыденными. Женичка настаивал – пусть будет Рафаэль. Теща только качала головой, жене, кажется, нравилась его смелость. – Да ничего особенного, – утверждал Женичка. – В память о Тбилиси, там очень любят звучные имена. На Авлабаре даже Гамлеты, Офелии по улицам носятся. Вот он будет художником.

Они поехали в ЗАГС. – Что это еще за Ра… – поморщилась клеркша. – Вот список рекомендованных имен. – Женичка бегло просмотрел две странички: – А где, например, Вилор? – Что, что? – Ну, Владимир Ильич Ленин, Октябрьская революция, сокращенно. Или Марксэн? – Не рекомендованы. – Но до сих пор регистрируете что-то в этом роде? – Ну, бывает, родители настаивают. – Вот и мы настаиваем. – Не скрывая неудовольствия, регистратор сделала необходимые записи и выдала свидетельство.

Раф по-прежнему кричал. Однажды Ирина разбудила нашего родителя: – Умирает сынок. – По крепкому тельцу ребенка мелкой волной шли судороги, он задыхался, носогубной треугольник его посинел. – Но почему?! Отчего?! – Медицина не признает… Родимчик это...

Она сидела на диване довольно спокойная, теща тихонько причитала над детской кроваткой. – Да сделай что-нибудь! Ты на участке чудеса творила! – Ирина вздохнула: – Мама, топи печь. (На рубленных кромках горбыля печь нагревалась очень быстро.) Налили два таза – с холодной и горячей водой. В них Ирина стала окунать ребенка, попеременно. Довольно скоро судороги прекратились, к мальчику вернулся румянец, смуглый цвет тела, он задышал ровно и заснул. Все сидели опустошенные. – Что ты тянула?

Ирина молчала. Женичка ужаснулся своим догадкам. – Бог дал, бог взял, – высказалась теща. – Бог вернул, – добавил увероваший. Что-то горячее пролилось на его сердце. Он обнял жену, она заплакала… Невысказанная тайна их объединила. Какое-то время дома было спокойно, Ирина ходила по дому отрешенная. Затем к ней стала возвращаться ее привычная манера общения…

Летом начались поездки, походы в лес. Никогда не знавший этого промысла, наш горожанин был увлечен “экзотикой”. Лесной продукт, приманивая новичка, сам шел ему навстречу – крепкие грузди, подосиновики и боровики преследовали его, начиная от обочины дороги, старались держаться кучно. Иной раз он выносил на себе по четыре ведра ягод. Соленья, маринады и варенья... Нет, конечно, пироги (с ягодами, мясом, рыбой) были тонкими по вкусу, но организм требовал чего-то еще. Все чаще наш гурман приносил из магазина овощные консервы и непременную кильку. – Ешь, давай, – требовал он от Ирины, – все твои психи от вашей воды и пресной кухни… А ты на кишечник грешишь.



Коллеги продолжали давить на Дилетанта. – Да не знаю я сетевого хозяйства, – отбивался Женичка в ответ, – и завкадрами не хочет это понять. Ее-то какое дело? – Да нет там ничего сложного, – настаивал Кузенков.

Кирьяков мрачным взглядом подтверждал правильность сказанного, хотя вряд ли мог отличить “сухой” выключатель от “мокрого”. Все решилось неожиданно. Сорвало крышку гидроцилиндра на одной из “качелей”. Она упала на пожилую сварщицу, рассекла ей кожу головы; завывающую женщину отвели в бытовки, примчался заводской фельдшер.

Вологжанников вызвал Женичку: – Я провожу расследование несчастного случая. Вы ремонтировали станок … числа? Есть запись в книге? – Журнал давно утерян… Да, я чистил масляный фильтр цилиндра. А болты крышки я затянул до упора. Слава богу, представляю, чем это грозит. – Вы можете это доказать? – А вы можете доказать обратное? – Так крышку сорвало. – Так после меня станок не один раз ремонтировали. – Но остальные электрики отрицают, что они меняли уплотнение. – А почему вы им верите больше, чем мне? И потом, они должны были профилактически подтянуть крепеж. Сорвана одна нитка резьбы на одном болте. Это значит, что все остальные были вывернуты. – …Ваша точка зрения ясна, идите.

“Коллеги” молчали. – Что, мужики, добра мне желаете? Так, что даже бабу не жалко? Ладно, я ухожу к Сомикову.

Начальник электроцеха, высокий и сухой, средних лет мужчина с лысеющей головой и неприятно сжатыми, узкими губами, распросил Женичку о его специализации. – В цехе (прокатных) перегородок, на пропарочных камерах стоят интересные приборы, на силосных башнях монтируется автоматизированная система загрузки и дозировки. (Да на хрена мне все эти премудрости, с тоской подумал Дилетант, влезать еще.) Ну ремонт, ревизия машин, естественно. (И здесь ремонт!) Кое-что сами придумываем. Здесь вы получите отличную школу. С какого числа издать приказ?

Они обговорили дату. Через два дня нашего электрика вызвал Вологжанников. – Расследованием установлена ваша вина. На вас будет сделан начет в размере пятнадцати рублей, в частичное покрытие больничного. – Можно взглянуть на материалы? – В этом нет необходимости. – То есть как? Я не могу даже защищаться? Хорошо, я подаю в конфликтную комиссию. – Вы что, хотите подставить ваших товарищей? – Да мне сварщицы прямо говорят, что это дело Кирьякова, это он отпустил болты. Эта горилла мне не товарищ. – Разговоры к делу не подошьешь. – Так ваши расследования тоже на разговоры опираются. – Ну, хорошо… Вы ведь переводитесь? Я покрою ваше удержание, приказ в отдел кадров не пойдет.



Сомиков взялся за Дилетанта вплотную, новичок занимался буквально всем. То он висел на столбе – на “кошках” и на ремне, устанавливая прожектор. То он перематывал катушку пускателя. На следующий день он с напарником шлямбуром (толщиной с руку) пробивал метровую стену котельной под кабельный ввод.

Пришлось поработать на подстанции. Она отомстила Дилетанту, когда он срезал заплавленный болт сгоревшего контакта. Все вроде бы было отключено, и наш герой, стоя на изоляционном коврике, успешно орудовал ножовкой. В какой-то момент она, видимо, коснулась шины, находящейся под напряжением. Женичка получил сильный удар и, тут ему повезло, он сполз назад, на стену. На несколько секунд он потерял сознание. Признаваться в этом кому-либо он постеснялся.

Вдруг его бросили к строителям-подрядчикам. Доброжелательный шеф-монтажник показал новичку схемы управления силосами – огромными емкостями для песка, цемента, напичканными транспортерами, шнеками, дозаторами. Схемы не были простыми, но, к собственному удивлению, Женичка кое-что вспомнил из “Электропривода”. Почти каждую линию необходимо было прозванивать, а затем подсоединять.

– Почему не отключаете питание? – удивился Дилетант “манерам” шефа. – 110 вольт, все-таки, а кругом железо. – Стукнет, конечно, чувствительно, но не убьет. На отключения сам знаешь, сколько время уходит. Да и по ярусам набегаешься. А так острожнее будешь.

Пришлось приспосабливаться к работе под напряжением. Когда через три недели сети, пульты были отлажены, Женичка почувствовал волнение. В самом деле, логика системы управления была последовательной, по-своему красивой. Смотри-ка дело нелюбимое, а удовлетворение есть…

– Быстро уложились, – подвел итог шеф, – ну как, сможешь самостоятельно разобраться, если что? – Не уверен. – Ты же читаешь схему, а после нескольких отказов с одного взгляда будешь… Запускаем? – Он глубоко вздохнул: – Нажал кнопку – и спина мокрая.

Удивительно, но все заработало без осечек. Схема знала, что ею восхищались.

Цех занимался ревизией и ремонтом крупных двигателей. Здесь были свои зубры, которые любили подкидывать новичкам загадки. Трудно снимались подшипники с валов машин – несмотря на то, что здесь (в отличие от Т.) имелись специальные съемники.

Такую задачку подбросили недавно переведеному сюда Толе Радионову. До сих пор он занимался приборами контроля и ходил вокруг лежащей на полу совершенно иной, грубой материи, не зная, с чего начать. Зубры сидели в уголке, покуривая, наслаждаясь растерянностью чернявого худого салаги; будущий их начальник, сам такой, сидел на отшибе.

Спецы ждут, когда к ним придут на поклон – дошло наконец до нашего мыслителя. Поминая опыт ремзавода, он подошел к Толе: – Возьми съемник, третий номер. – Керосином залили посадочное место, шейку вала смазали солидолом. Лапы съемника надежно захватили внутреннее кольцо подшипника, однако ручка винта не поддавалась даже объединенным усилиям.

Дилетант вооружился кувалдой: – Я бью в торец, ты поворачиваешь ручку. – После двух ударов рычаг съемника удалось повернуть буквально на градус; затем еще на один. Дело, кажется, пошло, «зубры» насторожились. Снова смочили кольцо керосином посидели, повторили насилие. Теперь можно было потянуть время, напарники снова сели отдохнуть. Толя недавно демобилизовался, собирался поступать в институт, жениться.

– Одному тяжело, – вздохнул Толя, – общага, готовка, стирка… Когда заниматься? – Но и с семьей не легче, – в тон ему вздохнул Женичка, – тупые мы все. Родителям не до нас было... – Ну, у нее отец – полковник, мать – ученый, она – студентка. Вот я – никто и ни с чем. – Ты молод, красив, порядочен. Это капитал. А должность, образование – еще не человек. – Капа очень чистая девушка, бережет мое самолюбие…. – А моя как старшина: отсутствие наказания – лучшее поощрение. У меня с нею один общий интерес. – ? – Не поверишь – танцы. Оба любим чарльстонить, редко когда субботу, воскресенье пропустим. Танго обожаем, фокстрот тоже. Производим впечатление. На этом, кажется, все держится. – Ну, вы даете... – Я уже черный костюм завел, рубашка с черными пуговками, граненые такие, бабочка, туфли – острый нос, белые носки. – Мы тоже бываем, но так, скромненько, медленный танец через раз... А ты учиться не собираешься? Могли бы вместе… – Даже не знаю… Книжку Орлова не читал? “О многом диковинном”. Как здорово там об открытиях, изобретателях, сам процесс увлекает, техника сама по себе. Но на производство не хочу… В искусство бы. Да заочного нет. – А я слышал, ты в начальники готовишься. – Я-то хотел шестой разряд получить. Если в мастера идти, это надолго. Не мое это. – Да по тебе видно, человек ты не здешний. – Да Сомикову нужен. Как это, начальник без мастера?

Они вернулись к валу. Керосин разъел ржавую спайку, с каждым ударом кувалды ручка съемника поворачивалась все больше, и, наконец, подшипник пошел “от винта”. “Зубры” отвернулись, разочарованные: “интеллигенты“ управились без их помощи.

– Ты меня выручил, я этого не забуду, – сказал Толя. – Правда, с железом у тебя получается. Ты подумай, стоит ли бросать. – Есть у меня образец, – признался Женичка. – ? – Леонардо. И изобретатель, и живописец, и ученый. – Ну, ты как мальчишка, мечтами живешь. – Всю жизнь, ничего не могу поделать... Злюсь на себя, а все заношусь куда-то. Недавно в библиотеке увидел книжку одного немца. Керам, “Боги, ученые, гробницы”. Дом щитовой, холодный, как там женщины работают… Записал на себя, можно идти, а оторваться не могу. Вот бы мне на раскопки. Тут Ирина вваливается с ребенком на руках: целый час гуляешь, семьи у тебя нет… Что, я не могу посидеть? Не в пивной же. – Да она ревнует, может, ты налево... А насчет раскопок… Это уж слишком. Кто тебя выпустит, хоть и с образованием? – Оно конечно… И вот еще, книжка попалась, по эстетике. Такая рубка, оказывается, не первый год. Откуда красота идет… Ну и один ученый критикует других, “природников”  – получается, мол, что береза, раз она красива, обладает сознанием. И, слушай, пишет: мы допускаем, что сознанием обладают даже некоторые шумливые авторы – дубы, в общем. Не уверен, что точно передаю, но такой ругани в нашей литературе я еще не читал. – Права твоя жена. И охота тебе на это тратить время? – Сам не ожидал, увлекся. Я даже по ссылкам нашел другие книги. – Уходить тебе надо, это видно.

Бывая в цехах и отделах, Женичка обрел множество знакомств. – Зачем тебе этот цех? Сомиков год будет тебя держать, – сказал длинный Шарф, инженер из конструкторского бюро, ленинградец, отбывающий три года после института. – А там желающие появятся. “Тяжмаш” будет строиться, слышал? – Не-е, Яша, не нужно мне это счастье с солидолом. Я другое место нашел, полезное с приятным. Хочу поездить по Северу, уж очень красивая страна. Дома, деревни какие? – Я почти тебя понимаю.

Это была звучная должность старшего инженера-электрика в расширяющемся «Сельхозпроекте». Нищие колхозы края, реорганизованные в совхозы, должны были строиться, считай, заново. Женичка написал заявление об увольнении и пошел к Сомикову.

Тот был неприятно поражен: – Мне не дают (штатной) единицы, может быть, вы еще подождете? И хозяйство вы до конца не изучили. Да и не видно в вас особого желания… – Какой это опыт? То розетку ставить, то кабель в траншее. Сверхурочно работать не даете… – На пятом разряде ничего добавить не могу. У нас предприятие третьей категории. – А мы в чем виноваты? Работаем точно так же, как на тракторном заводе.

Эти мысли, видимо, посещали и Сомикова: – Вы думаете я не мог бы найти место получше? – Думаю, могли бы. Но, я понимаю, вы ждете квартиру. (Комбинат строил один из первых в городе типовых домов.) А мне здесь ничего такого не светит. Вот я и ищу. – Тогда конечно…

Пожевав губами, Сомиков подписал заявление. Неожиданно стала в позу Рива Соломоновна, ее лицо вовсе стало напоминать печеное яблоко: – Куда это вы торопитесь? Надо иметь терпение, и все наладится. Вы слышите? Год только проработали! Идите и работайте, ничего я вам оформлять не буду. – Как так? – А вот так.

Летун, обескураженный, вернулся в цех. Его подняли на смех: – Мало ли что она там хочет! Или ее дочка… Иди и сиди у нее в кабинете. Подпишет, как миленькая.

На другой день Женичка так и поступил. Полдня хозяйка его не замечала. Наконец, она не выдержала: – Давайте ваши бумаги. Очень жаль, что вы не послушались опытную женщину. У вас был здесь друг, а это немало... Я не стала бы зря вас задерживать.

Начальник «Сельхозпроекта», немолодой и тихий, с рябоватым лицом Кузьмин сообщил, что предшественник Дилетанта уходит в «Сетьстрой»; за вычетом 20% (отсутствие высшего образования), Женичка будет получать 100 рублей, но вскоре вычеты будут отменены.

Пока контора проектировала, как правило, маломощные объекты. Не без помощи архива и книжек Дилетант разобрался в сетях «внутрянки» и «наружки», особенностях спецификаций. М-да, это не аппаратура…

Вскоре ему поднесли первый проект, затем пошли другие. Он сравнивал их: оказывается и сети можно решить красиво… Если были сложности, Женичка спускался на первый этаж деревянного дома, в Сетьстрой, к своему предшественнику, и, краснея, потея, делая умные глаза, слушал, как это делается. Когда шло несколько проектов сразу, Женичка заключал договор с совместителями, инженерами «Крайпроекта», они же его консультировали в особо сложных случаях.

В конторе работало много землеустроителей, были топографы, геологи. В мелиоративном отделе рисовали осушительные для болот системы. В строительном отделе занимались «привязкой» типовых проектов, сочиненых в Москве, в «Гипросельхозе» – одного на весь СССР, на все природно-климатические пояса. Там же по-быстрому, по моде, диктуемой сверху (самим генсеком – который, казалось, разбирался во всем), проектировались технологии. «Карусели», «елочки» и другие системы для ферм сменяли одна другую с неизбежностью смены времен года. На местах их безропотно принимали.

Дареного коня (объекты финансировало государство) директора и специалисты совхозов принимали со скрипом. Они консультировали проектировщиков-горожан, соображали, как приспособить проект к делу. При случае поминали тихим, но содержательным словом и «перепривязки» (технологические метания), и кукурузу, которую сеяли по велению Хрущева. Не очень оглядываясь, иронизировали над другими чудачествами «Никитки». Не особо радовались 8-16-квартирным двуэтажным домам из бруса – они превращали деревню в поселок. Они же отучали селянина от личного хозяйства, но приучали (если это уже не произошло) к пьянству.

Из двух десятков совхозов прибыльными оказываись один-два. Когда об этом заходил разговор, редко кто не махал безнадежно рукою. Но голову проблемами никто не забивал: «у нас есть кому думать». Зато здесь часто устраивались вечера с капустниками и танцами, соревнования. В строительном отделе выделялись новобранцы, инженеры-строители Аркадий Вайсберг и Александр Косинский. Эти высокие носатые киевляне, казалось, не испытывали никаких комплексов по поводу своей национальности («Это в Киеве тяжело пробиться, здесь еще ничего!»).

Р. они воспринимали как досадную, но временную остановку. Оба, вырвавшиеся из под плотной мамочкиной опеки, стремились наверстать упущенное. Аркадий часто консультировался у Женички по вопросам обольщения основного своего «контингента» – парикмахерш и продавщиц. Александр был более опытен и скрытен.



Сильно выручала Александра Михайловна – она обихаживала внучка, шила, стирала, готовила, почти ничего не требуя себе. Молодые съездили в Питер, купили Ирине последний крик моды – белую шубку из синтетики; Женичке построили модное, сине-зеленого цвета зимнее пальто с воротником шалью, купили папаху. Пара выглядела вполне благополучной, но...

Причины для скандала множились, “сцены” заканчивался криками о разводе. Свои депрессии, срывы Ирина не могла объяснить. Однажды Женичка не выдержал и заявил, что завтра отправляется искать жилье. С тем он и ушел в библиотеку. Здесь его нашла Ирина. Исторический день запомнился надолго – она впервые признала, что была неправа: вместе нам тесно, а врозь – невозможно...

Приехавшую из Тбилиси маму внешне благополучная картина не обманула. – Что ты сынок наделал, – запричитала она улучив минуту, во время прогулки по городу, – вы совсем не пара. Зачем тебе этот север, эта чудовищная кухня, эта мертвая вода… – Прости мама за горькие слова, но я уезжал не к ней, а от вас. А польза от Ирины есть. По крайней мере я избавляюсь от своей нерешительности, мягкости… Краснеть отучусь. – Разводись. – Неловко, мама. Скажут: все они такие… И пока у меня есть запас терпения. – Тебе надо учиться, Женичка. – Только не электрике.

К чести Ирины, она держала себя по отношению свекрови очень ровно, старалась подобрать ей подарки со вкусом. Даже отказалась от покупок себе самой. Мать дала ей несколько уроков кулинарии, ученица оказалась способной. Мама уехала в смешанных чувствах.



Пошли крупные объекты, привязывали завод по ремонту сельхозтехники – и для него – высоковольтные распредустройства, схемы автоматики. Но самыми интересными здесь, как в любой советской в конторе, были обсуждения всего и вся, в частности – будущего Севера, тайга которого интенсивно шла под нож.

– Пишет Леонов (в «Русском лесе») красиво, но уж очень истерический у него тон, не вызывает доверия, да, Валера? – наш проектант адресовался к Носкову, землеустроителю. – Да уж, защитник непуганых птиц. Лес веками падает и гниет, что толку. Рубить его надо, систематически, ему же и польза. Ну и людям что-то достанется. – А попробуй, скажи что против. Создал атмосферу. – Толстые журналы-то читаешь? Я с ушами влез. Как полощут Сталина… – Аж не веришь, что в руках держишь, Лагеря, зэки… Наши масштабы впечатляют. – А кто из нас более ленивый? (Валера цитировал анекдот о двух стукачах-добровольцах.) Не могу оторваться от Солженицына. – Я тоже. Читаю и читаю, Ирина из себя выходит. – Женам хорошо. Все эти пустяки не берут в голову… – Но ведь коммунистическая идея-то красивая, а, Валера? Всем всего помногу. – Ну, большими ложками. Всего-то, двадцать лет подождать…

Вот только чем бы заняться? Женичка чувствовал дискомфорт. Спортом? Грузный Косинский, полутяж, шутливо обнимая его в коридоре, заметил: – У тебя спина есть, оказывается. – До 120 качаний делал. – Может, штангой займемся? Возьмем Воздвиженского, он когда-то железо таскал. Еще кого-нибудь. Уже команда. – Победила идея Носкова: сколотили волейбольную команду, выступили на первенство города. Тренировались в разных залах, которые были все, как на подбор, маленькие, низкие.

Ирина смотрела на тренировки еще хуже, чем на чтение: – Мастером (спорта) уже не станешь. Сколько ты заработаешь? А у тебя на дорогу уходит, сосчитал? Мама к Маше уезжает, я одна… Тут фельдшерам предлагают на биологический факультет, ускоренный. – Ты что, в учителя собралась? С твоими нервами? В инвалиды хочешь? – Надо высшее получать. Если ты не будешь поступать, пойду я. И вот что. Давай становись в очередь на получение квартиры. – Да я только начал работать. Неудобно. – Говорю тебе, вставай. Нечего тут скромность разводить. – Я для начала попробую пойти в горсовет.

В один из вечеров Дилетант отправился на прием. Неприветливое здание было опоясано черным рванным камнем. Очередь оказалась до удивления небольшой, и вскоре наш герой оказался в кабинете начальника жилищно-коммунального отдела. Полнотелый чиновник прочно окопался за столом, на лицо было надето выражение официального внимания, даже участия: – Слушаю вас.

– Живу с семьей на улице Жуковского, в двухквартирном доме. – Знаю эти дома. – Фундаменты не заглублены, стены и печи играют по-разному. Утеплитель не держится, натопить невозможно. – Это дома военведа. – Все население улицы теперь гражданское, КЭЧ теперь пальцем для нас не пошевелит. – И что? – Мы такие же горожане, как и любые другие. Примите дома на свой баланс. – Вы не указывайте, что нам делать. – А что мешает? Напишем групповое письмо депутату, в исполком... – Вы меня избирали? Что у вас еще? – Поскольку дома бессмысленно ремонтировать, их надо перевести в список аварийных объектов. – Откуда вы, такой умный?! – Спасибо. Да вот, приехал, город понравился, работаю, живу... – Никто вас не звал!! – Ошибаетесь! Так что насчет аварийности? – Ишь чего захотел!! И не думайте! Ничего не получится!!! – Позвольте, почему?! Куда я еще могу обратиться? – И жалобы ничего не дадут! Только и пишут, что мы плохо работаем!!! – Теперь вижу, что и в самом деле плохо! – А мне плевать, что вы там думаете!!! – Я пойду на прием к председателю (горисполкома)! – Испугал!!! Жалуйся хоть самому господу богу!!!

Хлопнув дверью, Женичка выскочил в тускло освещенный коридор. Вслед ему неслось что-то вроде «Я тебе хлопну!!! Тут милиция рядом!!!». И это Советы?! Чиновники, откровенно выживающие просителей! И здесь царствовала глотка! Власть хамов! Сражаться с ними?

Ирина насупилась: – Не умеешь разговаривать. Надо было добиться... – Слушай, я сейчас его понял. В городе сотни аварийных домов, люди давят на горсовет, он жилья почти не строит. Поэтому я – враг власти. Ты права. Надо становиться в очередь.



Так что же делать с искусством? Туда тянуло куда сильнее, чем в спорт. Дилетант ходил в музеи, на выставки (работы показались скромными); затем он отправился в городскую студию, которая располагалась в мансардном этаже большого жилого дома в центре. (Здесь же, в других подъездах, разместились мастерские известных художников.) Руководитель, Левитский, походил к мольбертами редко, замечания ронял скупо. Сравнив свои рисунки с работами других студийцев, Женичка понял, что наверстывать предстоит долго и много. Семья это не выдержит.

– Давай, давай,– периодически понукала его жена, – сейчас мне, с ребенком, учиться трудно. Решайся на что-нибудь.

Весной об этом же напомнил Вайсберг: – Ну, что выбрал? – Единственный заочный вариант получается – искусствоведческий факультет в Академии художеств. Не очень серьезно, но, все-таки, поближе к культуре. – Да любое высшее годится. Что делать, так у нас устроено. Поездки (на сессию) оплачиваются, зарплата сохраняется. Надо пользоваться. – Ну, ладно, годик буду готовиться. – Какой еще годик? Пиши заявление, отсылай. Сдашь, не маленький. Там найди напарника, чтобы помогать друг другу. Я, например, только так и поступил…

Пожилой, но все еще элегантный Сучилов, сменивший Кузьмина, не очень разбираясь, куда поступает Женичка, написал ему превосходную характеристику, помянув стенгазеты, праздничное оформление конторы, будущую работу в архитектурном отделе. Условия приема и программу подготовки институт прислал быстро. История СССР, история русского искусства, сочинение.

Оставалось две недели. Сидя в публичной библиотеке, Женичка заполнял шпаргалки. Ирина вспомнила свою родственицу, жену заместителя министра просвещения. Заслуженная учительница встретила их в большой квартире довольно строго, но усадила за стол, угостила чаем-печеньем, обещала помочь. Вскоре Дилетант со своими штудиями классических гипсов отправился в Министерство культуры.

Улицы, “впадающие” в центральную площадь (вытекающие из нее), были как-то косо встроены в центр города… Здания, стоявшие полукольцами, состояли из неловко соединенных объемов, это требовало объяснения. Еще горожанина удивила запутанность темных пыльных коридоров.

Несмываемая печать провинциальности лежала на облезлых дверях и дорожках, на старом, большом письменном столе, затянутом зеленым сукном, на резном кресле, на лампе, на всем… Грузный и лысый министр, не скрывая скептицизма, просмотрел листы: – В искусство потянуло? Бывает, бывает... Поможем, почему нет. Заочное отделение нас ни к чему не обязывает. Через шесть лет (мне уже будет 30, с ужасом подумал Женичка) видно будет. Приходите через день, ходатайство будет лежать у секретаря.

…Не очень опрятно напечатанная бумага содержала просьбу Академии художеств: при условии успешной сдачи вступительных экзаменов (читай – хотя бы на тройки) зачислить такого-то на заочное отделение, поскольку министерство имеет планы использования будущего специалиста. Ну, поехали.

…Добираясь до Академии троллейбусом, он энергично крутил головой. Да, Питер – это не Москва… Неужто он будет здесь учиться? Коридоры вуза с высокими окнами, переходы, лестницы поразили отчужденностью. На втором этаже, у декаиата факультета теории и истории искусства бушевала толпа: на заочное отделение принимали около ста человек, заявлений было подано почти в два раза больше. Большинство составляли девушки. Селили абитуру в спортзалы.

Куда столько народу, с тоской подумал Дилетант, и неужели им всем нужна такая несерьезная специальность? В коридоре у подоконика спокойно стоял коротко стриженный парень с некрасивым и умным лицом.

– Кто они, куда их гонят? – попросил консультации Женичка. – О, это целая система, могу просветить. Во-первых, музейные работники, историки, филологи. Платят гроши, люди текут. Во-вторых, учителя рисования со средним специальным. Нужна более высокая зарплата. В-третьих, художники с таким же образованием, которые не могут поступить на творческий факультет. – А этот факультет не творческий? – Ну, так здесь считают... Понимаешь, они выставляются, все вроде в порядке, а упоминать про училище – дурной тон. В-четвертых, целая группа продавщиц. Эти, в основном, из книжной торговли. Тоже высшее нужно, для зарплаты. В-пятых, перебежчики. Я, например. Техник-строитель, работаю на стройке плиточником. В мастера не берут, да и не очень хочу. Люблю археологию, хочу ходить в экспедицию на равных.

Родная душа. Женичка рассказал о себе. – Пусть фамилия тебя не смущает, – добавил он. – Бывает. А я Юлий Лившиц. Тут вроде еще электрики есть, Лия, моя однофамилица из Киева, инженер, другая – техник, из Латвии… На дневное после школы, после армии поступают ребята. Нередко из хороших семей. Как ни странно, некоторые с самого начала хотели стать искусствоведами. Но таких единицы. – Ты не первый раз? – В прошлом году поступал, конкурс не прошел. Вообще-то я ленинградец, блокаду перенес. Видишь, зубы наполовину железные. Но родители развелись, я с мамой в Киев уехал. А сестра с отцом здесь живут, у них останавливаюсь. Тебе надо получить раскладушку, постель… Подготовился? – Да как сказать… – Да и я могу так сказать. Давай вместе сдавать. – Годится. Пошли в библиотеку, тут такие книги есть, хоть полистаем…

Но было не до раритетов… Через два дня парни с трепетом вошли в аудиторию. Двое преподавателей, шестеро абитуриентов. Удалось сесть за один стол, как-то смирить волнение. Но шпоры достать было невозможно.

Юлька и Женичка написали на своих листах выпавшие им по русскому искусству вопросы, и, искоса подглядывая друг у друга, тут же на них отвечали. Почему-то чужое вспоминалось лучше. Иногда было достаточно одного слова, чтобы память воспроизвела все остальное. Как ни бдили экзаменующие (кого-то выгнали), но такой переброске знаний помешать не могли. В итоге оба заработали четверки.

На историю СССР слетавшаяся, как звено истребителей, пара шла уже спокойно. Вопросы оказались знакомые. Рассказ Женички тек гладко, пока моложавая Большова не поправила какую-то датировку. – А вы не ошибаетесь? – со всей возможной вежливостью и некоторым удивлением спросил он ее. В доказательство своей правоты пришлось воспроизводить длинную хронологическую цепочку. Абитура с изумлением слушала невозможный спор, в котором стороны остались при своих мнениях.

– Зачем России понадобился выход к Черному морю? – внешне спокойно спросила преподавательница, надеясь взять реванш. Очевидно, надо было выйти из имперских соображений. Несколько секунд Дилетант колебался. – Страна нуждалась в территориях, стабильно производящих зерно. С другой стороны, зерновой рынок должен был получить выход к южным морским коммуникациям.

Экзаменующие переглянулись. – Идите, пять. – Большова, не теряя достоинства, вписала отметку в лист. – Учитесь отстаивать точку зрения, – услышал Женичка, закрывая за собой дверь… – Ну, ты им дал, они меня и не слушали, – вскоре выскочил Юлька. – “Хор” (четверка), не глядя!

Конкурса уже почти не было, но оставалось сочинение. Всех посадили в большой аудитории. Женичка выбрал тему самую заскорузлую, что-то р-р-революционное, по “Как закалялась сталь”. Начал писать – получалась сплошная трескотня, бросил. Преподаватели рыскали по проходам, заглядывали под пюпитры. Пали первые жертвы, их чуть ли не с улюлюканием выпроводили вон. Прошло полчаса, атмосфера несколько успокоилась, Юлька передал маленькие фотокопии сочинения по Островскому.

– Как бы повернуть тему? – задавал себе вопрос наш “абитур”… – А, вот: автор-герой, о себе, герое. Как при этом сохранить верный тон? Не встать на ходули? Черт, даже интересно… – Цитаты из шпоры на редкость удачно ложились на тему, Дилетант лихорадочно строчил. Опомнился он от толчка Юльки: – Пятнадцать минут осталось, давай проверяться. – Скомкав выводы, наш герой расписался под текстом.

Они наклонили листы, скосили глаза. – Ты что понаписал? – не удержавшись, зашипел напарник. – Где тема, где ты? – А черт с ней, читай. – Они поправили ошибки и описки, уточнили пунктуацию, и под понукания экзаменующих сдали свои эпистолы.

На другой день стали известны фамилии не прошедших конкурс. Напарников в списке не было. Можно было торжествовать, но Юлька был мрачен, не торопился радоваться: – Можно не пройти собеседование. Такие случаи были.

Собеседование вел профессор Каганович, высокий, стройный, одетый в элегантный однобортный серый пиджак, бесконечный галстук в тон струился по безупречной рубашке. Метр смолил сигареты, не переставая. Глуховатый его голос был сильным, имел приятный тембр, барственно-интеллигентными интонациями и манерами он напоминал английского лорда, дистанция между ним и всеми остальными устанавливалась сама собой.

Кто-то выходил из кабинета в задумчивости, кто-то – явно опечаленный: – Чуть ли не один еще экзамен, прямо горький десерт.

Севши перед Кагановичем, Женичка увидел светлые, внимательные и усталые глаза на длинном скуластом лице с «гнутым» носом, седоватые волосы лежали волной.

– Ага, очередной электрик… как вас потянуло. Одна пятерка из трех по истории, – он с интересом посмотрел на Дилетанта. – Любите предмет? – Много печального. Читать люблю, а так – нет. – Женичка позволил себе сдержанно улыбнуться вместе с профессором. – Как же вы сочинение на тройку написали? – Засиделся, тема не устраивала. Ну что нового можно написать об Островском? – А, да-да, мне говорили… Вам условно поставили. Натянули: не по теме. Но интересно… Но не по теме. Заморочили голову. Что прикажете с вами делать? – Если позволите… В деле лежит письмо нашего министерства культуры. Север нуждается в искусствоведах.

Каганович порылся в папке: – Это сильно, так бы и начинали. Что-то мне подсказывает, что они не очень лукавят. Ну ладно, ищите свою фамилию в приказе.

Женичка поблагодарил и попрощался, Каганович, поставив жирный плюс против его фамилии, уже ничего не слышал, погрузившись в дело очередного соискателя. Вскоре вышел Юлька: – Да вроде все в порядке. Должны же быть на факультете настоящие трудящие, не всё товароведы. Факультет мною может гордиться. Государство у нас рабочее, мне нечего терять, кроме цепей, которые у меня есть. И дверей, которые передо мною открыты.

Пошли установочные лекции, Дилетант по своему обычаю слушал вполуха; раздавали методички, задания по разным предметам. Назначили руководителей курсовой работы, у Женички им стал Столяров. Тему надо было выбрать самому.

Определялись земляки. Местных, как и москвичей было сравнительно немного, было много киевлян. Группировки общались между собой сравнительно редко. Особняком держались провинциальные украинцы – особенно западные. Некоторые из них привезли с собой в чемоданах сало и, прикупая хлеб, удовлетворяли свой аппетит тут же, в спортзале.

Переживания умерили потребности Женички в еде до весьма скромных. Вместе с Юлькой они ходили в подвальчик «профессорского дома». Здесь, главное, было кофе «эспрессо» из венгерских автоматов. Можно было попросить «двойной в маленькую чашку». И почувствовать себя почти европейцем. Здесь можно было взять бутерброд с ветчиной, и, для пущего шика, добавить пирожное, это было недорого. Все было свежим.

К «летчикам» примкнул Олег Бережков. Он отличался предупредительно-вежливыми манерами, с полупоклоном пропускал всех в дверях. Лысоватый, полноватый парень с черными глазами и усами на не очень русском лице оказался сыном авиционного генерала из подмосковного Монино.

– Мать у меня грузинка, – подтвердил он. – А я все еще тбилисцем себя считаю, – обрадовался Женичка; они поделились воспоминаниями о Грузии, Олег был большой знаток национальной кухни. Вообще-то он, десятиклассник после армии, знал все, но лекции записывал старательно, в большие общие тетради, бисерным почерком.

С новыми студенческими билетами пошли по музеям. Вел их обычно Юлька, многокилометровые маршруты по залам Эрмитажа, Русского музея его не утомляли. Живописью все быстро «обкушались», скульптура воспринималась тяжеловато. – Неужели все это мы сможем оценить и запомнить? – засомневался Женичка. – А остальные музеи тебя не волнуют? А выставки? – напомнил Олег. – Черт, в самом деле…

Юлька же знакомил друзей с ансамблями центра и пригородов. Разномастная и разномасштабная Москва проигрывала гармоничному Петербургу. Город зачаровывал – как и населяющие его изящные девушки, тонные женщины.

Новобранцы побродили по музею Академии художеств, попытались освоить запутанное, мистическое пространство грандиозного сооружения. Свершились первые скромные попойки, дискуссии (естественно, о свободе творчества) в белую ночь, у сфинксов.

Прощались с сожалением. Солнечным июньским утром студент вернулся в Р. Он обозрел панораму, открывающуюся с вокзальной террасы; даже среди каменных домов центра торчали малоубедительные, а то и просто нищие «деревяшки»; далеко внизу лезвием ножа блестел озерный залив. – Ну и дыра, – подумалось ему, – как я буду здесь жить после Петербурга? – Чем ты можешь украсить великий город? – одернул себя привычно недоучка. – И здесь люди живут, чем ты лучше их? Своими комплексами?

Ирина встретила академиста умеренно-пытающим взором и сдержанной улыбкой. Это можно было считать красным днем календаря. Стол украшали букет полевых цветов, бутылка вина. Теща не могла взять в толк, чем будет заниматься Женюшка, но тоже радовалась. Сын был в яслях.

Последовали скромные поздравления. – Хоть не забывал писать. Ты рад? – Конечно. Спасибо, что заставила поступать, я очень тебе благодарен… И парней все-таки там хватает. Приличные ребята. – А столичные девушки? Они пташки вольные, запутаются в твоей шевелюре – не выберутся. Может быть, теперь туда писать письма будешь? – Не сочиняй, не до этого было. – Ну да, потом до этого дойдет. – Тебе не угодить. То поступай, то смотри у меня… Я ведь тоже могу задавать вопросы. Может быть, твои скандалы подогреваются кем-то со стороны? – Другие мужчины для меня не существуют. – Так налаживай отношения с единственным. (Здесь вступила теща: Женюшка ведь все до копеечки домой приносит.) – Мама, молчи! Тебя не спрашивают! – Может быть, отпуск проведем в Тбилиси? – Нас там ждут? – Давай самолетом. Это лучше, чем тащиться поездом трое суток. Возьмем прямые билеты, туда-обратно, через Москву дешевле. Сын здесь, с бабушкой – много ли им надо? (Теща горячо поддержала идею.) Две-три недели родители покормят. Погуляем. Экзотики насмотришься.

 Ирина молчала. Это означало высочайшее одобрение проекта. Стали готовиться к поездке. Белые женские туфли на шпильке и мужские сандалии были уже куплены. Теща шила легкие платья, мужские рубашки из яркой шотландки с коротким рукавом. Купили подарки родителям и родственникам.

На работе Дилетант собрал множество поздравлений, оказалось, что многие за него болели. Рутинные проекты электроснабжения он навострился делать быстро. Наработав их с запасом, подготовив запросы на подключения новых объектов, он, с чистой совестью, ушел в отпуск.



Пассажирская авиация только разворачивалась, считалась дорогой, билеты еще не были особенной проблемой. Пересадка в Москве прошла без приключений. Родители встречали в аэропорту. Отец удовольствием поцеловался с невесткой; он работал в монтажной организации прорабом, мотался по командировкам. Мать волновалась, общаясь с Ириной. Молодая была на редкость сдержанна.

Дома ждала сестренка. После техникума она работала в Коми, «на зоне» (с заключенными), арматурщицей. Ей всего лишь один раз предложили место в бетонном блоке, вместо проката, это можно было считать высокой оценкой ее деятельности. Почему-то она ее не вдохновила, и, при первой возможности Людмила Семеновна распрощалась со скромной зарплатой. Теперь она должна была поступать в экономический институт.

Ирина, смущаясь, знакомилась с семьей Футкарадзе. Женичка провел жену по местам своего детства, глаза его увлажнялись. Побывали в парках, на базарах. Гуляли по вечернему проспекту Руставели, на витринах магазинов по-прежнему висела праздная и вечная «золотая молодежь». Она же иногда давала Ирине возможность пройти несколько метров спокойно. Женичка как-то по-новому оценил привлекательность жены.

Гуляя, молодые наткнулись на ателье, в котором шили вещи из текстовинита – куртки, чехлы для автомашин. Возглавлял его русский, отставной летчик с большим животом. – Я только открыл это производство, – похвастался он, – что будете заказывать? – Как и тетка, он чувствовал себя частным владельцем государственного ателье.

Дилетант раздумывал недолго: – Мужской и женский комплекты, плащи и шляпы. Семейный ансамбль, так сказать. – Широко, еще никто не додумался. Вы откуда? Надо же, из Р. Уже улетаете? Ну такой женщине… Шью вам все за сутки, без квитанции. Плащ – 40 рублей, шляпы по десять. Но с условием – высылаете мне два килограмма сушенных грибов. По рукам?

Женичка нарисовал модели, куксясь, вручил деньги. – Слову мужчины надо верить, – сказал внимательный летчик, – ты, кацо, уже отвык от Тбилиси. Я же тебе верю насчет грибов. – Я обещаю, – сказала Ирина.

На другой день все было готово, за исключением мужской финской шапки. Летчик вернул пятнадцать рублей, приложил отрез текстовинита: – Не справились, модель незнакомая, ты уж у себя сшей.

Молодые продемонстрировали обновки. Родители были поражены: – И это ты придумал? И за сутки все сделали?

Мать улучила момент, когда Ирина обсуждала свой плащ с Милочкой и Светой: – Сынок, как бы ты мог здесь развернуться… Возвращайся. Тяжелый она человек, Ирина, я все вижу. – Да не хочу я гешефтами заниматься, мама. Я же поступил... – Ну, мужское ли это дело? – Вот и сделаю его таким. Пока работаю, учеба оплачивается. – И какие это деньги? – Там видно будет. Пока уходить в культуру рано. А с Ириной, конечно, трудно, но жить она сможет только со мной. Тяжелое детство, больной кишечник. Я просто не замечаю ее грубостей, истерик, и все. – И ты думаешь, это ее устроит? – Х-м, метко… Я терпеливый, ты знаешь. – Разводись, мы будем платить за тебя алименты. – Спасибо, мама, я сам как-нибудь. Да и нравится мне на Севере.

Через день молодые оказались дома. Дилетант не успокоился, пока не очутился в шляпном ателье. Здесь материал долго щупали, но заказ приняли и через две недели испонили.

Любимое время года Женичка ждал как никогда. Наконец, оно наступило, и молодые вышли в обновках на улицы города. Это было настоящее дефиле. Мокрый текстовинит блестел, приковывая к себе глаза прохожих. – Надо бы запатентовать семейный ансамбль, да и финка хорошо забыта, – сокрушался наш автор, – уведут идею.

(Он не ошибся. Меньше, чем через год женская и мужская модели с общим мотивом кроя были воспроизведены в одном из журналов мод. Отсюда также пошла в широкое будущее финская шапка в самом разном материале.)

Явный успех модельера ничего не изменил. Потянулись будни, поводы для скандалов Ирина находила легко, они продолжались… как и примирения в конце недели – для танцев, иногда – ресторана. Молодую пару уже знали, появились знакомые.



Сучилов оказался мужиком пьющим, но деловым: появилась новая тематика – районные планировки, планировки совхозных центров, птицефабрики и другие крупные строительные объекты. Контора проектировала себе здание в центре города и жилой дом.

Увеличился штат. Дипломированные зодчие в контору не шли, в новом отделе работали техники-архитекторы. Среди них Лавриков, который участвовал в проектировании высотного здания «Военпроекта», а также кафе-стекляшки в центре города. По слухам, имел родственника в Министерстве иностранных дел.

Лавриков стал и.о. (исполняющим обязанности) начальника группы. Выглядел он внушительно – большой лоб, тяжкий подбородок, плотная, коротконогая фигура. Изъяснялся Лавриков коряво и пришепетывая, рисовал тоже не очень. Но обладал большой пробивной силой, что подтверждал мрачный взгляд исподлобья.

У Женички появились подчиненные, им он поручал рисовать простые сети. Самому пришлось заниматься районными планировками, намечающими развитие края на 20 лет. По этим проектам красивые, когда-то богатые селения, опорные пункты хрупкой цивилизации, становились «неперспективными», завершали свою, иногда тысячелетнюю жизнь. Заказчик (министерство сельского хозяйства) был неумолим: – Да кому он нужен, этот вековой уклад! Нет его уже! – А как же крестьянское хозяйство, скотина, птица, все под крышей? Это же Север! – Привязываем ферму на 1000 голов и вся проблема!

Директорам совхозов было удобно держать людей, хозяйство в одном месте. Древние деревни лишались школ, медпунктов; затем тихо разваливались избы, зарастали тонкоствольем сельхозугодья. Храмы умерли еще раньше. Старожилов уже переселяли, но лишь считанные дома-усадьбы перевозились в центральный поселок. Тысячи лет Севера списывались со счетов. Техники пожимали плечами и рисовали красивые орнаменты из прямоугольников – типовых домов с крохотными квартирками. Вместо живописной застройки на сложных рельефах кроились прямые улицы, прямоугольные площади.

Те тощие «районные» проекты, которые привезли из центра, удивляли поверхностностью – авторы, похоже, не верили в нужность этой работы. Иногда расчеты, даже логические обоснования вообще отсутствовали. И это великая идея всеобщего планирования? Дилетант по образцу просчитал прекрасное будущее N-ского района. И встал втупик. Наверное он туп, недоучка чертов. Но фейс надо было держать. – Вы правы, Е. С., – согласился Сучилин, – надо ехать в центр, искать методику.

В подмосковный поселок, где располагался головной институт, отправилась группа ведущих разделы проекта. У нашего прожектера уже были подготовлены схемы энергоснабжения, телефонизации и радиофикации.

– У вас есть опыт проектирования сетей такой мощности? – спросил враз покрасневшего Женичку чернявый, матерый начальник отдела энергетики. – Нет? Как же вы беретесь? Помолясь?! Вот до чего дошли областные конторы! – …Э-э-э. Я посмотрел проект М-ского района вашей области. (От безвыходности, как это с ним бывало, Дилетант обнаглел.) – М-да-а… Ну, это пройденный этап.

Помолчали. – Вы уж извините, я сделал лучше. Нагрузки собрал, – начал рассказывать наш футурист. – Жилье, общественный сектор, фермы, переработка продукции, машино-ремонтная и строительная базы, хранилища, водоснабжение… Таблиц настрогал по каждому совхозу, подстанции предусмотрел. Но как можно рисовать дальше? Село будет запитано большей частью транзитом. А основной потребитель, будущая промышленность, к которой будут идти магистральные линии, нам неизвестна. Как можно разделить единые сети? – …Оно конечно. И у нас данные скудные… Лажа все, извините. Завтра взбредет кому-то шлепнуть завод посреди чиста поля – и плюхнут. То же самое с генерирующими мощностями. – Я думаю, что стоимость наших сетей и оборудования будет составлять незначительный процент от общих капиталовложений. Что мы ломаем мозги втемную, рисуем как взрослые? Я уже не говорю о том, что нет никаких достоверных прогнозов об энерговооруженности сельского производства через 20 лет. Вот всё грозятся на электротрактора перейти… Может быть, обойдемся усредненными нормативами? – Начальник отдела сложил карту района: – Лентяи экономят лучше. Обоснуйте письменно, сделайте прикидки, пришлите на рецензию.

Пропотевший, но успокоившийся методист отправился в отдел телефонизации, где его ждал очередной инструктор. Наметанным глазом тот обозрел карту-схему: – Вы правы, здесь лучше отказаться от чисто лучевой схемы. В двух городах промежуточные АТС, согласен, а в остальных – кустовые… Нет, каждой семье мы телефон не поставим. Ну и что, что коммунизм… Это там, наверху… Будем реалистами, два номера на восьмиквартирный дом. И соединяем станции кабельной магистралью с выходом в Р. Так, радиофикация… других фидеров здесь не придумаешь. Занимались монтажом? Опыт чувствуется. Садитесь и пересчитайте мощность станций, ёмкость линий.

Через два часа консультант подписал проектные предложения: – Похоже на правду. А что там будет через 20 лет… Или шах умрет, или осел… Главное есть работа, время дают, как на серьезное дело.

Лавриков вышел из “своего” отдела мокрый. – Черт, этот Ояла содрал пару планировок – прямо из журнала. Засадил на наши увалы. Я-то смотрю – что-то знакомое, да ландшафт смутил. И проверить недодумался. – Так весь Союз из этих домиков поселки набирает, попробуй быть оригинальным. – Не, ну хоть бы капельку своего. Один к одному слизал, а два месяца изображал творческий процесс… Ну, я ему устрою.

Доработав в Р. свою часть проекта, Дилетант отправился на согласования. В “Крайэнерго” подмахнули не особо вникая: любопытно, но нам бы ваши заботы. Телефон-радио Женичка понес к Марголину. Тот удивился: – Быстро ты, однако, начал нам диктовать. Да еще на двадцать лет. – Для развития фантазии это, Леонид Арьевич.

Однако Марголин собрал главных специалистов из краевых контор. Осушая испарину на лице, наш рисовальщик произнес краткое утопическое слово. Полет мысли произвел... – Нужны ли промежуточные АТС? – подал наконец голос главный инженер линейно-технического управления Бейгман, – лишняя коммутация, лишние сбои. – Существенная экономия емкости магистральных кабелей, – не поленился повториться Женичка. – Аппаратура к тому времени станет надежнее, – рискнул полетать еще кто-то. – Чего только не может быть, – затвердил решение Марголин.

Методику усредненных расчетов в центре согласовали. Теперь районные планировки пошли по две в год. Увесистые тома ставились на полку, им был уготован заслуженный отдых. Хорошо если в “перспективной” деревне “привязывали” жилой дом, а уж если крупную ферму…

Денег на строительство можно было ждать и год, и годами, поток заказов иссякал. Как и ожидалось, пошли объекты в соседних областях, Женичка в составе проектной группы бороздил северную глухомань. В отдельные совхозы, за десятки километров от райцентра, летом можно было добраться только по колее – для того, чтобы назвать ее дорогой, нужно было обладать больным воображением.

Люди везде говорили на русском языке, и это казалось удивительным. Мрачный народ, одетый в потерявшие цвет ватники, брезентухи и латанные резиновые сапоги, слушал приезжих недоверчиво. Колхозники, похоже, влачили день за днем. За одно выживание в этой местности (без пьянства) надо было награждать медалями и орденами, думалось Женичке. (Никому не хватало мужества, чтобы описать этот образ жизни. Как стало очевидно позднее, и писатели-деревенщики не сказали о нем всей правды.)

В этих деревнях телефон был единственный, свет – от маломощного движка. Сюда сажали крупную ферму. Для ее электроснабжения приходилось привязывать дизельную станцию. Какие затраты были нужны, чтобы доставить сюда топливо, и чего будет стоить вывоз продукции, старались не думать.

Одна радость была в этих поездках – наш землепроходец знакомился с бесконечным Севером. Его встречали небольшие уютные города, в которых воздух, казалось, был сложен из толстых пластов времени и хранил аромат средневековья. Еще не очень понимая “культовое зодчество” (а, скорее, не принимая его), в Каргополе наш атеист подпадал под очарование мощных объемов храмов, их пластики, золотистого цвета камня.

Огромное небо могло полыхнуть таким кармином, таким столбом света…

Дилетант успевал заглянуть в местный краеведческий музей, опекаемый, как правило, приветливой пожилой женщиной. Красивые встречные девушки украдкой дарили ему скромные взгляды. Здесь жили хорошие люди. Для них стоило стараться.

В районных гостинницах круглые печи топились дровами. Белье было чистым, в номерах прибрано. Но нередко приходилось поселяться в общежитиях, где бузотерили пьяные строители, а интимные отношения свершались в темных коридорах, стены комнат тряслись от могучих толчков.

Лесопильные, деревообрабатывающие, целлюлозно-бумажные комбинаты строили заключеные. Их возили на открытых грузовиках, конвойные стояли у кабины, отгороженные от “зэков” высокой деревянной стенкой. Завидев фраеров, урки норовили испугать их разбойным свистом. Сила, однако.

Проектные решения приходилось согласовывать в самых разных местах. Блуждая по Сольвычегодску (станции), Женичка попал на пути, где стояли десятки (если не сотни) паровозов П-36. Могучие, длинющие машины сцеплялись в гусеницы, тянущиеся на сотни метров, окна и двери будок машинистов были зашиты досками.

Это было потрясающее зрелище, сотни тысяч “лошадинных сил” были омертвлены. – А он устарел еще на кульмане, – пояснил начальник отдела энергоснабжения железной дороги, – последний вздох “железного наркома”, да и Сталин был за эту романтику. Только собрали, и тут же стали переводить дороги на тепловозы и электотягу. А паровозы сюда засунули и назвали стратегическим резервом.

В воскресный день Женичка решил навестить место ссылки вождя всех народов. От Котласа по петляющей Северной Двине теплоходик до места добегал за два часа. Широчайшие песчанные плесы были озарены лучами солнца, пробивающегося из-за облаков, тонко посверкивала серая гладь воды. Леса и деревни в бесконечных далях – все складывалось в бередящую душу картину… Велика Россия, всю ее никто не знает…

Река катила свои широкие воды из века в век. Дилетант щелкал ФЭДом, понимая, что никакой снимок не в состоянии передать эту эпическую красоту. Да и живопись… А вот и невзрачная пристань. Сталин знал: эти пространства необоримы… Женичка осмотрел бедную комнату, в которой жил вождь, заглянул в местный собор. И заторопился на причал. И не знающий пределов окоем снова завладел им...

Архангельск поражал огромным количеством деревянных домов и тесовыми мостовыми. Наш герой снова пошел в совнархоз, занимавший многоэтажное здание в центре. По длинющему коридору Сельхозуправления редкую минуту не пробегал чиновник с бумагами. Ожидая начальника отдела, он услышал разговор ветеринаров.

– Раньше быку после случки полагалась усиленная кормежка, витаминные добавки, – повествовал лысоватый мужчина, – и он снова в строю. А теперь дают ведро воды. Ну, он палку бросит, и ничем его не заставишь исполнять обязанности.

Две женщины вдумчиво кивали головами. Наш Агроман был оскорблен в лучших чувствах, было обидно за всех быков и коров России. Это же куда мы движемся? Так чего ради все эти пересадки начальства, смена вывесок? На кой черт все наше перспективное проектирование? Партийное руководство, мать его?..

Подписав бумаги, Женичка заглянул в отдел изобразительного искусства краеведческого музея. Коллекция живописи была разномастной. Гораздо больше впечатляли двухметровые резные деревянные, раскрашенные изображения святых. Местные “неученые” мастера добивались сильной портретной характерности и редкой монументальности. Такие вещи не могли появиться случайно.

Нет, все-таки это неплохо – командировки. Поразили полузаброшенные храмы Ярославля. Он тщился понять росписи, вникнуть в икону. При всей своей необразованности наш совместитель как-то ощущал вложенную силу переживания.

Ладно нищие деревни – в каждом городке перед ним вставала Россия – неухоженная, а то и забытая. О каком расцвете национальных окраин у нас талдычат?…



Возвращался он через Москву таким образом, чтобы в столице провести субботу и воскресенье. За это время он навещал родственников, успевал обежать выставочные залы, музеи, книжные магазины, можно было прихватить продуктов и вкусностей для дома.

 …Никита хамски, не стесняясь своей безграмотности, громил абстракционистов (не отсюда ли стиль нашего общения, коммунальной кухни?). Ему подхалимски поддакивали. Вся эта разухабистая постановка имела некую пользу – она привлекала внимание к искусству. Вот он, “передний край идеологического фронта”!

Надо было ловить волну, что-то публиковать. Сначала наш студент ввязался в дискуссию, которую вела областная газета – о застройке центра города (которая велась в год по чайной ложке). Письмо процитировал в своей статье главный архитектор Р. и это, наверное, было достижением.

Следующая попытка была посвящена городскому интерьеру. В парках и на улицах гнездился бетоннный ширпотреб – путти, играющие с мячом, лоси и горные козлы, девушки с веслом; все они потеряли ту или иную часть “облика”. В городском саду сантехники сварили для фонтана что-то несусветное. Статья так и называлась: “Трубки с дырками для культуры и отдыха”. Небольшой материал был замечен – часть скульптур убрали вовсе, часть подлатали, на фонтане изобразили ромашку.

Первый бумажный кораблик был пущен в плавание. Но надо заняться наконец учебой, вспомнил Женичка. Он довольно быстро написал контрольные работы и отправил их в институт. Сразу же сел за шпоры по основным предметам. В итоге на все было потрачено около месяца. Сложнее было с курсовой. После долгих колебаний он выбрал Ниеми. Молодой художник после Мухинского училища приехал в Р., выставлял не только конъюктурные (“Сборщики перекуривают” и пр.), но и лирические портреты.

По всем канонам жанра требовалось личное знакомство с живописцем. И, вообще, пора было идти к своим коллегам. Наш студент явился в недавно организованный музей изобразительных искусств. Он занимал несколько залов в историческом здании; на втором этаже которого все еще гнездилось хореографическое отделение училища культуры: перекрытия сотрясались от топота учащихся.

Здесь было пустовато; коллектив возглавляла бывший комсомольский работник Мария Поповкина. К появлению Женички полная брюнетка с круглым лицом отнеслась весьма настороженно. – Да я не на работу, – успокоил ее Дилетант, – кто у вас современным искусством занимается? – Директрисса свела его с Вавулиной, невысокой плотной девушкой. Сима по образованию была учителем русского языка.

– Ставки маленькие, – сообщила Сима, – а деваться некуда, не в школу же. Собираюсь поступать на искусствоведческий… Фолке (Ниеми) парень хороший, только вот пьет, – сообщила она нашему новобранцу. – Но писать о нем пора, я предупрежу его при случае… Нет, он не финн, он швед. Семья жила в Питере, отец у него был репрессирован. Ну и со своей семьей проблемы у него, не хочу даже говорить…

 Дилетант засел в публичке. Он штудировал альбомы, монографии, статьи в журналах. Суровый стиль смотрелся лучше жанровой болтливости послевоенных лет. Живопись скупая на цвет, модуляции. Или печать гнусная? Впечатление о статьях было неутешительное – слишком много пафоса, поклонов в сторону партии и правительства. Крайне мало того, что можно было бы назвать анализом. Все женщины пишут… избегают говорить об индивидуальности художника, никакой психологии. Зато много похвал…

Но пора к Ниеми. Наш герой испытывал сильное смущение, когда постучался в дверь на шестом, мансардном этаже. Художник был худощав, несколько выше его ростом, скуласт, правильные черты его лица можно было считать скандинавскими, густые темнорусые волосы гладко зачесаны назад. Взгляд глубоко посаженных глаз блуждал.

Мастерская была почти пуста, у больших окон стояла застеленная темным солдатским одеялом металлическая кровать, при ней – табуретка. На мольберте – большой холст: cправа – сидящая девушка с короткой стрижкой, в красной блузке и черных брюках, слева – напольная черная ваза, фон – золотистая в свету стена. Гамма в порядке. – Извини, не могу с тобой общаться, – хозяин был «после вчерашнего», – зайди на следующей неделе.

Дилетант так и сделал. Фолке теперь был еще менее в порядке. На табурете стоял закопченный котелок, вьющийся над ним парок распространял запах горохового супа. Рядом лежали обертка брикета, горбушка черного хлеба и матерый соленый огурец. На кровати, повесив голову, сидел парень, явно смурной. – Не могу придти в норму, – обрадовал художник. – Ты пока пиши, что думаешь. Я тебе расскажу, не уйдет… Потом, потом…

О чем расскажет, запсиховал Женичка. Да он больше пьет, чем работает. Разве можно так относиться к своему таланту? Если бы я имел его образование, пахал бы, не разгибаясь. Больше не пойду. Художник – это его работы. Пусть они рассказывают. Как получится, так и ладно.

 – Если пьянка мешает работе, надо бросить работу, – сформулировала Сима принцип творчества, – режим свободный, все стремятся в Объединение (художников) вступить. И нет, чтобы пообщаться по делу, нарежутся обязательно. А потом сломя голову отпишут что-нибудь и ждут, чтобы купили.

Женичка посидел в фондах музея, сфотографировал холсты Фолке. Все-таки вот этот портрет мебельщика хорош… Почитал недавно вышедшую книжку Столярова об искусстве края. Попробовал изложить свои впечатления: у героев есть некая внутренняя жизнь… Художник склонен к социальному типажу, это люди из самого сегодня, и «разговор» о них идет энергичным языком, автор разнообразен и довольно тонок в цвете.

Дилетант попытался построить описание работ последовательно, даже школярски. Далее надо было перейти к выводам более широкого плана. Что-то такое набиралось, вроде бы не пустое – о нынешнем расцвете портретного жанра, высветлении палитры...

Текст Женичка напечатал на машинке – в конторе автохозяйства, где теперь работала Ирина. Из хорошего картона была вырезана обложка; вместе с репродукциями получилась довольно толстая книжка. Каковая и была отправлена Столярову.

Оставалось получить зачет по английскому. Будущий специалист сильно сомневался в том, что знание языка международного общения ему когда-нибудь понадобится. Но делать было нечего…

– Познакомлю тебя со студенткой иняза, – пообещал Вайсберг, – она хочет попрактиковаться и подработать.

Нина Акимова оказалась плотной брюнеткой, не лишенной приятности. Заниматься пришлось в общежитии, так ей было удобнее.

– Смотри, не застрянь в общаге, отсюда выпишу, – пригрозила Ирина. – Была бы у нее квартира, другое дело, – сдерзил Женичка. Как ни странно, это высказывание ее успокоило.

Владела Нина английским свободно и использовала метод полного погружения: она просто не давала Дилетанту говорить по-русски. После некоторых мучений, используя контрольные тексты по искусству, присланные из Питера, Женичка, хотя и коряво, но заговорил.

На вопрос Нины, есть ли у него дети, Женичка ответил, что, да, есть, несколько, в разных концах страны. – Быстро вы, однако, – развеселилась она. Разговоры стали принимать все более широкий характер. Наш герой держался учеником, всячески подчеркивая высокое положение «профессора».

В комнате все чаще они оказывались вдвоем. Женичка стал замечать, что «учительница», одетая, как правило, в короткий халатик, часто останавливается и переводит дыхание. – Нина, мне надо многое наверстать, время дороже денег, – проговорил Женичка, чувствуя, что пауза может затянуться надолго, – ты девушка привлекательная, у тебя хорошие шансы. Я к ним не отношусь. – Тогда уходи… Не нужны мне твои деньги. – Женичка оставил оговоренную сумму на столе.

Через некоторое время Нина позвонила Женичке на работу: – Приходи, продолжим. – Какое-то время занятия шли вполне результативно. – Вполне можешь сдать в нашем институте. Тогда в Питере у тебя будет больше времени. Возьми направление у себя в академии, я договорюсь с англичанкой.

Посчитав, что учебный план выполнен, Нина решила сменить род занятий. Полы халатика как-то сами собой приподнимались, открывая красивые бедра до конца. Страстные поцелуи и ласки могли иметь только одно продолжение, но Нина воспротивилась: – Только не здесь… – на этом она стояла непреклонно, – приеду к тебе на сессию, это ведь скоро.

Ирина, конечно, все поняла. В своем выступлении, она, как обычно, не выбирала выражений. Слова оставляли рваные раны. Женичка не поднимал головы. – Хорошо, завтра я иду в суд. И ты пиши заявление. – С этим он отправился в публичку, шпоры не терпели отлагательства. Он просидел около часа, когда увидел поднимающуюся по парадной лестнице жену.

Вышли к парку. – Что у тебя с ней было? – Фактически ничего. – Что будет? – Ничего. Не нужно мне этого. – Я подумала… Если ты говоришь правду… Не уходи. – Ты должна измениться. Ты разговариваешь со мной, как с рабом. Тон хамский. Ты используешь малейший повод, чтобы упрекнуть или унизить меня. От этого мужчина никогда не становится лучше. Он всегда будет искать утешения. – У меня голос такой! – А меня такой слух! Учти это, если я тебе нужен. – Получается, я во всем виновата?! – Обиженных мужчин другие женщины сами находят. Чутье у них.

Преподавательницу, рекомендованную Ниной, звали Софья Берг. Она была моложава и удивительно хороша – лицо, фигура. Восхищение и изумление наш герой не смог скрыть (да и не особенно стрался: если такие женщины не уезжают из Р., то нам и сам бог велел).

Польщенная красавица заслушала чтение (произношение и ритмику Нина ему поставила) и перевод текста, задала несколько незначительных вопросов. Несколько раз она переводила взгляд с фамилии (на прикрепительном талоне) на лицо героя. Они не «совпадали».

– Пришлось взять псевдоним, – был вынужден признать Дилетант. Она кивнула головой: – Какая оценка вас устроит? – Зачет – вполне, – Женичка жалел, что общение так быстро кончается. И это тоже отразилось на его лице. – Софья Владимировна слегка улыбнулась: – Приходите еще. (Дилетант приходил еще три раза – каждый год – и каждый раз получал зачет.)

Получив еще два прикрепительных талона, Женичка пошел сдавать историю КПСС и историю СССР в университет. И тот, и другой предмет были слушаны в техникуме, можно было обойтись без шпор. На партийной кафедре полный безликий мужик слушал Женичку с подозрительным выражением лица, но, в конце концов, поставил четверку.

На историческом факультете экзамен пожелал принять интеллигентный доцент Славкин, он пользовался популярностью у студентов. Вопрос он задал все тот же – Октябрьская революция. Женичка отвечал без подготовки, особо подчеркнул бескровный характер пероворота.

– Приятно, что вы читатете последние публикации, – заметил доцент. – И говорите доказательно, без истерики, которая почему-то считается непременной в этой теме… Вы бы не хотели специализироваться у меня? – Спасибо, Марк Анатольевич, хочется быть историком более широкого профиля. И теоретиком. – Понимаю. Жаль. Если надумаете, приходите…



Пережитый кризис на какое-то время примирил молодых, все-таки они любили друг друга. Весна была теплой. Гуляя по парку, они на узкой аллее наткнулись на двух пьяноватых парней. Пропуская Ирину за спиной, Женичка повернулся лицом к ним. И получил удар кастетом в подбородок, кровь хлынула на ковбойку.

После секундной отключки Дилетант ринулся на противников. Один из них побежал, наш герой ринулся за ним. Спринт алкашу явно не удавался, он стал в стойку, суча кулаками у лица. Не снижая скорости, Женичка нанес удар между согнутых и расставленных ног, и, увидев, что «боксер» со стоном опускается на землю, развернулся и понесся на второго.

Тот, надо отдать ему должное, стоял на месте, поигрывая кастетом. Здесь пригодился ФЭД. Используя длинный ремешок как пращу, Женичка тяжелым аппаратом нанес удар в висок. Глаза у придурка помутились, кастет выпал из руки, Дилетант его поднял; только сейчас он услышал не смолкающий крик жены. – Я тебя запомнил, – сквозь сдавленные зубы прохрипел Женичка. – Я милицию искать не буду, еще раз встречу – искалечу. – Тот закивал головой.

 Ирина тащила мужа за руку: – В травмпункт, скорее. – Какой пункт, у нас билеты в кино, еле достали. – Надо зашить, пошли. – Да ладно, и так заживет, – Женичка сжал раскроенную плоть. Кровь и в самом деле остановилась. Они вошли в кинотеатр, встречая изумленные взгляды.

В туалете Женичка снял рубашку и замыл пятно, сполоснул руки и лицо. Пока шел фильм, кровь запеклась. После сеанса решили ехать домой. Кровавым рубцом наш герой едва ли не гордился. Девушки в конторе только ахали, когда он показывал самодельный кастет.

…Строительство жилого дома конторы заканчивалось, очередники обсуждались во всех углах. Лавриков, получивший в свое время взамен снесенной избы, двухкомнатную малометражку и деньги, ходил как лицо незаинтересованное, и потихоньку раздавал обещания и советы.

– У тебя почти семь метров на человека, – сказал он доверительно Дилетанту, – можешь не пройти. – Так дом неблагоустроенный, считай аварийный. – Но горсовет так не считает. – У нас строители работают или бюрократы? Комиссия это видела. – Знаешь, для надежности нужно какую-нибудь бумагу. – Ну, так КЭЧ спит и видит выселить всех из этого городка. – Вот-вот, напиши им обязательство, что площадь освободишь, а они пусть напишут, что требуют твоего выселения. Тогда дело в шляпе.

Начальник КЭЧа с удовольствием пошел на маленькую хитрость, и его требование было приложено к делу. Успокоившись, Женичка уехал в Ленинград, на сессию. Встреча с друзьями была радостной, ее отметили выпивкой. Здесь он получил письмо от Нины: она не приедет. И слава богу. Экзамены страшили, необходимо было запомнить и «переварить» огромные тексты. Вряд ли эти дела удалось бы совместить.

«Египтянка» Блэк, миниатюрная женщина без возраста, с красивой фигурой, принимала одна и очень строго, шпоры у нее вытащить было невозможно, многие ходили к ней и дважды, и трижды. Женичка тупо смотрел в лист бумаги, который оставался чистым. Вот это начало! Отчаявшись, наш студент отправился к столу с намерением вернуть билет. – Сядьте, успокойтесь, – мягко произнесла Верко Борисовна, – нельзя так легко сдаваться.

 Стало стыдно. Прислушиваясь к “выступающим”, Женичка почерпнул какие-то крохи. Потом в закоулках памяти обнаружились другие обломки и обрывки, они всплывали постепенно. Пришла его очередь отвечать. Характеристики, которые он давал репродукциям незнакомых скульптур Древнего царства, не вызывали возражений.

– Вот видите, ничего страшного. Перспектива у вас есть, – шепнула Блэк. – Идите, четыре.

Дальше пошло гораздо легче, не без пятерок. Теперь уже завалившие экзамен воспринимались как нечто странное. Защита курсовой прошла легко, рецензент был добр. Руководитель подчеркнул несколько спорных словосочетаний и поставил пятерку.

Начались установочные лекции. Преподаватели, “отвешивавшие” по три пары, напоминали загнанных лошадей, они с трудом владели одеревяневшими губами и распухшими языками. И снова Дилетант с изумлением наблюдал десятки склонившихся к пюпитрам голов, все усиленно строчили. Вряд ли они успевали взглядеться в часто меняющиеся черно-белые изображения на экране. Есть же книги. Мысли “слушателя” витали вокруг соучениц, он снова и снова мучительно взвешивал их достоинства… Что за наказание… Или на выставку смыться…

Необходимо было пережить время обеда, когда в столовой сталкивались заочники, “дневники”, профессура. На этот случай заранее высылался «авангардист», который брал еду на несколько человек и ждал подхода главных сил. Готовили неплохо, но чистота... И здесь посудомойка или сварливая уборщица оказывались главными людьми. “Летчики” уселись за стол.

– Пробиваться в газеты, журналы надо, – продолжил возникшую недавно дискуссию наш герой, – но где учиться писать? – Да зачем это нужно? – занял позицию Юлька. – Я буду археологией заниматься, это не для газет. – Волошин не был искусствоведом, но писал смело, – Олег все знал, – только никто из преподавателей его не рекомендует. Дилетантизм, мол, хлестко, но не глубоко. – Не у наших же газетчиков учиться, – упорствовал Женичка, – это даже дилетантизмом назвать нельзя. Два слова по касательной, остальные – болтовня. Какая индивидуальность художника вне профессиональной оценки? – А может статья и не должна решать этот вопрос? Ты что размешиваешь (сахар в чае) черенком вилки, – услышал Дилетант взволнованный голос Олега, – они же моют только зубцы. – Чего мы только не знаем… Этот стакан теперь напоминает мне газетную площадь… От тебя ведь зависит, напиши так, чтобы тебя прочли все, сделай анализ доступным. – Не сделать! И редактор не примет! – И все-таки я попробую…

После лекций начиналось самое славное время. Можно было вместе просто шататься по городу, сходить в кино, сидя в румянцевском садике, красуясь перед девушками, поспорить – так, что уже забывалось, с чего, собственно, начинался разговор. Ах да, о свободе творчества, конечно. Постепенно познакомились со студентами – живописцами, графиками, скульпторами Академии, дизайнерами “Мухи” (училища имени Мухиной). Группами катались на теплоходах; выявились влюбленные парочки…

Несколько омрачило жизнь письмо от Вайсберга. Кое-кто не поленился, писал член профкома, сходил в КЭЧ, разыскал твое обязательство и обвинил тебя в том, что это – подлог. Я не мог тебя слишком рьяно защищать. Если ты хочешь получить квартиру, приезжай, разбирайся сам… Успею, решил Дилетант, не бросать же ради этого Ленинград.

Несмотря на истерики Хрущева, в воздухе веяло свободой. Какое сравнение со сталинскими временами… В разговорах коротали белую ночь у сфинксов. Сюда забредали местные молоденькие, голенастые ребята в джинсах-“самостроках”, шляпах, загнутых на манер ковбойских. Кто-нибудь играл на гитаре (и неплохо) и пел, группа начинала твистовать… Нет, эта система не так уж плоха, если дарит такие возможности. Белая ночь обнимала все, несмелая заря стояла в душе.



Просматривая свежие журналы в академической библиотеке, Женичка заметил внимательный взгляд высокой девушки, стоящей за кафедрой. Плечи, грудь, талия были безупречны настолько, что о них можно было больше не вспоминать. Вьщиеся русые волосы, большие серые глаза, тонкий румянец… Выполняя заказы нашего героя, она смущалась.

Какое-то время Женичка пребывал в нерешительности, но взгляд Мариам (так ее называли другие библиотекарши) становился все более ожидающим. Тянуть со знакомством дальше стало невозможно, и Дилетант укараулил красавицу при выходе из Академии. Ее подруга неслышно растворилась в воздухе. Волновался Женичка настолько, что стал говорить с ошибками. Волновалась и она.

Признаться, что он женат, что у него ребенок, ему не хватало сил. Собственно, никто из сокурсников этого не знал. Как оказалось, девушке было 17 лет, она кончила школу, пришла зарабатывать стаж для поступления в институт.

Он провожал ее к троллейбусу, иногда ехал вместе с нею до Лиговского проспекта. – Семья у меня строгая, опыта общения никакого, – сказала Мариам, – но я слышала, что мужчины инициативны, и даже наглы. – Я богат только тщательно скрываемыми комплексами, – признался Женичка. – Может быть, вам нужен кто-то другой? – Совсем наоборот. Кажется, я хочу вина, шоколада и уединения. – Они спрятались в одном из бесчисленных закоулков Академии, на какой-то лестнице, и добросовестно расправились с первой в ее жизни бутылкой вина «Ахашени», закусывая шоколадом.

Веселье Мариам было довольно буйным. Целоваться она научилась моментально. Углубленное образование продолжилось в следущие дни, и, когда девушка обнаружила, что мужские руки очень приятны, а тело начинает руководить ею, она решила, что настала пора познакомить Женичку с родителями: – Они должны удостовериться, что мой знакомый – порядочный человек. – Ты уверена, что я таков? – Ты все еще краснеешь. Я вижу, слышу, как ты разговориваешь с другими… Я не хочу больше прятаться, целоваться в коридоре с оглядкой, выбегая на пять минут с работы. – И ты не хочешь умножить свой опыт? – Зачем? Ты один, и больше никого.

Женичка трусливо молчал, мощное течение влекло безвольное тело с запутавшимся сознанием. Крушение будет страшным, но что он мог поделать? Вскоре они отправились к родителям. Дилетант нес букет цветов. Пройдя несколько дворов, они очутились во вполне приличном доме и квартире с большими окнами, стильной обстановкой. Родители девушки обладали отчетливо выраженными семитскими чертами; этого наш герой не ожидал, и темы такой раньше не возникало. Карвус (фамилия девушки) была явно искусственной, но в Ленинграде таких фамилий хватало и при русской «пятой графе». Гостя ожидали, прием был очень теплым, чай, домашний торт, фрукты.

– Не так уж важно, что вы из Р., и что вы учитесь на искусствоведа, – заметил отец (история, положительно, однообразна), – важнее то, что вы многообщещающий еврейский юноша. Она вас любит, это впервые в ее жизни. Мы ждали этого... Мы очень дорожим нашей дочкой, нашей прелестью, – он погладил жену по плечу. – Сами мы простые инженеры, но у нас есть связи и сбережения. Думаю, мы сможем вас хорошо устроить.

Женичку уже трясло (как они воспримут его признания?), девочка действительно была прелестью, и город прекрасен: – Но Мариам, как он мне сказала, хочет поступать в Тарту. – Она будет приезжать. Слава богу, это недалеко. – Но мне будет непросто оставить работу, которая меня устраивает, – начал издалека Дилетант, – Малинин на хорошем счету. И я хотел бы и дальше заниматься искусством. – …И кто это Малинин? – Это я. – Вы? – Я. – Так вы – русский? – Ну, по духу… – Мариам? – …Папа, ну что такого? Ну не повезло человеку с фамилией. Он мне нужен и таким.

Родители заметно скисли. Вскоре они под благовидным предлогом удались, а когда Кандидат уходил, попрощались довольно сдержанно. – Смотрины не удались? – спросил он на следующий день. – У родителей бзик. Подавай им нашу, хорошую фамилию.

Женичка ничего не стал объяснять, а родители уперлись насмерть. – Думала, что сумею убедить, – сказала она при последней встрече. – Прости, я не смогу пойти против них… Может быть через год? (Через два года, идя по Невскому, наш герой оглянувшись, увидел Мариам – она сильно располнела; несколько секунд они смотрели друг на друга, но оба не решились на разговор; к тому же она шла с подругой, а он – с любимой.)



Отъезд был неотвратим, и он состоялся. Вот он, прозаический Р., и квартирный вопрос. Женичка подступил к Лаврикову: – Ты-то что молчал, по твоему совету ведь выбивали письмо. – Дак, я чего… – Пусть КЭЧ меня не выселяет, но живем без удобств. Дом аварийный, соберите комиссию. – Ширков (новый начальник конторы) впихивает твою «электричку» (техник из леспромхоза, недавно перехавшая в город) в список – она с семьей снимает частную квартиру. Да еще две семьи мелиораторов пригласил из Орла. И нового главного инженера. – Так почему им сразу, а мне ничего? – Вот если бы письма не было, все прошло бы тихо… – А ты вроде не при чем? – Мне он обещает (должность) начальника отдела. – Понятно… (Женичка испытывал острое чувство гадливости.) – Ты сходи к нему на прием.

 Сравнительно молодой, высокий, черноволосый Ширков был землеустроителем, до восхождения в начальники заведовал отделом. Был внешне замкнут, в суждениях категоричен. Дилетант изложил ему все аргументы, Ширков говорил о развитии конторы, новых кадрах. – Если хотите, занимайте квартиру Йоки (главного инженера, двухкомнатную в деревянном доме). В хорошем состоянии, благоустроенная. – Так почему бы ему там не жить? Или – почему бы не поселить в нее Пухову (“электричку”)? – Занимайте, другие желающие ведь быстро найдутся.

 Ирина оказалась категорически против: – Добивайся, в новом доме. – Не пройти. А квартира у Йоки, считай, центр, два шага до работы. Есть смысл. – Иди, жалуйся в министерство, в горком, в обком. – Да не умею я, и не хочу унижаться... Все будут ссылаться на наш профком. – Что ты вообще умеешь? – Так ты же первая ухватилась за эту идею с КЭЧем. У меня знакомые! А они сразу нас сдали! Иди и сама жалуйся. – Да муж у меня на что? – Как неприятность, сразу о муже вспоминаешь. Что я, к каждой дырке затычка? И не хочу я в новый дом. (Из поражения надо было извлечь “зерно”.)

Ирина была ошеломлена: – Это что еще за новость?! – Получу, надо будет работать дальше. А мне это сельская третьесортность осточертела. Надо уходить, Академия обязывает. – Опять скачешь? И куда? – Помнишь, я говорил, постановление по технической эстетике? Скоро службы начнут создавать на предприятиях. Скорее всего, на “Тяжмаше” бюро будет. Чувствую, это мое, дизайном хочу заниматься. Там и дома строят, смотри, как развернулись, свой микрорайон. Пойду предлагаться. – А там сколько ждать? – Да говорят, некоторые через полгода получают, ну, через год. – Здесь получи, потом уходи. – Нет, так я не могу. И ездить придется через полгорода. – Ты, гнилой интеллигент…

Женичка никуда не пошел, Вайсберг и Косинский только качали головами: тебе жить. Две квартиры отдали приглашенным специалистам. Но теперь к Дилетанту почему-то шли с проблемами, на собраниях ему приходилось выступать “от имени”. Ширков морщился; в новом многоэтажном здании конторы он все тщился затянуть, как ему казалось, ослабленные при Сучилине гайки.

Столкновение с ним произошло на собрании, по пустячному поводу – директор распорядился отключить негромко наигрывавшие репродукторы: они якобы мешали работать. – План не выполняется. Особенно отстал отдел милиорации. Кроме того, по моим данным, в течение полугода три сотрудницы в декрет уйдут, – сокрушался начальник. – Это ж какую надо иметь увереность, – съязвил в своих рядах Женичка. Народ потихоньку засмеялся. – Вы там не шепчитесь, – уловил шпильку Ширков. – Что у вас, Е. С.?

Пришось встать. – Да не в музыке дело, Валентин Михайлович. А в кадрах (слабо работали как раз двое “варягов”; к тому же, жена одного из них уходила в отпуск, жена другого – увольнялась), которые были призваны нас усилить. Причем за очень дорогую цену (то есть – за квартиры). Вот в отделе и раздрай начался, всякие счеты. А почему в других отделах проекты застревают? Проблемы решать не с кем. Наверное Армас Матвеевич (Йоки) хороший меолиоратор, но ведь строительные вопросы повисают… А репродукторы мы просим нам оставить. Вдруг важное правительственное сообщение, или война, не дай бог…

– Вы за других не говорите, – встал высокий и узкоплечий, с кубической головой Йоки, – вы за свои проблемы отвечайте. – А что это я не могу сказать за всех? Я в комитете (комсомола). И свою часть проекта я никогда не задерживаю.

После этого проблемы у Женички начались. В свое время он уговорил топографов вести съемки трасс всех будущих линий на месте, с заказчиком. Теперь его стали посылать в командировки и тогда, когда они совершенно не требовались. Пару раз удалось объяснить главному инженеру, что трасса может быть пробита без него. Или его принуждать вести проектирование на плане 1:10 000 и отказывали в поездке. – Меньше б красовался, отделу было бы спокойнее, – заметил руководитель группы инженерных сетей, маленький, лицом смахивающий на мышь, техник-сантехник Кутяков.

– Сроки по Шуе исчерпаны, – ошеломил проектанта главный, – давайте объем работ. – Армас Матвеевич, техусловия получены вчера, есть нормативы проектирования... – Я ситуацию знаю, рисуйте. – Подрядчики будут размахивать такими документами на каждом перекрестке. Может быть топографы наметят с энергетиком (совхоза) трассу, обозначат грунты? Это день, от силы – два. Перешлют сюда с оказией, еще день. За три часа я все сделаю. – Выполняйте указание. – Я же не учу вас, как проектировать мелиоративную сеть. Иду к Ширкову с докладной. – Идите куда угодно, но спецификацию – на стол.

Женичка написал докладную, отнес ее к секретарю. Затем прикинул, какими могут быть здесь пролеты между опорами; часть из них предусмотрел дорогими, в ряжах.

– Заставляют гнать откровенную халтуру, – пожаловался Дилетант строителю Виктору Линеву. – Тебя одного, что ли? Лежит проект год – три – пять, стареет. Пора пересматривать, да им денег жалко. Начинают строить, неувязки вылезают, сплошной позор… Так что пять лет порисовал, пора уходить, закон.

 Сказав, что уходит на согласование, Женичка поехал на «Тяжмаш». Огромный главный корпус и несколько небольших цехов уже работали, стояло большое здание заводоуправления, под завязку набитое конструкторами, технологами и управленцами.

– Да, что-то такое у нас будет, – подтвердили в отделе кадров. – Вроде уже человек взят, на должности в ОГК. Идите к главному инженеру, только он будет решать.

Как ни странно, секретарша в просторной приемной доложила о посетителе Дольскому, и тот вскоре пригласил нашего наглеца в большой кабинет. Мужчина невысокого роста в очках нисколько не играл свою высокую должность.

– Мухинское училище нам ответило отказом, – заметил Анатолий Владимирович, – на должность взяли оформителя. Романюк. Говорит, что какой-то университет закончил. – А, это заочный народный университет культуры. Для любителей. – Скорее всего. Бывший летчик, скрипач-самоучка. Пользуется популярностью в отделах. Исполнитель теперь есть у него, стенд видели в вестибюле? Как ваше мнение? – … – Только для меня. – Овальная форма, как-то все неустойчиво, на скрещенных ножках. Не столько информацию несет, сколько внимания к себе требует. – Какое у вас образование? – Техник, работал конструктором электроаппаратуры, учусь в Академии художеств. – Значит, железа не боитесь. – Даже люблю. Технологии знаю. – Будем делать буммашины на эскпорт, неизбежно – товары народного потребления. Нужно работать с инженерами, со временем будет отдел технической эстетики. Пока – интерьеры, наглядная агитация. За нее с нас особо спрашивают. – А сразу за машины нельзя? – Как договоритесь. Ищите контакты. Пока идите к Романюку, поставьте в известность, оформляйтесь.

Вячеслав Федорович, мужчина среднего роста с седоватыми волосами и усиками, с узким разрезом глаз на круглом лице, был неприятно поражен: – А что это вы не пришли сначала ко мне? Я – главный художник завода. – Отдел кадров ничего мне не сказал, отправил прямо к Дольскому (Женичка пересказал их беседу), тот и говорит – оформляйтесь. – А я для чего тогда нужен? – Ну… Давайте я сделаю вам пробную работу. И как получится, так и решите. – Да? Ну, ладно… – Какая тема для вас наиболее важная? –Заводская доска почета. Все не удается партком, профком убедить. – Может быть через недельку... – Не торопитесь, как получится.

Дилетант порылся в библиотеке, литература была скудной. Он порисовал и, в конце концов, остановился на двух вариантах. В одном из них остекленная лента утверждалась на V-образных опорах. Получалось довольно приподнято. Женичка вычертил все на листе ватмана, подцветил акварелью. Испытывая нешуточный трепет, он через четыре дня положил листы перед Романюком.

– Я и не думал, что вы так быстро придете, – разочаровался тот, – что у вас? Пожалуй, в этом что-то есть. Чертить вы умеете, рейсфедер, в двух проекциях. Краски, правда, не очень. – Старая коробка, еще до армии. – Мы гуашью работаем. – Я, надеюсь, тоже буду. Можно показать Дольскому? – Ну что же... – Отметьтесь, пожалуйста, в заявлении. – Давайте, я вот тут, в уголочке.

Дилетант оставил заявление и эскиз в приемной. Через день он узнал, что есть приказ о его зачислении старшим художником-конструктором с окладом 125 рублей. С заявлением об увольнении он явился к Ширкову. Тот растерялся: – Куда это вы? – Нашел теплое местечко. – Жаль, что так с вами получилось… Мы тут освобождаем домик на проспекте Урицкого, где изыскатели базировались. Есть шансы переоборудовать его под жилье. Ну и десять рублей могу прибавить... Кстати, приходит новый главный инженер, строитель. – Спасибо Валентин Михайлович, уж больно дело заманчивое предлагают, перспективное. Уходить мне все равно придется, Академия требует. Долгов у меня нет, электрики с планом справляются, так что отпустите меня без задержки.

Господи прости, еще одна авантюра… переживать ее не было никакой возможности. Группа технической эстетики сидела в торце одного из залов, была зажата между конструкторским бюро сушильной части и копировальным отделом.

Новоявленный эстет получил во владение письменный стол, кульман и стул. Группа жила обособленной жизнью, здесь никто не торопился. Сюда приносили заявки, эскизы из различных отделов, цехов: наглядная агитация, информационные стенды, и, за что сразу ухватился Женичка – конторка мастера, шкафы для инструмента, стеллажи... Уловив, что новичок легко читает чертежи, разговаривает с цеховиками на их языке, Романюк тут же свалил на него эту работу.

Исполнитель «ненаглядки», длиноносый Слава Чумин, окончил ремесленное училище (по мебели), получал меньше всех. У него было неисчислимое количество вырезок из газет. Это избавляло его от необходимости что-то придумывать при оформлении планшетов, которые он тут же выклеивал.

Шрифты писались вручную, так же тонировали бумагу. Кроме малых форм Дилетанту поручили иллюстрирование технических решений, он взялся освоить перспективные изображения узлов машин. Романюк лишь изредка позволял себе нарисовать шрифтовой плакатик к демонстрации. Главным его занятием были бесконечные рассказы.

Летал он мало, был быстро сбит, ранен, получил инвалидность. Героическая тема, надо отдать ему должное, звучала у него сдержанно. Он долгие годы работал в публичной библиотеке, в женском окружении и артистично, с юмором, изображал сцены из тамошнего «образа жизни», не замечая, что кое-что из него усвоил.

На что уходило время в группе, находящейся в непосредственном распоряжении главного инженера… Женичка, в отличие от Славки, быстро утомлялся ролью слушателя, и, когда заметил, что рассказчик заходит на второй круг, предложил ему писать повесть. Это предложение почему-то вызывало заметное неудовольствие начальника.

Вскоре в группу приняли столяра, невысокого и безотказного Никиту Сергеевича. В подвале он мастерил стенды наглядной агитации. Теперь мужчины могли решать вечную проблему «на четверых». Пока было тепло, брали пару бутылок, пирожки, и усаживались на берегу озера. С холодами устраивались на квартире Никиты, который жил в двух шагах от завода.

В компании царствовал Романюк. Пил он умело и регулярно, несмотря на строжайший контроль своей жены, сухой и едкой ингерманландки. Ирина, как ни странно, мирилась с «мероприятиями», происходившими, как минимум, два раза в месяц – в аванс и получку. Она вообще стала сдержаннее, ее главный упрек – в том, что он мало ей помогает – звучал тише. Скорее всего, дело было в квартире, маячившей в ближайшей перспективе.

Молодые ходили на танцевальные вечера, выигрывали призы. Наш первооткрыватель не стеснялся выводить жену (или знакомую) в первой паре, блистал своей черной тройкой, галстуком-бабочкой. В дом культуры домостроительного комбината за ними увязался инженер автохозйства, Иринин воздыхатель Гена Савушкин со своей Анджелой, главным украшением которой были пышные, рыже-золотистые кудри.

Какое-то время пионерство сходило с рук (с ног?) Женичке. Но местная шпана исчерпала запас терпения; кроме того, ей явно было скучно. Кто-то отвлек внимание танцора вопросом, второй сбоку заехал ему в скулу. Женичка успел заметить стаю добровольцев, слетающихся со всех концов зала на разминку.

И чем он привлекателен для блатняка? – Противостоять стае было невозможно. Решение пришло, слава богу, мгновено. Дилетант захватил за бедра ног ближайших туземцев, прижал их к себе и спрятал голову между животами. Захватчик слышал, как стучат кулаками по его спине; прыгая на одной ноге, оккупированные пытались изобразить что-то вроде крюка снизу. Но всем было тесно и, главное, не было видно подбитых глаз, расквашеных губ и крови, текущей из носа.

Лишенная главного стимула, испуганная криками женщин, шпана стала рассасываться. Женичка успел не только отпустить своих защитников, но заехать ногой одному из них по копчику, другому – по ахиллову сухожилию. Подоспели дружинники, Ирина увела героя, униженно извинявшийся Гена и Анджела куда-то пропали.

Вскоре рыжая позвонила Женичке на работу: – До сих пор не могу придти в себя, все вспоминаю. Ты не смог бы зайти к нам домой? – Честно говоря, не хотел бы видеть твоего мужа. – Он в командировке, а у меня к тебе разговор.

Знакомые жили в деревянном многоквартирном доме. – А где дочка? – удивился Дилетант. – Отправила к бабушке в Ленинград. Я вот что хотела… Накопилось… Ты не замечаешь, что Гена влюблен в твою половину? – Да не он один. – Она, по-моему, отвечает ему взаимностью. И кое-какие сведения у меня имеются, могу поделиться. – Ты знаешь, меня это не интересует. Если у нее действительно что-то есть, она врать не будет. Разойдемся, и слава богу. Не раз уже назревало. – Ты наивный человек… А мне показалось, что тебя били по заказу Гены. – Ну, это ты слишком. – Буду с ним разводиться. Пусть пялится на Ирину. – Успокойся, шансов у него нет, я знаю. – А наказать ее у тебя нет желания? – У меня по плану такие вещи не получаются.



На какое-то время в душе нашего героя все успокоилось. Работа увлекала, он знакомился с конструкторами. Большинство осваивало буммашины (а то и машиностроение) на ходу. Среди них выделялся Анатолий Трубицын. Незаурядный ум читался на его одутловатом лице с хитро прищуренными голубыми глазами под светлыми кудрями. Бывший штангист, он бросил тренировки и сильно располнел.

 – ЛТА (Лесотехническую академию) окончил, – признался он, – работал в филиале (Академии наук), вел опытные посадки по своей методике. Из отпуска вернулся, а мою делянку по распоряжению директора ликвидировали. – Такое в науке возможно? – ужаснулся Дилетант. – Конкурент я Ерменеву, – печально усмехнулся Анатолий, – все шло отлично, получали бы реликт по заказу. Сразу же ушел. А тот и рад. – Не могу поверить… – Хорошо, что знаю технологию, высшую математику. Оказалось, что чуть ли не один на весь ОГК сопроматом владею. – Ты серьезно? Ну и ну… Я тоже решил переквалифироваться. Когда еще специалисты здесь появятся. – Интересное дело. Посмотри-ка нашу разработку, это система скоростной сушки. Посоветуй что-нибудь…

Посидели, порисовали. Женичка отговорил Анатоля от динамичной формы: буммашина имела архитектурные масштабы да и технология изготовления существенно усложнялась. Напротив, удалось найти интересные отношения глухих поверхностей и застекленного смотрового пояса. Аллюминиевую облицовку решили упрочнять вертикально расположенным невысоким рельефом.

После этого Трубицын изрек: – Тебе надо брать все общие виды на себя. – Да я бы и от компоновки не отказался. – И дерзай. А ошибешься – в одиночестве не будешь.

Еще одна панама? А что наша жизнь? Наш Феликс Круль написал распоряжение главного инженера: все проектирование (в том числе нестандартного оборудования) отделы завода согласовывают с группой технической эстетики. Романюк качал головой, крякал-хмыкал, но, в конце концов, пошел с бумагой “наверх”.

Подписанный приказ добавлял и ему значимости. Долгое время Дилетант побаивался каждого посетителя с чертежами: Романюк, чувствовалось, будет радоваться каждой неудаче. Как это ни странно, решения получались приличные и никто на Женичку не жаловался.

Работы прибавлялось, начальник выпросил еще одну ставку, техника. На нее он принял бесцветную пожилую девушку, закончившую библиотечный техникум, как оказалось – сестру любовницы. Группу преобразовали в лабораторию. Приняли еще одного оформителя, окончившего в Ленинграде художественное училище – Юру Расторгуева. Ему пришлось прослушать весь репертуар начальника.

Терпеливость его и других – кроме Женички – была вознаграждена квартальной премией. После некоторого раздумья он задал вопрос начальнику.

– Две премии дал Якушев (главный конструктор), две – партком, – несколько смущенно объяснил Романюк, – я на усмотрение… – Вы, что не видели, что я больше всех настрогал? – удивился Дилетант. – Все в амбарной книге отмечаю. Могли бы объяснить. И мне заодно. – Дак вишь как… как теперь… это все начальство… – Дак очень просто. Вот я сажусь и пишу на имя Дольского.

Романюк поджал губы и сделал скробные глаза, показывая, что просить премию было бы очень нескромно. Но не заметить эту гадость наш обойденный не мог. В докладной он похвастался своими достижениями и сообщил, что опозданий у него нет. После этого он просил главного инженера отменить депремирование.

Вскоре Дилетанта вызвал к себе секретарь парткома Шатохин. В кабинете за “двухспальным” столом сидел среднего роста мужчина с круглой головой и короткой стрижкой ежиком. Серые глаза его хранили неопределенную неприязненность. По слухам, он был преподавателем физики, производственника из него так и не вышло.

Виктор Степанович с любопытством разглядел нахала, посмевшего оспорить решение начальства. – Вот, главный переслал мне вашу бумагу. Лихо вы… Романюк правда, не отрицает, но у меня все премиальные деньги ушли. – Дело не только в деньгах, объявите благодарность. Каждому по труду, верно? – Интересно вы ставите вопрос. – Как партия учит. Что, я, комсомолец, должен утереться и проглотить? Вот это неинтересно. – М-да-а. Сейчас ничего не могу сделать, только в последующем...

Возникшей проблемой Дилетант поделился со Слуцким, новым своим знакомым, начальником сектора патентоведения и рационализации. – Прямо Дольскому и написал? Ты даешь… Не принято подставлять начальника, – поморщился Борис, – да еще нашему брату. – Я на него пашу, прикрываю его случки-отлучки и злокачественую болтовню. А он меня рублем по морде. – В самом деле, пусть почувствует… Ты ведь открыто ему сказал? Кстати, ты хорошо выступил на семинаре по эстетике, могли бы учесть. Не побоялся Чигиря. – Я этот материал пустил в газету, даже в журнал «Машиностроитель» заслал. – Ну, ты уже везде поспел, тбилисец… – А ты, Борис? Как сюда? – Я с тракторного… Хорошо сидел, но была история с разводом, с женитьбой… на сестре директора. Все равно скажут. Мне намекнули, что я так делаю карьеру. Ну я и ушел. Тридцать пять стукнуло, тут спокойно, хорошо сижу… Единственное, что меня интересует – теория Альтшуллера. Слышал? – Читал кое-что. – Что скажешь? – Технические противоречия – это хорошо схвачено. Сплошной алгоритм. Отказ от «метода тыка», приемы решений. Любопытно, но Дудинцев... – Да он изучил сотни тысяч патентов! Любой средний инженер может делать изобретения! – …На мой взгляд, средних нет. – Как это?! – Есть люди, не нашедшие своего дела. И, наверное, есть изобретения разной мощности. С этим нужно определяться. – Так эксперт выносит решение по заявке! – Он всего лишь человек. Должен быть какой-то синедрион, независимый от начальства, от ведомств… И если какой-то процесс поддается формализации, то это не повод отменить техническое творчество, оно просто уходит на более высокий уровень. – Ты мне будешь рассказывать… Генриху я верю больше. – Так ты займись теорией сам, почитай Бунге хотя бы. Время-то зовет. – …Ты понимаешь, я боксом занимался. Память у меня не очень. – Ну так с кем-то вместе поработай. – Не-е, еще скажут – примазывается…



Что касается недавней конференции по цвету в интерьере, то за месяц до нее Романюк предложил выступить Дилетанту: – Мне это не нужно. А ты скажи, чего поумней.

Подойдя в обусловленный час к Публичке, Женичка обнаружил Романюка в кругу знакомых ему библиотечных женщин; он с упоением рассказывал об успехах “главного художника завода”, взошедшего из безвестного исполнителя аншлагов. Попутно он явно проезжался на счет Женички.

Наш эстет покрутился среди людей, их набежало много. Его заметил Вознесенский, знакомый архитектор из Облпроекта: – Кто только дизайном не занимается, – посетовал тот, – от кадровиков до учителей. И что за проблему нашли, взяли бы малые формы… – Да просто Хукас (инструктор обкома, геолог по образованию) больше ничего не знает. Был я у него. Сидит здоровый мужик в просторном кабинете и плавает в вопросе. И считает, что мы должны под него подстраиваться. – Точно. Никаких угрызений. – Прямо позавидуешь… Я и не собираюсь цветом ограничиваться.

Народ запустили в зал, в президиуме утвердился Чигирь, крупный, сановитый мужик, один из секретарей крайкома. Выступили представители объединения гастрономов, рыбокомбината, ремонтно-механического завода. Покраска стен, потолков, оборудования в «рациональные» тона… Еще бы бирки, армейский уровень. Кто говорит, о каких успехах, недоумевал Женичка. И это партийная компания? Провинциализм чертов, дилетантизм ведьмин…

Идти к сцене было страшновато, но он уже кипел, когда назвали его фамилию. Утвердившись на трибуне и услышав собственный голос, усиленный динамиками, он постепенно справился с волнением. Текста у него не было.

– Наглядную агитацию мы стремимся сконцентрировать…. У других она занимает все возможные и невозможные места, не читается. Проблемы цвета у нас нет, – нахально заявил он. – Это подтвердят все, кто бывал с экскурсиями на заводе (это было прямо паломничество, которое отнимало массу времени). «Зеленухи», безвкусицы почти не осталось. Разработаны таблицы основных отношений для капитальных конструкций, станков, нестандартного оборудования, транспорта… Заводскими нормалями мы делимся со всеми, выезжаем на предприятия, консультируем. Проблема в другом. Эффект от этого дела ощущается максимум неделю. Гораздо важнее недостатки в оснащении рабочих мест, несовершенстве ручного инструмента, приспособлений, нестандартного оборудования.

Наглец сказал о диком (в угоду хрущевской моде), перерасходе сборного железобетона: совершенно ненужные полуметровые в сечениях колонны уродовали интерьеры кирпичных двухэтажных бытовок на Тяжмаше, их же ломали, влача по сельским дорогам к подшефному хозяству.

 – Давно пора браться за море самодеятельности… Много чего надо сделать, прежде, чем красить, – с апломбом заключил он. – Надо создавать краевой совет по технической эстетике, обмениваться опытом. Иначе придем к показухе.

Возвращаясь на место, наш дизайнер ловил одобрительные взгляды и тихие возгласы. Люди заговорили смелее. Специалистов не прибавлялось. Решал нередко завхоз. Красили мрачными, а то и «ядовитыми» синими и зелеными красками, белила были в дефиците. Стенды, кумачовые лозунги висели годами, ими были перегружены территории, заборы. Получалось, что администрация и партработники – люди часто с плохим вкусом, опошляют компанию партии.

М-да, не в цвет получилось… Крытая лаком картина, которую надеялись увидеть в крайкоме, пошла кракелюрами. Чигирь сидел мрачнее полярной ночи, подсевший к нему Хукас что-то горячо объяснял. Наконец список выступавших был исчерпан.

– Ну, я не знаю, почему товарищи уклонились от заданной темы, – с неудовольствием резюмировал Чигирь, – выступления надо согласовывать (он покосился в сторону инструктора, пауза затягивалась). И, все-таки, было сказано много ценного. Партия нас учит прислушиваться к мнению снизу… Будут сделаны надлежащие выводы.

– Ну, ты все одеяло на себя утянул, – зависть у Романюка мешалась с досадой, – с одной стороны, завод, конечно, выглядит. С другой – Хукас в штопоре… что теперь Шатохин скажет. Тут его человек сидит. – Вы же слышали – мнение снизу надо уважать. – Чигирь высоко, партком близко. – Ну да, страшнее Степаныча зверя нет. (Ох, отольется мне этот спич.) – Да он и разговаривать не будет, он мнение создаст. – Мне, главное, девушкам я понравился.



Ему нравилась Алла (опять Алла!) Курицына, крановщица. Высокая ростом, она не была писаной красавицей – мелкие черты круглого лица со слегка «припухшими» щеками, небезупречная кожа, глаза слегка навыкате, мелкие кудри темных волос, не блещущие формой, эмалью зубы (прямо сказать – довольно плохие, что было очень распространено в крае). Но она была безупречно сложена, женственна, была удивительно гармонична в движении, улыбка-а…

Он без нужды ходил по «ее» пролету, смотрел на ее кабину (и она поглядывала в проход), не мог притушить свой взгляд при встрече, «переводить» его в слова не было необходимости. Она охотно заговорила с ним в столовой, когда он оказался рядом (подгадал), держалась естественно. Потом он стал поджидать ее у проходной, провожать ее, это было почти по пути. Завод уже говорил о их «отношениях».

– Почему ты одна, Аллочка, – спросил он, – такие девушки дожны быть нарасхват. – …Был, конечно. Все шло к свадьбе. А я взялась учить сменщицу… Та рванула кран... Я с площадки упала, шесть метров высоты. Перелом костей таза… Возможны осложнения при родах, бездетность. Долго лежала. Гадать и ждать он не захотел, оставил без всяких объяснений. – Ну, урод… Бросить в это время. – Понять можно… Я строго держалась, а тут еще неизвестно сколько ждать. – Но это же ты! – На меня так повлияло, теперь всех отшиваю… – Спасибо, Аллочка. Я так понимаю, что попал в исключение. – …А ты бы ждал? – Ты спрашиваешь! А ты бы пошла за меня замуж?

 Едва слышно она сказала «да». Он схватил ее за руки (было морозно, они стояли в подъезде какого-то дома), прижался щекой к ее щеке, но целовать не стал – это казалось ему безответственным обещанием. Он мог его не выполнить, а обманывать ее он не хотел.

– Дома у меня крик, хоть беги, – признался он, – там я – никто. Здесь еще кто-то… – Доходили хорошие слова. – Спасибо. Когда отучусь, кем буду… И квартира, проблема. Разведусь – новая очередь.. Куда тебя звать …все впервые в жизни. Прости… – Да это все понятно… Я не тороплю, я сама не знаю, что делать. Пошли, я отогрелась.

Они подошли к деревянному двухэтажному дому. – Вот здесь я живу, – она назвала номер квартиры, – отец у меня железнодорожник, правильный такой, но если захочешь, заходи, мама у меня замечательная. – Тоже в очереди (на квартиру) стоишь? – Ну да. Ради нее на завод после школы отправили. Не знала, куда пойти учиться… Всех увлечений – рисовала немного, для себя.

Он думал о ней постоянно. Он хотел видеть ее каждый день, но через неделю она выходила во вторую смену. Он не выдержал, в воскресенье, идя в библиотеку, завернул к зеленому дому, поднялся по истертым деревянным ступеням и нажал кнопку звонка. Ему открыл высокий поседевший мужчина, очень похожий на свою дочь. Он с неприязнью уставился на молодого человека.

– Можно ли видеть Аллочку? – …Да, – буркнул отец. Она вышла улыбаясь, поздоровалась, пригласила сесть, отец уселся в отдалении. Представлять гостей здесь, видимо, было не принято, равно как и проявлять тактичность. Или о нем уже знали и знать не хотели. Тем приятнее было сидеть, переводя время от времени пристальный взгяд на правильного пролетария.

– Я подумал о твоей работе, – сказал он, – рано или поздно я буду создавать группу, а потом дизайнерский отдел. Уже сейчас нужен человек на текстовое оформление пультов управления. – Я не справлюсь, – сказала она, помотав головой. – Научу, гарантирую. Работа большая, ручная, но не хитрая. (Не выдержав очередной пристальный взгляд, отец поднялся и вышел; надо же, пробормотала девушка.) – А что с образованием? – К нам, в Академию, на заочный. Дорожку я протоптал, помогу по всем пунктам. Такая девушка, как ты не может не иметь отношения к искусству. – Я не смогу… – Алла, ну что это за разговор? Скажи, что не нравится и все. – Да нет, почему, я просто не знаю…. – Я хочу тебе помочь, делом. – Спасибо, Женя, я подумаю… Я сначала решила, что ты приступил к решительным действиям… – добавила она шепотом. – Это они и есть. – Да?! Отец против! – Почему? – Ну-у…

Он ушел, досадуя: бурно растущая «фирма», она, заводская красавица №1, получает солидные предложения, родители считают варианты. А он просчитался.

Молодые копировщицы, клеркши, конструкторши – явно ищущие мужа, одевались нарядно, не упускали случая пройтись по залу на высоких шпильках, как по подиуму. Рита Алексеева, красавица №2, из бюро Трубицына, устав ждать, сама вызвала его на разговор. И была немало удивлена, когда он стал выспрашивать ее об изобретениях и рацпредложениях. Как, неужели это ее не интересует?



Видимые последствия конференции по интерьеру стали отчетливо наблюдаться: Романюк все не мог пережить успех нашего Дизайнера, статью в газете, где-то ходил, плел какие-то сети; “высовываешься!” – можно было прочесть на его лице.

Крах грозил стать затяжным. Это также было хорошо видно по лицам новых, появившихся на заводе знакомых. Они все зависят от слухов? От Шатохина? Женичка тревожился, но рассудил, что за выступление его не уволят. Что же они говорят, в конце концов? Про Аллу, разумеется… А еще?

Чувствуя зажатость собседника, он особенно благожелательно интересовался его работой и общественными делами, квартирным вопросом, артериальным давлением, анализами крови и мочи... Было интересно наблюдать, как мнущийся собеседник удивляется интересу Женички, постепенно выпрямляется, начинает вести себя более или менее естественно... Сам он находил успокоение в работе.

Разросшееся бюро Романюка перевели в одно из помещений главного корпуса. Наш эстет сам себе назначил большой проект. Дефибрер – машина для истирания деревянных чурок на волокно – была с трехэтажный дом. Скругленные корпуса двух редукторов, тянущих цепи подачи, напоминали Дилетанту, естественно, женскую грудь с сосками, в то время как шахта для балансов выглядела грубой пародией на шею.

Он попытался согласовать формы; большой планшет висел на стене. Можно было, конечно, этим и удовлетвориться. Но раздражение нарастало… Все это виделось полумерами. Вообще что-то глубоко архаичное было в грандиозных окорочных барабанах, чудовищных, тянущихся на сотни метров, комплексах, машинах, во всей этой “бумажной” технологии, требовавшей сотни тонн металла, реки воды, огромных энергозатрат…

Вернувшись однажды с “коллегами” из бухгалтерии, Женичка застал в помещении группу мужчин. Романюк, как всегда, был в бегах. – Где вы шляетесь в рабочее время? – напустился почему-то на Женичку один из них. – Деньги в кассе получали, – оправдался дизайнер... – Ну, и за что вы получаете деньги? – приготовился к реваншу собеседник. – Покажите вашу работу.

Дилетант, используя все свое красноречие, познакомил группу товарищей с проектами интерьеров, оформления территории. Оппонент несколько оттаял, он обошел мастерскую.

– А это еще что? – воззрился он на планшет, – никогда таких дефибреров не видел. – А где вы взяли критерий такой – видел, не видел? – удивился Женичка; сопровождающие лица озабоченно молчали. – Если жить по нему, машину до сих пор бы крутило водяное колесо. Или, пуще того, папирусом пользовались бы. Уверен, вы много чего не видели.

Оппонент озадаченно покрутил головой, призывая в свидетели сопровождающих: – Вот так, впервые напоролся. Весь главный корпус слушает, а в какой-то лаборатории…

Только теперь эстет сообразил, что перед ним новый директор завода Архипцев, который сменил Чичагова, переведенного с повышением в Москву; ему стало жарко, в это время кабинет тихо вкрался Романюк.

– Конструкторам показывали? – Нет. – Почему? – Да все это парикмахерские дела. Технология изжила себя, ее надо менять в принципе. Использовать, например, электрогидравлический удар для получения (древесной) массы. Японцы уже пробуют химию тонких пленок. – Вы-то откуда знаете? – Читать умею… Скоро будут обходиться без этих монстров. Можем отстать. – Ну-ну, не оставляйте завод без работы. Пленками пусть НИИ занимаются. Если им министерство разрешит.

Архипцев выглянул в окно: – Этот «шанхай» (времянки строителей, занимавшие три гектара) пора убирать. Здесь разобьем зеленую зону. Справитесь с планировкой? – Лучше бы пригласить архитектора. Такой специалист в лаборатории нужен, все время у строителей возникают вопросы. – Запросите единицу, я подпишу. А с дефибрером идите к конструкторам, скажите – я рекомендовал к воплощению. Успехов.

– Николай Васильевич, вот начальник лаборатории, – указал сопровождающий на жавшегося к стенке Романюка. – Да? – удивился тот, не вынимая рук из карманов пальто. – Пошли дальше.

Донельзя огорченный Романюк нашел в себе силы признать: – Прикрыл, спасибо. – Не за что… Я был готов, годовой отчет написал. Дома посидел. Дольский грозился публично заслушать нашу тихую обитель. Не на пальцах же ему рассказывать. Вот тут расчет экономической эффективности. – Ух ты, ты даешь… – Три дня осталось, вам не сделать. Стараюсь, скоро опять заселение дома. Может словечко хорошее замолвите, а то слышу с разных концов про себя – “самозванец”. Откуда это идет, не знаете? – Да… нет. Это не про тебя…



– Буду рожать, – обрадовала его Ирина. – То развод, то… Ты опять все решаешь без меня. Могли бы и подождать. – Я так решила! – Почему?! – Не хочу аборт! – Я что ли хочу? Кто из нас медик?! – Ты виноват! – Эта чертова резина! В одном цехе делают, в другом прокалывют! Я уже не могу на нее смотреть! Сколько раз говорил… – Все! Хватит разговоров! Я решила!

 Раф занимал в его жизни немного места, воспитывал он его в основном, «физически» – делал массаж, разные упражнения. Особенно любил ребенок «летать» – отец подбрасывал его в возух и ловил. Раф рос крепким, выносливым, здоровым, но и хулиганистым. Мог обидеть сверстника на улице. Ирина требовала, чтобы отец наказывал сына и тяжелая рука приходила в движение часто. Когда Дилетант понял, что они оба вымещают свое недовольство на сыне, с ним управляться было уже довольно трудно.

 Второй ребенок все резко усложнял. Наполеоновские планы (писать и печататься) снова летели кувырком. И это его злило больше всего.

Ирина снова притихла, меньше его цепляла. – Да пойми ты, – сказала как-то она, – нас будет пятеро, а это – другая очередь.

Он и сам об этом подумывал. С рождением ребенка уходила проклятая санитарная норма, и можно было расчитывать на трехкомнатную квартиру, охотников до которой было сравнительно немного (она считалась дорогой в оплате да и в обстановке).

Денег он приносил довольно много, потому что в бюро тянулись заказчики со стороны, и при любом удобном случае, на работе и дома, эстеты проектировали интерьеры и стенды, гнали всякую оформиловку потоком. Романюк на все закрывал глаза, поскольку ему всегда «ставили». Женичка и вовсе нащупал свою жилу – товарные знаки. Ему нравилось переводить специфику предприятия, его продукции в некий емкий символ.

Кроме того, его постоянно просили прочесть лекцию о дизайне – интерес к технической эстетике был удивительным. В фотолаборатории нашему многостаночнику изготовили серию планшетов, которыми он иллюстрировал свою схему жанров дизайна. Постоянно приходилось ездить – даже в районы. Всем было грех жаловаться: система-то ничего, деньжат накосить можно.

В начале октября было очень тепло. И у него снова родился сын. По настоянию отца назвали Рудольфом (фамилия у меня лошадиная, так что все имена детей будут на одну букву). Женичка просто влюбился в него, и дело было не только в том, что светловолосый и голубоглазый ребенок был красив. Скорее всего, пришла пора испытать отцовские чувства.

Как ни ревновал Раф родителей к братику, а Рудю наш родитель просто не выпускал из рук. Что-то от этих чувств перепадало и его маме, которая, тем не менее, вскоре перешла к обычному сварливо-уничижительному тону. Отец как мог берег сына от скандалов, уносил его на улицу.

Сын рос спокойным, даже несколько вялым, он тихо игрался на ковре, пока родитель, как обычно, смотрел телевизор «через» толстый журнал или делал выписки из очередной монографии. Лежа с книгой на диване, отец укладыва сына на своем торсе, и тот, убаюканный ударами сердца, засыпал. Он мог заснуть и на плоском нагретом солнцем валуне, угнездившимся перед домом.

 Надвигалось Распределение. Списки очередников, которые держали всех в положении едва ли не рабов, и которые готовились в профкоме (но «с участием парткома и администрации»), были тайной за семью печатями. Однако знакомый «член» сообщил, что сомнения относительно Малинина существуют, и подогреваются. Кроме того, было решено, что год – это слишком мало, кандидатура пусть поработает, проявит себя. Трехкомнатные квартиры даже стали навязывать тем, кто на них не покушался.

– Иди и требуй, – снова стала «посылать» его жена, – почему Трубицыну дают, а тебе нет? – Не хочу обострять, – отказался Женичка, – ситуация мутная, а дома сдаются постоянно. Надо придумать бронебойный вариант. И, потом, очень много «левой» работы. Можно потерять хорошие деньги. – Иди, я сказала! – Иди сама! Посади ребенка на стол председателю! (Так действительно делали многие женщины; помогало.) Тебе сойдет! – Сам иди! – Не буду я доказывать, что я хороший! И, еще, мне нужен полигон!



Дел было много, времени – мало. Север становился все более популярным, сюда устремлялись различные экспедиции. Летом в городе состоялась всесоюзная конференция, посвященная деревянному зодчеству. Народу набралось много, доклады специалистов следовали один за другим.

Что-то не хватало ему в этих сообщениях. Некоей главной мысли… Внимательно слушали молодого и многообещающего филолога Баташова. Улучив момент, Женичка подошел к Брюковой, одному из устроителей собрания – она была уже известным искусствоведом, много печаталась.

– Виктория Ивановна, хотел бы заняться погостами. Вот, к примеру… – А почему вы вдруг решили? – Она нахмурила черные брови на некрасивом лице, губы, оттененые усиками, скривились не без иронии. – Так живу здесь, поездил уже. – Вы местный? А то я смотрю... – Приезжий, но укореняюсь. – Да? Все сюда двинулись. Вы же не архитектор… То же самое с иконой, пишут о ней так лихо. – Дело не в моде. Мне кажется, что стало возможным говорить о национальной специфике русского искусства. Любой окраине посвящаются книги, а… – Вот так прямо? О сложнейшей проблеме? – А почему нет? Нельзя же все время замалчивать… – Обдумайте хорошенько. Тема эта ответственная, надо заслужить на нее право.

Озадаченный почти откровенной неприязнью, Женичка ушел. Внешность у него, конечно, не славянская, но и она ведь из шведского рода. Вот так, назначила себя в защитники народа, и без церемоний отодвигает возможных конкурентов. Зодчеством он все-таки займется, общением с живописцем наш студент был сыт…

Надо было писать курсовую работу. Женичка начал въедаться в историю города Р. К этому времени в архивах были найдены неизвестные карты 18 века, в том числе и петровского времени. Историк, их опубликоваший, как обычно случалось с его коллегами, разбирался в политике, немного в статистике, всего остального он не знал.

Касаний к теме в литературе оказалось довольно много. Выяснилось, что чешский теоретик Грушка считал центр Р. одним из лучших планировочных решений эпохи классицизма. Вымеряя размеры сооружений завода, Дилетант нашел, что здесь, в начале 18 века, крупнейший в мире металлургический центр и металлооперерабатывающий комбинат размещался в таких грандиозных цехах, какие стали строить лишь через столетие.

Было еще множество более мелких наблюдений, уточнений, все складывалось в довольно солидный текст, обильно оснащенный картами и фотографиями. Работа заняла месяц. Все это наш студиоз любовно оформил и отослал.

Было несколько странно, на сессию Женичку отпускали без возражений. Но, при каждом удобном случае, Романюк называл его искусствоведом. Ехидную, а то и уличающую интонацию к делу подшить было невозможно. Пусть отводит душу, решил наш герой, а мне учиться надо.

Курсовая работа была встречена неожиданно хорошо. На защите (руководитель Федоровец и рецензент Кунин) было сказано очень много теплых слов, в том числе и про профессиональный безупречный анализ, какого еще не было, и про лидера факультета, было даже неудобно все это слушать и ходить в знаменитостях.

Интересно было, что скажет Бортанев, декан факультета. Это был архитектор с неясным послужным списком (злые студенты именовали уличные туалеты Питера “бортановками”). Барственный в повадках декан, благожелательно взглянув на Дилетанта, собственноручно начертал на титуле «В методфонд».

К нашему лидеру за советом стали подходить многие, в том числе – филологи, историки, получавшие второе образование. А он испытывал неловкость: вся, вместе с курсовой работой, учеба заняли два месяца, он-то прекрасно знал, насколько отрывочны, непрочны его знания. Тем не менее он напускал на себя глубокомысленный вид, пытаясь разобразать в проблемах, например, барочной украинской скульптуры. Вот здесь наш герой помочь не смог, и признался в том, что чувствует свою ущербность.

– Корявости, производственный жаргон лезет без удержу, ударения неправильно ставлю, – покаялся Женечка Олесе Безверхней, красивой, с польским гонором, блондинке-филологине с Украины, которая всегда была выше сессионных интрижек (конечно, хочется, признала она, но не могу переступить), – при всей застенчивости успешно произвожу впечатление наглого типа. – Что это на вас напало, – удивилась Олеся, – хотите меня поразить новой формой ухаживания? – …В общем, да. Глядите вскользь. Но если вдруг отступите от своего принципа… Сразу предупреждаю: бреюсь раз в неделю, и вообще малообразован. – Других-то я вообще не вижу, утешьтесь… А что до знаний, то все мы учимся по принципу «сдал–забыл», – отрезала она, – в голове все не удержать. Понадобится – вспомнишь или прочтешь. – Ну а стиль? Это же врожденное? – Стиль нужен тогда, когда есть, что сказать. А сказать вам есть что. Вот и шлифуйте. Но не ждите милостей... – Так что, никакой надежды? Не интеллигентен? – …Вон, Бережков, всех вроде уважает, с каждой уборщицей раскланивается. Приторно получается. А вы ведете себя точно по ситуации. …Что и требуется. Но вы, Женя, ленитесь изменить жизнь. Вам по течению легче плыть. Напору мало. – Ох, правда, Олеся. – Кроме того, вы не шляхтич. Не повезу я вас во Львов, слишком много для вас проблем.

С Бережковым Женичка разругался. Вечером они втроем бродили по центру города, в рассуждении где-нибудь посидеть, пообщаться. Приткнулись к одной очереди, потом к другой. Все двигалось крайне медленно. Встали в третью «змею». Прошло полчаса.

– Даже в таком городе посидеть негде, – прошипел со злостью Дилетант. – Что за система… Отдаем деньги, только возьмите. Нет, стой, мучайся… – Пошли отсюда, – заторопился Олег. – Давай уж достоим, – вступил в разговор недовольный Юлька, – уже близко. – Что останется до десяти? Не успеем заказать, закроют. Нет, пошли, – стал настаивать Бережной.

Женичку уговаривать было не надо. – Ты знаешь, почему я вас увел? – на ходу спросил Олег. – ? – Ты скрипел, а нас иностранцы слушали. Что они подумают? – Ну и что? Им, что, я Америку открыл? Для них это такое же безобразие, как и для нас. Есть спрос на услуги – развивайся. Так нет. Или работали бы до 12, до двух ночи. – Они могут возмущаться, а ты – нет. – Это почему? – И так диссидентов много, не хватало еще из-за мороженого... Да мало ли кто в очереди стоит. Возьмет тебя на заметку. – Юлька, ты-то чего молчишь? Это же сплошное лицемерие. Интуристы воспринимают нас как стадо баранов, готовых терпеть унижение. – Олег в чем-то прав. – Вам, столичные ребята, не приходилось продукты возить за тысячу километров. Да и в магазинах народу поменьше. А мы, провинциалы, каждый день это дерьмо хлебаем. Поперек горла уже. Мясо, колбасу лови. Рыба где лежала и сколько, можно только догадываться. К нам крабововые консервы завезли один раз, чтобы денежная реформа не казалась страшной. Или с перепугу. Так я их посылками в Тбилиси отправлял. Это ж какой маршрут, подумать только. А теперь белый хлеб по справкам покупаем.

Молча коллеги вернулись в общежитие Академии на Третьей линии, где этой весной им удалось устроиться. В небольших комнатах поселяли и по шесть человек. Поспели к вечерней дискуссии, обмену «сексаульным» опытом. Кто-то принес шведский порнографический журнал – от него голова шла кругом. (Господи, что у них остается для следующего номера, ошеломленно подумал наш озабоченный.) По кругу и шли разговоры. Можно было только догадываться, который раз пересказывается эпизод, сколько в нем правды, а сколько фантазии… На искусство переходили с трудом.

Первое время основное население общаги, студенты творческих факультетов не очень привечали теоретиков. Помогли, как ни странно, жесткие оценки Дилетанта – студенческих работ, да и вещей профессуры, мэтров соцреализма. Тут уж будущие графики и живописцы сами добавляли...

Сближению способствовали скромные, на «сухоньком», попойки и танцевальные вечера в низеньком, с арочными сводами, фойе. Иногда играл вполне приличный джаз, реже – пожилая пианистка из «бывших».

– Вы не играете на фортепиано? – поинтересовалась она у Женички. – Напрасно, молодой человек. Мне это очень помогало в пубертатный период. Гляжу я на вас, босоту. Воспитание бы вам, языки… Неплохо могло бы получиться…

На танцы стекались студентки, и другие, откуда ни возьмись, очень стильные девицы. Однако парням доставалось немного, поскольку сливки снимало чернокожее население общаги. В Академии училось несколько князьков или принцев из африканских стран. Подготовлены они были гораздо хуже наших ребят, а времени у преподавателей забирали много.

Иной раз они рассказывали о своих родителях и пастушьих племенах. Но это были очень богатые по советским меркам люди. Проблемы ухаживания для них не существовало, сложилось стойкое впечатление, что они могли «купить» любую девушку – как она не задавалась, а немудреные подарки, привозные вещи делали свое ошеломляющее дело. Представление Дилетанта о девичьей чести стремительно расшатывалось.

… – Нам ничего не остается, – вещал со своей койки одаренный график и большой ходок Валюков, – виданное ли дело, приходится искать где угодно, только не в родных стенах. – Развелось негативов, – поддержал его Бережков, – кирпичу упасть негде (это был парафраз еврейского анекдота)…

Вот тебе и правильный Олег. По представлениям Женички о таких девушках сожалеть не стоило. Жалобы мужчин на невнимательность или продажность женщин вообще не имеют права на существование. (Если б молодость знала…)

На другой день в Ленинград приехала Ирина, и наш женатик исчез из общаги на три дня. Ночевали у ее сестры, Марии Федоровны, гуляли по магазинам. Отправив жену домой, Женичка вернулся в общагу.

– Ты где был, – напустился на него Олег, – никого не предупредил. – А что за проблемы? – удивился Женичка. – Мы решили, что ты обиделся и съехал. – У нас разные мнения, но жилплощадь дороже. – Ты считаешь себя правым? – Европейцев боишься, негров ненавидишь, все за их спиной. Две морали, Олег. – Как они к нам, так и мы. – Ненавидеть можно конкретного человека. Хотя… Стоит ли этим заниматься?.. И не надо любить народы. Даже евреев.



Среди «своих» студентов были любопытные личности. Один из них, Зиновий Горас (лучше просто Гор, пояснил он), учился играючи, обещал вырасти в талантливого художника.

– И что я буду с этого образования иметь? – имитируя «одесский» манер, сказал он, – расписывать декорации в провинциальном театре за 140 рублей? Все что меня здесь ждет – не для белого человека. (Атлетически сложенный спортсмен, любимец девушек, позднее ухитрился сбежать за границу, ходили слухи – на гребной лодке.)

Даня Бимбад (будущий социолог, редактор журнала), окончил художественное училище. Он не только учился на искусствоведческом, но одновременно поступил на философский факультет университета. За это платил большую цену: симпатичный, хотя и невысокий парень пьянки, танцы, женщин игнорировал: – Не до них. В нашей стране чтобы хорошо жить и чего-то добиться, надо сразу делать несколько дел. – Ты знаешь, я на это интуитивно набрел… Но разве это жизнь, Даня? – Я воздерживаюсь (он имитировал голосование), всячески.

Училище закончил и Саша Квитко – некрасивый, лысоватый и пучеглазый. – Пушкин на меня похож, вы не находите? – спросил он «летчиков». – Он тоже страшный был, я думаю у него в роду евреи были.

Саша женщин брал, как он уверял, гипнозом и даром ясновидения. Счастливчик обладал разносторонними знаниями, чудовищным апломбом. Бывал в Академии изредка, когда он учился, было непонятно. Обычно он выбирал кого-то в слушатели и подолгу прогуливался с ним, рассказывая о своих открытиях. Сферическая модель для теории стилей, которую он сочинил и по секрету показал, успокоила нашего студиоза: – А вот ось времени ты забыл. Я другую систему обдумываю. Хорошо тебе, знаешь свою судьбу, – позавидовал Дилетант. – Себе трудно предсказывать, и неинтересно… Не смогу я ничего написать – в мою теорию соцреализм не укладывается. – Что она есть для истории? Нашел причину. Тьфу. – Не уверен, что мне нужен этот факультет. – Так что же дальше? – В бухгалтера, у них будущее… (Как точно оказалось.) Дай образец своего почерка, – попросил он Женичку. Тот вытащил записную книжку. – Так… С интеллектом отлично. Вообще талантлив… Но двигаться к успеху. будешь медленно, трудно, не обязательно с деньгами, известность узкая... – После этого он решительно потерял интерес к Женичке.

Михаил Бернштейн, высокий, плотный, с лбом, низко и густо заросшим волосом, сын полковника из Махачкалы, был прописан где-то на 101-ом километре, но комнату снимал в городе. Был, как говорили, психически «не совсем». Внешне это проявлялось разве в том, что «женщину он никогда не хотел абстрактно» – в соображениях Дилетанта это снимало большую часть жизнесмысленных проблем.

Он был фантастически начитан и обладал феноменальной памятью. Как-то Миша выяснил, Женичка – единственный на факультете, кто читал в «Иностранной литературе» серию статей о проблеме остранения. Поэтому он несколько снисходил к провинциалу.

Хороших знакомых образовалось много, из самых разных мест. Выделялась группа крымчан – а среди них Игорь Шполянский и Георгий Воробьев. Последний был не только отчаянным оформителем (в одиночку брался за крупные монументальные работы), но воплощал мечту Дилетанта – числясь на заочном искусствоведческом факультете, посещал живописную мастерскую, писал пейзажи.

Дискуссионный клуб продожал функционировать на ступенях, спускающихся к Неве. – Слыхали, как теперь Академию художеств СССР называют? – поинтересовался Пилипенко с дневного отделения. – Ну, вы отстали. Серовник.

Клуб долго держался за животы. Владимир Серов, автор картин-иллюстраций к «Краткому курсу истории КПСС», подвиг в свое время Хрущева на гонения «формалистов». – Ну, ладно, прорвался в президенты Академии, – продолжал повествовать лысоватый блондин Валера, с лица которого не сходила тонкая улыбка всезнающего гуру, – так ему понадобилось стать доктором наук. – Где монография? – возмутился Женичка. – У него же одни газетные статьи, – добавил Юлька, – мы де кровь мешками проливали, мы не позволим... – Во-во. А наша профессура ручки вверх. – Неужто защитился? – Куда б они делись… Ваши выручили. – То есть?! – Бергельсон, левачок, попросил слова. Он бы такое понес… Председатель его на трибуну и не пустил. А по положению все имеют право. В ВАКе за это уцепились, и не утвердили. Мастера, нашли причину. Видать, не все скурвились.

Клуб облегченно вздохнул. – А что с мемориалом в Сталинграде? – поинтересовался Олег. – Отец ездил, фотографии привозил, – сообщил Дилетант, – тако-о-е натворено… Голову (статуи) Матери тезка содрал у Рюда. Это не защитникам памятник, а Вучетичу. Нескончаемый бетон, оформительство, грубятина древнеегипетского масштаба. Нас попрекают тем, что мы живы… – Женька, ты снова… – зашипел Олег. – Так он, Вучетич, каждому генсеку говорит: это вам, дорогой наш… это вашему подвигу памятник, – открыл секрет Валера, – ну деньги и идут. – Курган ведь кровью пропитан, – тихо сказал Юлька, – как ее бетон не выдавил… – Все замолчали.

– Паша, ты ведь оттуда, скажи, – попросил Олег. – Был, был. Не поднимает душу, – признал маленький Полищук, – рядом с пальцем ноги этой женщины чувствуешь себя пигмеем. Или еще хуже. – Не поеду, – сказал Женичка, – женщины не такие.

Отсюда разговор соскользнул на вечную тему… Розовый гранит нагревался за день, они купались в вечернем мареве… Бесконечные споры о реализме и авангарде, в которых мысль, все еще обремененная догмами и иллюзиями, беспомощно путалась и никла… чтобы через минуту воспрянуть и решить очередную мировую проблему. Опытные сфинксы хранили молчание...



Времени хватало не только на дискуссии. Интерес Женички к русоволосой провинциалке Маше был вполне примитивным – она обладала очень «манкой» фигурой. Одажды наш герой решился перейти от «переглядок» к делу, и сел в трамвай вместе с нею. Ехали так долго, что он смог собраться с силами и извинившись, наконец подсел к девушке.

Та нисколько не удивилась: – Я смотрю, увязался провожать, и двадцать минут глядит в окно. На Финляндский вокзал еду. – После оживленного трепа, она на выходе сообщила: – Мужа встречаю (наш ухажер поразился прозаичности, с которым эти слова были сказаны), он военный, на электричке должен подъехать. Подожди, пожалуйста, где-нибудь поблизости, я скоро освобожусь. – Она стала у стены; здесь стояло еще несколько женщин. Дилетант, чертыхнувшись, стал курсировать поблизости.

Через некоторое время к нему подошел сомнительного вида и явной озабоченности мужик: – Твоя сколько стоит? – Ты о чем? – Ну, ты пасешь шалаву? (Он указал пальцем на Машу.) – Да нет, она просто так стоит. – Мужик посмотрел на Женичку, как на нездорового головой, и отошел, покачав головой.

Через несколько минут подошел еще один, с тем же вопросом. Женичка разочаровал и его. После третьего предложения он попросил Машу покинуть пост, объяснив ситуацию: – За тебя уже четвертак дают. – Да мы уговорились, что я здесь буду его ждать. Иначе он меня не найдет. – Ну, я-то не в курсе, а ты неужели не знала, что здесь биржа? – Выходит, так.

Спрос рос, но муж так и не появлялся. Ситуация для потребителей стала проясняться: – Ты что, сука, цену нагоняешь? – зашипел один из наиболее ретивых. – Не мылься, фраер, эта шмара не про тебя. – Дурилку тут поставил? – Вроде того. – Ты смотри, падла, нашел, где дела крутить. А перо в бок не хочешь? – Ты сам буркалы побереги. – Ну, змей, он еще и макуху давит…

Муж возник из толчеи, Маша просигналила Женичке глазами. Вокруг Дилетанта уже закладывали круги личности с совершенно определенными намерениями. Сделав безразличное лицо, он стал потихоньку сдвигаться в сторону трамвая. Дождавшись, когда сцепка наберет скорость, наш фраер, разбежавшись, прыгнул на подножку громыхающего вагона. Личности не ожидали встретить в Питере тбилисский аттракцион и проводили состав злыми глазами. Только теперь Женичка перевел дух…

Маша пропала на несколько дней. Зато проявила интерес Снежана Маклина из Кишинева. Чрезвычайно сексапильная, он была еще и умна. Окончила музыкальное училище, была женой известного режиссера и сбежала от его загулов: – Возвращаться в эту дикую провинцию не хочу. Москву мне не потянуть, а Питер в самый раз. Был бы ты местный, мы бы составили отличную пару.

Она поступила на музыковедческий факультет в консерваторию и, между прочим, сдавала экзамены в Академии. – Приходи в консу (консерваторию), будет интересная лекция Грубера о соотношении ожидаемого и неожиданного в произведении искусства. – Да боюсь я... Это ж музыка, не то, что наши сермяжные дела. – Зато троечка у тебя (из ткани) в рубчик. Хорошо смотришься… Пусть некоторые посоображают. Выручи.

 Наш доброволец добросовестно отсидел положенное время, вслушиваясь в музыкальные иллюстрации и пояснения, изображая доверительные отношения с девушкой и, заодно, понимание проблемы.

– Выводы-то никакие, – робея, пожаловался он Снежане в фойе. Вокруг крутились музыкальные юноши, разглядывая самозванца. – Ну, он только ставит проблему. – Если он ее правильно ставит, должен быть виден ответ. – А потом кто-то его уведет. – Независимо от свидетелей? – Еще как. – Ну и жизнь. Их нравы. – Волчьи законы, это точно. – Вот почему и хочется в науку, и боязно. – Никуда ты не денешься, я же вижу… А ты как бы определил соотношение? – Так, с разбегу? …Мне нравится золотое сечение. Оно универсально. Если хочешь, чисто интуитивно: в шедевре должно быть треть традиции, треть – индивидуальности, столько же – собственно новаторства. В ином случае художник либо попадает в ремесло, либо – в оригиналы любой ценой. – Ну, ты даешь… Можешь мысль подарить? – Конечно. Проблема в другом. Количественных оценок в искусстве никогда не будет, все эти экспертные замеры – чепуха. Так что догадка моя немного стоит.

Конечно, Снежана была очень занята. Было еще несколько встреч с нею, в кафе, на выставках. Она держалась очень мило, но ей ведь был нужен Ленинград. Дилетант допускал, что его используют втемную. Не без грусти расстались.

Сдав сессию, отбыв срок на лекциях, Женичка уехал в отпуск, в Тбилиси. Родители выглядели хорошо, но были очень озабочены дочерью – ее ухажер (как и все предыдущие) им не нравился: киногероем не выглядит. Сколько сестре в девках ходить, а ведь в парне чувствовалась порядочность.

– Виктор, – решился Женичка, – я живу далеко, не могу часто ездить. Давайте, женитесь. – Твоего слова мне нехватало, – поднял глаза Виктор, – неделю на подготовку… – Спасио, братик, – шепнула сестра.

И его родители, потомки ссыльных поляков, были не в восторге, но… В скромной квартирке собрались все родственники, знакомые. Гуляли хорошо, Бичико напился вусмерть, тетя Софа ругалась.

У Дилетанта было еще планов громадье – он разыскал остов американского зонта-автомата, он уже видел себя с ним, в котелке и реглане, ошеломленных горожан. Он им покажет лондонский стиль… Он обошел тбилисских умельцев, ютившихся в крохотных мастерских в районе главного базара. Один из мастеров брался натянуть ткань, но сроки...

Пришлось лететь через Ленинград. Наш англоман позвонил на завод галантереи, нашел специалиста, объяснил, что это семейная реликвия, что, по его представлениям, автоматические зонты-трости скоро войдут в моду. Частные заказы мы не исполняем, объснили ему, но раз такое дело, приезжайте.

Женщина-мастер с интересом повертела чудо техники в руках: надо же, 1917 год. Какие люди! Одни изобрели, другие пронесли через голод, войну, эвакуацию… На следующий день заказчика встречал главный инженер. Он поблагодарил Дилетанта за интересную идею, сказал, что зонт заэскизировали, и что со временем они надеются наладить выпуск такой продукции (так и не сумели). Заплатив мастеру шесть рублей, и получив в руки крытую сатином исправно действующую вещь, Женичка был счастлив. Нашему Пижману (пижону) оставалось дождаться дождей. И почему он их любит?



На «Тяжмаше» все шло своим чередом. Чумина сманили в литейный корпус на хорошие деньги. Нервный, нетерпеливый Расторгуев, увидев, что очередь на жилье замедлила ход, и зарплата сравнительно невелика, завербовался на Сахалин.

На их места Женичка уговорил перейти техников-архитекторов из «Сельхозпроекта» – сначала Артема Латышева, а затем и Алика Буткевича. Они знали больше, чем оформители «ненаглядки», у них была проектная культура.

Все бы ничего, но снова стали доходить слухи, что Шатохин во всю треплет имя Малинина, его явно выживали. – Теперь это называется кадровая политика, – поделился хорошо информированный тестем Слуцкий, – слишком много нашего брата. – Борис, а сколько одесситов? Укоренились, прямо удивительно… – Ведь днюют и ночуют, здоровьем расплачиваются. Нет, чтобы спасибо сказать. – Вот именно, в главные лезут. – Отодвинуть, задвинуть. И Шатохин здесь главный, нашел дело по плечу. А против тебя сам знаешь, кто настраивает. Не вытянуть тебе.

Что будет с квартирой? Без нее не жить. Он провел полночи без сна, его колотило от ненависти. Как он не избегал… Кто-то, из черт знает каких соображений, решает, кем тебе быть и как жить… Вымещают свои комплексы… Утром он решил идти в партком.

Плана особого не было, надо было добиться ясности. Женичка прихватил с собой три издания. Партайгеноссе, довольный жизнью, царствовал явно без дела, на клубных стульях по стенкам тихо сидели несколько посетителей. Никто не подал знака, наш импровизатор приблизился к столоначальнику.

– Могу я обратиться к вам по личному вопросу? – на всякий случай поинтересовался он. – Почему бы нет? – покровительственно вопросил Сам, предвкушая униженные просьбы. Круглое плотное лицо с маленькими глазками улыбалось, серые волосы стояли ежиком. – Виктор Степанович, право неловко об этом говорить… но мне уже не раз доводили прозвища, которые вы мне даете. Самозванец, искусствовед, стиляга. Ну и другие нехорошие слова, которые нельзя произносить. Это правда?

Хамло было потрясено. Оно привыкло давать оценки, развешивать ярлыки, которые переживались втихую и под грузом которых люди, бывало, ломались. Никому в голову не приходило выяснять при свидетелях отношения.

– Кто тебе сказал?! – почти завопил он, выдавая себя, и с опозданием соображая на этот счет. – Какое это имеет значение? – обрадовался Женичка. – Неоднократно говорили. Если нет, то я привожу свидетеля (он блефовал). Если да, то почему? – Да зачем тебе это?!! – Ну как же, Виктор Степанович, мне, как и любому заводчанину, очень дорого мнение секретаря парткома.

Губы Самого что-то жевали и прыгали. Пауза затягивалась… – Ты понимаешь, может быть, я что-то похожее говорил, – начал мямлить он, при этом лихорадочно просчитывая варианты. Врагов у него хватало, не исключено, что под дверью стоит один или несколько человек, скандал с последствиями обеспечен, куда он пойдет с этого теплого места?

– Понимаете ли, Виктор Степанович, принят я на работу через отдел кадров, с резолюциями Романюка и Дольского. Вы, конечно, поинтересовались мнениями людей, с которыми я работаю – в том числе конструкторов, технологов. Они подтверждают, что я неплохой специалист, с образованием и соображением. С моими проектами знакомился Архипцев… – Кто тебе сказал? – снова заладил Шатохин, молчать он не умел и не мог. – Да какая разница? Имена могут быть названы, но гораздо выше. (Шатохин потупил глаза; вспухшие уши посетителей ловили все, как локаторы, хотя все смотрели в пол.) Самозванец у нас тот, кто не имея образования, занимает место начальника лаборатории, именует себя главным художником завода… Нет, вы послушайте, это ваш, кадровый вопрос, посмотрите программу его “университета” – специалист по стенгазетам. А ведь человеку доверено важнейшее дело наглядной агитации, над которым он постоянно иронизирует, анекдоты травит. (Шатохин сурово нахмурил брови: даже так?) Что касается стиляги. Вероятно, имеется в виду зимнее пальто на кокетке, которое я сам себе придумал, и зимняя шапка-финка. Или мой пресловутый зонт? Почему женщинам можно, а нам нельзя? Забрали власть, понимаешь. (Шатохин почти сочувствовал.) Модная штука, к тому же стреляет. …Ваше право ходить в галифе и в сапогах, у меня свои вкусы. Посмотрите этот журнал мод. Не прошло и сезона, кто-то нарисовал то же самое. (Шатохин строго покивал головой.) Теперь последний пункт. Вот брошюра Сунягина, кандидата наук, посвященная важнейшему мероприятию партии. Как вы догадываетесь, и это издание мимо идеологического отдела ЦК не прошло. Страница семнадцать. Читаем – техническая эстетика является искусствоведческой наукой. Посмотрите, тут подчеркнуто. (Шатохин только таращил глаза, ему можно было с равным успехом показывать клинопись. Пора отпустить вожжи.) Могу ли теперь я рассматривать ваши слова обо мне как шутку?

– Ну, в общем, можешь, – замямлил снова Шатохин, – мало ли как я в компании обмолвлюсь? – Мне хотелось, чтобы вы меня лучше знали. Ведь ваше мнение учитывается при решении многих вопросов. – Каких, например? (Сейчас заговорит о квартире, он уже мысленно потирал руки, свидетели подняли головы.) – …Я подумываю о вступлении в партию. (Партайгеноссе не ожидал удара ниже пояса.) А лицо ее на заводе – это ваше лицо. Не так ли? – Ну это не обязательно, – Шатохин явно не понял иронии, но был почти польщен: – Я рад за тебя, подавай заявление. – Я подумаю, в свете нашего разговора, Виктор Степанович, вступаешь один раз. – Конечно, конечно… Я не совсем понял, зачем ты приходил, – сделал хорошую мину при проваленной игре Сам. – Можно сказать, пообщаться. Разве не может простой специалист удостоиться беседы секретаря организации? Ведь ему нужно держать связь с массами. – Конечно, конечно, – Шатохин перевел дух, с одобрением покивал головой, но удержался от вставания и провожания посетителя к двери – чего Импровизон явно заслужил.

– Не ожидал от себя, откуда что взялось, – он изобразил сцену Слуцкому. – Красиво (и тут эстетика!) ты его сделал, старик, – недоверчиво глядя на нашего артиста, резюмировал тот, – целую проруху. Как оно теперь аукнется?

После этого разговоры умолкли, увял и Романюк. Вплоть до сессии Женичка работал спокойно. В Питере отыскалась сестра отца – очень на него похожая Ася. Она была замужем за Куперманом, маленьким альфрейщиком. Он воевал, побывал в плену, спасся, назвав себя караимом: оказывается, их фашисты не убивали. Их дочь, двоюродная сестра Софья (родственники как договорились) обликом напоминала византийскую принцессу. Жили они в Гривцовом переулке, в однокомнатной квартире, небогато.



Курсовую работу он написал по театральным зданиям города, спроектированным Саввой Бородовским, московским архитектором. Федорец, руководитель курсовой, оценил ее хорошо. Однако у Бортанева, рецензента, взыграло, видимо, ретивое.

– Жанр архитектурной критики очень ответственный, – заявил он, – следовало бы с большим уважением отнестись к проектам послевоенного периода. И как-то лихо вы оцениваете скульптурное оформление Коненкова, а он все-таки лауреат Государственной премии. Что касается Национального театра, то такое планировочное решение может быть. И пластическая бедность наверняка определяется трудностями финансирования.

Автор попытался оправдаться, но Бережной толкнул его в бок. Дилетант опомнился, поблагодарил руководителя и рецензента, и получил стандартную в таких случаях четверку.

– С Бортаневым я не могу спорить, он шеф моей кандидатской. Что собираетесь писать дальше? – тихо, не выходя из вечного минора, спросил его Федоровец; череп и костяк его лица были туго обтянуты кожей, общая худоба вызывала мысли о бренности всего сущего. – Право не знаю. Но не архитектуру. Как вы смотрите на проблемы эстетики? Читаю эту непрырывную свару, так и хочется вмешаться. – Это, конечно, неожиданно… и не моя тема, но можно попробовать.

Своими намерениями Женичка поделился с Мусей Гольдман, толстухой, преподавашей философию в Т-ском пединституте. – Ты знаешь, я тоже хотела бы… Пошли в университет, послушаем Каганского. – Что, так вот придем и сядем? – Он не возражает. Восходящая звезда. Память! Идеи! Москвичам придется потесниться…

 Самуил Моисеевич заметил чужих, но, действительно, ничего не сказал. Внешность его была вполне заурядной, одет был строго, говорил без бумаг, много, четко, девушки ему внимали восторженно. Он находил сходство между искусством и религией: времена действительно изменились. «Пара» сверкнула как фейерверк.

– Слушал бы кто-нибудь из парткома, – резюмировала Муся, – как тебе? – Нашим материалом не очень владеет, за счет цитат… Но всех на память... Кроме того… Религия основана на вере, параллель – не аргумент для науки. – Ты считаешь его подход узким? – Нормальные герои всегда идут в обход. Видела “Айболита-66”? Великий фильм… Эстетики должны оставить искусство в покое. – Ну, ты лихо даешь. Оригина-а-л. – И обратиться к остальной действительности. Пытался ему телепатировать. А он видит, что меня крутит, и нажимает… Мусенька, он мне кое-кого напомнил. Я, у себя, стал записным оратором по технической эстетике. Говорю с любого места, на любую тему. Аж самому противно… Надо бы заняться структурой, от яйца. И ему не мешало бы.

…После очередного экзамена Юлька потянул Дилетанта в спортзал, погонять в баскетбол вместе с “дневниками”. Разделись, вошли в игру. Заочник был в азарте: он уже и не помнил, когда брал в руки мяч. При очередном сильном прыжке он почувствовал боль в правом “ахилле”.

Не придав ей значения, он сделал еще один толчок, и только тут почувствовал, что стопа его болтается, неуправляемая. Героя прошиб холодный пот. Он проковылял к матам, уселся, в голове мутилось. Вызывай скорую, сказал он подбежавшему Юльке.

Дилетанта привезли в Военно-медицинскую академию, тут же, на Васильевском острове. Дежурный врач острожно прощупал заднюю часть голени: да, похоже разрыв сухожилии, нужна операция. Ногу согнули, заковали в гипс. Жди, болезный…

– Когда операция? У меня экзамены! – заволновался наш игрок. – Парень, забудь о сессии. У нас операции в плановом порядке (капитан «забыл» сказать, что каждый день промедления укорачивает ахилл на один сантиметр). Вот соберем стажеров и положим тебя на стол, поучимся на твоей ноге.

Дилетант был в отчаянии, учиться лишний год никак не хотелось. Он теребил врачей на обходах, ловил их в коридорах. Профессиональная совесть, видимо, заговорила, на третий день его повезли на операцию.

Он лежал вниз лицом, голень обкололи новокаином, сделали разрез. Вокруг стола собралась толпа молодых военных хирургов. – Полный разрыв, – провозгласил ведущий врач. – Ну, парень, фантастический толчок! Не могу поверить. – А мне от этого не легче! – проскрипел герой.

Хирург с большим усилием стал стягивать ахилл. При этом он не торопился, подробно комментируя каждый момент операции. Дилетант чувствовал, как натягиваются жесткие жилы, как их прокалывает игла, тянутся нити. Это тебе было нужно, придурок? Когда ты научишься беречься?

Скоро новокаин перестал действовать, боль нарастала, по лицу героя катился пот. Стажеры заглядывали ему в лицо, утешали, как могли: шьют уже, красиво получается. И тут эстетика, успел подумать Женичка между стонами. Наконец зазвенели инструменты, сброшенные в кювету; ногу снова загипсовали, и ею завладела боль.

 Ее умиряли таблетками, выдаваемыми по строгому счету. Первые две ночи Дилетант спал шесть часов. Действовали таблетки все слабее и слабее, но, наконец, успокоилась и боль. – Ну что, курс пропал, – поплакался Женичка Юльке. – Ты что, шлемазл, – удивился тот, – в таком виде я берусь сдать любой экзамен без подготовки.

На следующий день он принес учебники и бумагу для шпор, и наш страдалец-сиделец втянулся в привычный процесс. Еще через три дня он уговорил лечащего врача отпустить его. Юлька купил костыли и наш герой прихромал в Академию. Сокурсники встретили его с недоумением. Кто-то был доволен: лидеру явно не везло.

Аутсайдер бросился сдавать пропущеные экзамены. По архитектуре Англии Федорец, явно учитывая его состояние, натянул ему четверку. Другие преподаватели, если и ставили пятерку, то вполне заслуженную. На это раз лекции Женичка отсидел добросовестно. Намекнув Ирине в письме про несчастный случай, он явился в Р. Травма исключает измену, почему-то решила жена, и встретила его очень ласково. Но и он ее любил.



Еще три недели он ковылял в гипсе; наконец, опостылевший чехол сняли. Первые дни без костылей было никак нельзя, но вскоре герой начал ходить, хромая, опираясь на зонт. Он не только помогал передвигаться, укрывал от дождя, но, главное, обеспечивал элегантность каждый день. Выпросил, называется, у судьбы. К тому же имелась шляпа, собственноручно доведенная до котелка. Можно было вообразить себя эсквайром, буржуа, где-нибудь в Сити («происхождение» сказывалось).

– Господи, Малинин, что с тобой, – запричитала Вавулина, увидев его в центре города, – не зря я тебя видела во сне, с палочкой. – Сон в ногу… Ты знаешь Сима, все по делу, иначе скажут – стиляга... Вот, посмотри, какая машина. (Он нажал кнопку, купол, шурша, раскрылся.) Ты знаешь, что зонт – символ власти в древности? – Сима только ахнула: – Ну, ты вообще джентельмен… Или жрец? – Клёво, да? …С другой стороны, давно собираюсь заняться критикой. Как я буду делать старикам замечания? А так, с тростью, вроде посолиднее.

Местные выставки выглядели неровно. Интересно работал пейзажист Хуттунен, появлялись хорошие работы живописцев Поморова, Ниеми, скульптора Луккинена, других художников. О них вполне можно было писать в искусствоведческие журналы. Начинать было боязно… А что коллеги?

 Директор музея, Майя Гавриловна сделалась озабоченной: – Но выставки проходят у нас. – Поэтому я до сих пор и не лез в это дело. Но почему ваши сотрудники пишут так мало, только в газету, и в информативном плане? Конечно, пробиваться в журналы непросто… – Женя, вы должны войти в их положение. У них нет специального образования, много чисто музейных дел, экскурсии. Дайте им еще времени. – Хорошо. Тем более, что я собираюсь заняться эстетикой. – Вот-вот, почему бы вам полностью не посвятить себя этому делу? – Партия придает, оно конечно. Но художникам нужен предметный разговор. И если мы этим не займемся, придут другие. Вы знаете, что после зональной выставки в М. в наш город собиралась переехать Ананасова из К-ова? Мы все окажемся не удел.

Поповкина заверила Дилетанта, что она сей же час мобилизует своих научных сотрудников. Женичка ушел, несколько успокоенный: пусть они бьют тропу. Через два вернисажа выяснилось, что разговоры были пустыми, статьи пишут все те же журналисты. Он сидел за столом, вымучивал фразы, но мозги были заняты другим…

.

…Только бы решить квартирную проблему. Узнав, что власти не хотят оценивать состояние дома, где жил Дилетант, Буткевич только посмеялся: – Главное, чтоб мы захотели. А как на заводе распределяют городу все равно.

Он привез на «объект» знакомых из бюро технической инвентаризации. Обследовав строение, комиссия насчитала процент износа ровно на единицу больше аварийного норматива. – Даже не будем подписывать у начальника, – заверил Алик.

Бумага с подписями членов комиссии без звука была принята профкомом. После этого оставалось ждать первого распределения… В порядке взаимности Дилетант решил откликнуться на новый зов КПСС. Он был в обиде на «родную партию»: разуверившись во всесилии технической эстетики, она сделала ставку на научную организацию труда. О нем шуршали газеты, трещало радио, вопило телевидение, долдонили с трибун разной высоты. Хукас, который еще недавно поучал всех, как надо красить стены, теперь судил и рядил, где есть НОТ, и где его нет.

На заводе срочно организовали соответствующую группу. Ее на общественных началах возглавил Тимофей Леонидович Сохатых из лаборатории автоматики. Что-то показалось знакомым в его облике. Заговорив с ним по-грузински, Женичка узнал, что учился Тимофей в той самой тбилисской мужской четвертой школе, где хулиганил наш пионер. Земляк был на четыре года старше, окончил военный институт связи, и был комиссован по здоровью. Он был обстоятелен до занудности.

– Культуру производства будем поднимать. Хорошо, что ты пришел, дизайнер мне нужен. – Ты почему проект (центральной заводской) диспетчерской не принес? – Да тут все слаботочка… – Тимо, ну кто же врезает коммутатор в пульт по диагонали, – с ходу приступил к делу Дизайнер, – давай я порисую. – Вопрос уже решен. – Хочешь, чтобы над нами смеялись? Давай сделаем макет, увидишь. Магнитофонам можно лучше место найти… – Слушай, к начальству пойду я сам. – Это ради бога...

Выяснилось, что Сохатых любые вопросы брался решать сам, диспетчерская превращалась в выставку технического китча. (И тут нужен вкус!) Женичка не выдержал, пошел к Дольскому и добился, чтобы проект отдали ему на корректировку.

Сохатый сумел собрать довольно сильную команду. В нее входил умница технолог Дмитрий Бобыльский, Ефим Гефтер, энциклопедист машиностроения, Виктор Федоровский – остроумный конструктор и технолог (прекрасный рассказчик, совершенно неспособный слушать других); иногда помогали другие специалисты.

Группа работала в совсем ненаучном режиме «скорой помощи», развязывая постоянно выскакивающие проблемы – одну за другой – их на молодом предприятии становилось все больше. При этом Сохатых становился всего лишь распределителем заданий. Он никуда не торопился, растягивал работу как мог.

– Я колеблюсь вместе с линией партии, а ты меня подрываешь. На заводе надо все делать пусть не лучшим образом, но во время, – напомнил ему Женичка, – иначе могут поверить, что без нас можно обойтись.– Да мне наплевать. Компанию курирует обком. – Архипцев ждать не будет. Лучше ведь иметь союзника, чем врага. Наша бригада может закончиться. – Ну что ты (это было сказано с большой дозой снисходительности). НОТ – это навсегда, без нее нам не выжить… Поставит Архипцев начальником отдела, тогда буду работать. – Так ты же связист, а нужен управленец, экономист, технолог. – Обком важнее, он скажет – и все. – Ты не понимаешь, он с директором ссориться не будет. И нельзя, Тимо, вот так приспосабливать компанию к своей карьере. Я ведь делаю рекламу нашей работе. – Посмотрим… А если не нравится работать со мной, так и скажи. (Ну вот, опять с насеста спихивают.)

…Дилетант не удивился, когда его пригласили к главному конструктору завода. Якушев, сравнительно молодой темноволосый мужик, сидел в тесном кабинете; его огромный отдел не очень жаловали (четыреста человек; много ошибок, срывы сроков).

– Слышал о вашей работе по НОТу (вот он, ветер). В отделах говорят, что вы хорошо читаете чертежи, знаете технологию, многое подсказываете. Колпак скоростной сушки неплохо получился. – Сделаем макет – подадим на промышленный образец. С вашими ребятами я с удовольствием занимаюсь. Только перспективы не вижу. Машины – как динозавры, обречены на вымирание, закон природы. – Оно, конечно, так, инерция велика… Вот Сутин и проектирует свою установку, она должна заменить всю «мокрую» часть (машины)… Можно заниматься ТНП. Ну и реклама. Очень нужны проспекты на нашу продукцию, на запчасти. Одним словом, приглашаю. – Можно попробовать, Романюком я сыт по горло. Любая сплетница по сравнению с ним – немой от рождения. – Почему я и сплавил все ваше бюро в ОКС... Будете работать по своему плану, подчиняться – моему заму Левчину. Решения проспектов, упаковки будете показывать Архипцеву. Торопить не буду. Любые командировки через Слуцкого. В перспективе – бюро дизайна. – Я хотел бы для начала взять на пультовую графику человека. – Ставка техника устроит? Кто это? – Курицына из механо-сборочного. – Понятно… Берите.

Алла согласилась, через неделю состоялся ее перевод. На них понимающе оглядывались, но держались они по-деловому. – Что ты решила с учебой? – провожая девушку, спросил наш дизайнер. – …Нет, не в Академию. – А что так? – Ну, отец … И вообще, когда он узнал, что ты у меня начальник, начал ругаться. Говорит, что я роняю себя… и все такое. – Да чем я ему не нравлюсь-то? – Не хочу говорить. – Понятно. У тебя нет своего голоса, а мне надо оставить свои иллюзии. – … – Я не могу рисковать тобой. Да и собой заодно… И что дальше? – Пришлось обещать, что поступлю на лесоинженерный, переведусь в конструктора. – Ясно. – Извини. Получилось, что я использовала тебя. – Почему бы и нет? Хоть на это сгодился.

Он, собственно, к этому был готов. Женичка сидел в привычном уже зале, знакомился с чертежами и описаниями машин. Бумажная масса в исходной «суспензии» имела концентрацию 3%, огромное количество воды надо было выпарить. Это раздражало нашего эстета – металл раскатывают до «бумаги» (фольги), а бумажную массу – мягче только вата – прессуют только на конечной стадии.

Убогость содержания (технологии) находила отражение в форме. Дилетант съездил в К., на целлюлозно-бумажный комбинат, еще раз проверил свои впечатления: улица, погруженная в атмосферу влажных субтропиков, по которой носились полураздетые потные люди. Даже у зарубежных поставщиков аллюминиевые кожуха выгядели как сараи, очевидно, что все решали инженеры. Некоторые вспомогательные машины проектировались в модном авиационном стиле с корпусами криволинейных очертаний.

Дилетант съездил на недельку в Москву. Во ВНИИТЭ (институте технической эстетики) с ним особенно не разговаривали: объект очень дорогой, выгодный, но неинтересный, заключите договор, тогда будем консультировать, еще лучше – проектировать, одному вам ни за что не потянуть.

Выставки, журналы утверждали прямоугольные и трапецевидные формы. Можно было их «причесать», поискать отношения... Но это даже не полумеры. Истинным дизайном здесь должна была стать технология… Вот она, релятивность творчества, эстетического.

Не возвращаться же раньше срока… Рядом находилась ВДНХ. Выставка превращалась в огромный магазин, пульс ее стал слабым и разреженным. Промышленная реклама была скудной и чисто информативной, ею никто серьезно не занимался. (Иное дело известные западные фирмы – цветные фотографии, печать хорошего качества.) Пройдя утром пару пустынных павильонов и отметившись в них, можно было целый день посещать музеи и выставки в центре, работать в «ленинке», изучать книжные магазины.

…На сумму договора, названную ВНИИТЭ, Якушев замахал руками: и так мы на языке у директора. Дилетант стал рисовать листовки на запасные части и ТНП (закаточную машинку, сушилку для посуды и пр.). Придумывать их было все-таки интереснее, чем заниматься «сараями». Работа заставляла сочинить, ввести в лист пластический, символический мотив, надо было его скомпоновать, найти колористическое решение. Экая жалость, что большинство искусствоведов не работает с форматом, конструкцией, цветом. Отсюда их боязнь что-то сказать художнику. Нет, обязательно надо коллегам решть конкретные задачи.

Сделав два-три варианта проспекта, наш дизайнер пробивался на прием к Архипцеву. Директор принимал его ровно, распрашивал, если что не понимал, редко когда выбирал худший образец. (Иногда просил присутствовать при встрече с архитекторами – завод продожали строить.)

По-прежнему к Дилетанту приходили инженеры из цехов и отделов (их переправлял Романюк). По-прежнему приходили с заказами на товарные знаки для предприятий города, края. Но надо было себя «озадачить» чем-то достойным, и Женичка придумал тему. Недовольный уличными светильниками (везде составные опоры с литыми тумбами), он решил придумать что-то свое. Оно сгодилось бы и для завода.

Решение пришло довольно быстро. Новая опора-фонарь представляла собой металлическую трубу, которая венчалась матовой светящейся частью такого же диаметра из пластика. Внутри последней вертикально размещались три-четыре люминисцентные трубки, отражатели которых образовывали несущий каркас с ребрами жесткости.

Х-м, не зонт, но элегантно. Аналогий никаких. Получить авторское свидетельство (на промышленный образец)? Почему бы нет? Для заявки нужны были фотографии. Выточенные из оргстекла стержни разной высоты и пропорций, частично (по высоте) окрашенные в черный цвет, они на нейтральном фоне смотрелись хорошо; некоторые стержни он изогнул различным образом, их можно было собирать на «газоне», в группы.

Посидев еще пару дней, Дилетант написал вполне убедительную пояснительную записку, приложил к ней чертежи и фотографии, и через скептически похмыкавшего Слуцкого отослал в Москву.

Надежд особых не было, заявки на изобретения, как правило, заворачивали, платить государство не хотело. Промышленные образцы только начали публиковать, ни у кого не было опыта. Ну да не хлебом единым. Откажут – почитаем, учтем замечания.

Каково же было изумление Бориса (да и других), когда пришло положительное, с красным углом решение. – Ну, я им воткну, – пообещал Слуцкий, теперь уже начальник бюро (он имел в виду партком).

В очередном номере заводской газеты заметка была опубликована под грифом «К 50-й годовщине Октября». Можно было представить, с какой миной Шатохин визировал номер многотиражки с крупно набранной информацией. Слуцкий тоже оказывался при деле, при успехе.



С ним, и с его женой Долорес, болезненной и невысокой, Женичка и Ирина теперь дружили. Надо было отметить событие.

Жили Слуцкие с дочерью, тещей и тестем, в «сталинском» доме в самом центре, в двухкомнатной квартире. Не очень богато. Тесть, старый, худенький и маленький Нахим Адлер, скучал. Когда-то он работал по финансовой части. Он помнил «царскую разруху», когда корова стоила два рубля, и при нем нельзя было сказать, например, что Женичка купил шапку из нерпы (задешево) за пятьдесят рублей – это привело бы его к нервному срыву.

– Когда НЭП был, – повествовал Нахим Рувимович новому, любопытному слушателю, – государственный план составляли бухгалтера. Они врать не могут, гоняют любой баланс до копейки. Мы мешали большевикам верстать пятилетки. Вот они и придумали плановиков, которых теперь пять лет учат прибавлять 6% к «базе». Вот и весь социализм, вся его экономика…

Анна Григорьевна, полная и добродушная, великолепно готовила. За ее столом сын собирал своих друзей и хороших знакомых, всем им было немного за сорок. Это были главные специалисты тракторного завода в расцвете сил и карьеры.

Так Дилетант был представлен одной из лучших «технических» компаний города. Чувствовал он себя робко, но здесь интересовались мнением нашего знатока о художниках, искусстве, выставках, новинках литературы, кино. Адлер дружил с графиком Кадышевым и покровительствовал ему.

В компании о заводских проблемах говорить запрещалось, но о запрете приходилось напоминать постоянно. Модель трактора выпускалась десятилетиями, также неспешно ее модернизировали: для этого нужно было построить новый завод и жилье, изменить технологию лесозаготовок… Здесь же со знанием дела высмеивали потуги на реализм в изображении производства, его людей, экономики. С этим же настроением переходили на политику.

– Столько народу собирается, такие разговоры ведутся, – поделился сомнениями с Борисом Женичка, – и большинство – евреи. Ты бравируешь, смелый среди них. А вот Яков Нахимович, ему что, хлопот мало? – Да он такой завод вытягивает! Кто-то может быть и хотел бы сесть на его место, да где такие мозги взять? Наверху это понимают. За светлую голову ему многое простят.

Все было бы ничего, однако Женичка оказался нужен Борису еще и для прикрытия своих походов «налево», приходилось обманывать Долорес. Впрочем, она, как и ее мать, все понимала и закрывала глаза на похождения мужа-красавца. Он же, Борис, что случалось гораздо реже, прикрывал друга.



Хорош был новый журнал «Изобретатель и рационализатор». С его страниц часто веяло драмой. О новаторах писалось с пониманием предмета и сути их творчества... Ты смотри, в каждом «жанре» своя эстетика, а чувства одни, надо использовать этот материал… А разве на заводе не так?

А «консерваторы»? Что им все постановления «ЦК КПСС и СМ»? Они стояли стеной – это было видно и по другим журналам и газетам. Да и читать не надо было. Здесь же, в ОГК было немало ярких инженеров – и их разговоры редко были веселыми. То же самое можно было слушать у Слуцкого. Дилетант не понимал: да, есть сиюминутные интересы предприятий, министерств, но эпоха НОТа… партия, она же себе не враг… Обществу нужно сокращение затрат…

В одной из статей журнала рассказывалось об аэродинамическом эффекте, который, в частности, использовался для сушки пиломатериалов. А если так сушить бумажное полотно? Десятки толстостенных чугунных цилиндров диаметром около полутора метров и длиной до 12 метров грелись паром под большим давлением, вращались с большой скоростью; при этом они еще и прогибались. Их отливка, обработка, балансировка, сбор и удаление конденсата из цилиндров – все проблемы. Чудовищной была зубчатая передача: на каждом валу шестерня, да еще промежуточные!

Утром он приносил в садик Рудю, переодевал и оставлял его в группе. Дальше он шел безлюдными дворами и мог обдумывать очередную тему. Идея снизошла, как это бывало, в ходьбе, между сараями. – Все сложности уйдут, Толя, – обрадовал он Трубицына, – будем греть цилиндр аэродинамическим тормозом. – Подавать горячий воздух по трубопроводу? – догадался друг. – Зачем? Вводим крыльчатку прямо внутрь цилиндра, крутим электромотром. На внутренней поверхности цилиндра – лабиринтное сопротивление. Никакого перегретого пара, конденсата, трубопроводов, дешевый цилиндр из стального листа. Не нужно бомбировки (специального профилирования). Вместо шестерен – синхронизация скорости с помощью электронных следящих систем. – Ну, ты даешь, это же… Красиво, черт… Срочно оформляй заявку на изобретение. – Давай со мной в пару. – Я-то зачем? – Вряд ли я могу разговаривать с экспертами и производственниками, как ты. – Справишься сам. Я и так помогу. – Нет уж, нет уж. Главное у нас ведь не изобрести, а внедрить, впихнуть силой.

Толя задумался. – Скучно тебе, ищешь приключений? – Но мы лишь упрощаем конструкцию. – Всего лишь…. Революция в сушильной части… Производство этого не любит. О цилиндре Гефтера слышал?

Умница Ефим предложил крепить торцевые крышки болтами так, что половина резьбы последних “держалась” за цилиндр, половина – за крышку. По расчетам крепеж давление пара выдержал бы, и теперь цилиндр можно было отливать не в вертикальных земляных формах, а “по Дудинцеву”, центробежным способом, что было значительно дешевле.

И ничего не двигалось. И, чтобы хоть как-то стронуть дело с мертвой точки, Гефтер был вынужден взять в соавторы главного инженера. Однако и после этого эксперты топили заявку всеми способами.

Предостережения Дилетанта не остановили. Он написал пояснительную записку, Анатолий сделал чертеж-схему. После небольшой взаимной правки заявка была укомплектована. Пошли к Слуцкому.

– Ну, ребята, вы даете. Заодно всю машину переделали бы, – поразился тот. – Да это все Малинин, – заметил Трубицын, – я так, только для веса. – Да уж, ты парень веский… Женька, ты хоть понимаешь, на что себя обрекаешь? Здесь (он похлопал ладонью по канцелярским папкам) столько надежд похоронено, а то и биографий. – Да тут такое дело, ну совершенно очевидное. Кругом выгода… – Какая, ты сообрази? – Нет, я понимаю, что литье дает колоссальный вал. Но когда еще корпус запустят… Не может быть, чтобы не приняли. – Ты бы какую-нибудь мелочишку изобрел, деньги гарантированные… – Не-е, этим я заниматься не хочу. Делать – так по большому. – Хороший пинок… Кстати, Сохатых написал в журнале про свой обтюратор для объектива. Ну, что он работал строго по методике Альтшуллера. И сразу столько откликов… – Он действительно так работал? У меня щелкнуло – и все. – Да какая разница. Нам теорию изобретательства надо утвердить. Может быть, и ты не откажешься помочь? – Если получим свидетельство, тогда подумаем. Так что отправляй заявку, назад дороги нет.

Дилетанта вызвал Якушев: – Ох, смелые у вас идеи… Оставите литейщиков без штанов. Думаю разгрузить вас для конструкторских дел. – Не знаю, смогу ли... – А как у вас с листовками? – Три директор утвердил. Готовлю к печати. – Курицына переводится… Как вы посмотрите, если я вам вместо нее дам другого исполнителя? – А кто это может быть? – …Речь о моем брате. Он давно еще кончил школу военных топографов, владеет навыками. Дайте ему пробную работу. – Ну, что ж… Почему-то я уверен, что мы сработаемся.

Главный, как человек, взявшийся руководить проектированием очень тяжелого машиностроения, и принимавший на себя шишки за всех исполнителей, не мог не вызывать уважения. Его брат оказался невысоким, тщедушным, холостяком хорошо за сорок, стриженным под ежик, с наивными голубыми глазами в очках, и наполовину железными зубами. Вася был очень аккуратным, изуверски медлительным (да-а, помощник). Он оказался фанатичным и довольно сильным шахматистом. Игра заменяла ему женщин, мебель в квартире, и, частично, еду.

Невзирая на подчеркнутое безразличие старшего дизайнера, он рассказывал случаи из своей и чужой игровой практики постоянно. К ним прибавлялись малоинтересные бытовые наблюденния. Говорил он медленно и, обнаружив в описываемых ситуациях что-то юмористическое, смеялся дребезжаще, скрипуче. С точностью механизма он предавался каждый час ритуалу курения – выходил на лестничную площадку, разминал “беломорину”, и вступал в долгую беседу с такими же фанатами игры, считая, что она оправдывает любые затраты времени.

Вдруг Дилетанта вызвал Дольский: – Конструкторов сокращаем, а оформителей берем. – Мне нагрузку увеличили. Вплоть до деталировки. – Чего ради родственников не сделаешь. Ваше мнение о нем? – (Надо же, этой персоной занимается сам главный.) Исполнителен, скромен. – М-да-а… Как вы собираетесь его использовать? – Наглядная агитация, табличная графика, изготовление оригинал-макетов для проспектов. – Ладно, Но с вас двойной спрос. Когда он начал подвизаться? С первого числа? В приказ.

…Дилетант робел: советская промышленная реклама все еще не появлялась. Он отправил Васю в Ленинград, потом – на ВДНХ; разведчик донес: никаких изменений.

Надо было решаться. Местную типографию новый жанр не смутил, предлагали высокую печать. Первую, в два цвета, листовку (представлявшую дефибрер) напечатали быстро: вот, что значат сторонние и большие заводские деньги. Лиха беда – не только начало, Дилетанту захотелось увидеть всю серию. Но “младший дизайнер” делал две недели то, что Женичка тут же делал в день-два.

– Ну, Семеныч, ты асс, – уважительно сипел коллега, – как все интересно, быстро, аха… мне за тобой не угнаться. – …Да есть листы, Вася, сейчас бы иначе сделал. – И НОТом успеваешь заниматься, всякими другими делами, аха... И занимайся, я тебя прикрою. – Ты бы еще попросил брата насчет квартиры... – Да зачем? Меня не сократят, а значит – и тебя. Так что жди распределения, скоро уже, аха...

С получением свидетельства на промышленный образец недоброжелатели вовсе умолкли. Никому не пришло в голову спросить: кто заказал этот светильник-опору, почему, собственно, дизайнер работает на себя? Впрочем, судя по расценкам Объединения художников Дилетант имел право рисовать один проспект три месяца, и неделя-другая, отданная работе над фонарем, убытков не принесла. Вскоре подошел сборник “Дизайн в Англии”, оказалось, что и там придумали нечто подобное. Даже Романюк процедил что-то вроде поздравления.

Но все торжество меркло перед главным событием, жилищная комиссия выделила квартиру Малинину. Победу можно было праздновать, советский человек (далеко не каждый!) выполнял свое главное (чтобы другое не говорили!) предназначение. Таким же образом Женичка становился «приписным» к заводу работником – уходя, ведомственное жилье надо было отдавать. Теперь оставалось расти в должности, и, по неписанному правилу, собирать деньги на машину.

Кварталы располагались на бывшем совхозном поле, прилегающем к озеру. Территория получила название «мокрорайон» – она была почти не дренирована, поэтому в дождь вода стояла на асфальте толстым слоем. Дома были спланированы «елочкой» – панельные пятиэтажки стояли под углом к проспекту, стыдливо отворачиваясь от прохожих. Не получалось ни улицы, ни двора. (Однако автор планировки получил за это государственную премию.)

Семья получила трехкомнатную квартиру площадью 60 квадратных метров. Не много на пятерых человек. Спланирована квартира была плохо – комнаты длинные, детская и кухня – совсем небольшие.

Бетонные поверхности были пупырчатыми, прокатные гипсоопилочные перегородки местами слегка пучились (привет от комбината строительных конструкций), полы были настланы из сырых досок, обои жуткие. Мойка, газовая плита и колонка были поставлены как-то произвольно, стены небольшой кухни по разным направлениям пересекали трубы. О людях проектировщики думали в последнюю очередь. Звукоизоляция была плохой. Но в квартире было очень тепло, можно было ходить в плавках, что Женичка постоянно и делал.

Начался медленный подбор стандартной мебели. Одновременно наш дизайнер вычертил и заказал умельцам трехметровой длины «стенку» высотой до потолка. Поставленная в торце комнаты, она исправила пропорции «гостинной».

– Ну, ты придумал, – выразил восхищение Трубицын, – удобно как. – Сделай и себе такую же. – Мне столько денег не найти… Пойдем ко мне, посоветуешь чего…

Немного раньше он получил на четверых двухкомнатную квартиру. Вот где было тесно. Один из лучших инженеров завода ютится, соображает, как развесить четыре книжные полки. Где, в самом деле? Вот задача… Друг нарисовал ему решотку из бруса, на которую со сдвижкой вешались полки; «прозрачная» перегородка выделяла зону для занятий в детской.

– Здорово, – оценила Люда, жена Анатоля, сама инженер, – тебе надо давать решения, консультации. Деньги будешь зарабатывать. – Да не в первый раз. И газету напишу, пусть люди читают, может, пригодится.

Затем наш новосел нашел работяг, которые переварили газовые трубы, перенесли колонку, а также плиту, мойку – они вместе с кухонным столом выстроились в единый фронт. Теперь удобно разместился подвесной холодильник и шкафы.



 Между переездами, перестановками и переклейками (обоев) Женичка начал писать курсовую по эстетике. Литературы накопилось уже довольно много. Это была, в основном, полемика “природников” (лучше бы сказать пейзажников) и “общественников”. Как партия, которая контролировала все, позволяла эту, порой беспардонную, ругань? Выходит, она давала некоторым порезвиться в специальных загонах, выпускала пар, демонстрировала свободы.

Дилетант углубился в эту путанницу, недоумевая: ведь эстетическое могло опираться на разные практики: общественную, техническую, «вторую природу», на сумму научного осмысления опытов. Наш теоретик с большим пылом исписал несколько десятков страниц и задолго до срока отправил их Федорцу. Ответ пришлось ждать довольно долго, он был нерадостен. С сожалением вынужден констатировать, писал руководитель, что курсовая не получилась. У вас еще есть время, чтобы подготовить  текст по архитектуре. С удовольствием вспоминаю наши предыдущие совместные предприятия.

Женичка озверел. Какая совместная работа? Числясь руководителями, преподаватели ограничивали свою роль поверхностным чтением готового курсовика перед защитой и представлением его комиссии. При этом говорилось много сладких слов “по поводу”. Практически каждый студент варился в собственном соку. Откуда взять время для новой работы? Куда девать то, что уже сделано?

У них установились почти товарищеские отношения, и наш идеалист решил обратиться к Федорцу доверительно, но так, чтобы внушало... Уважаемый Борис Николаевич, отписал он, я не сильно загружал вас ранее, делал все самостоятельно. Я согласовал новую тему с вами, и теперь мне хотелось бы знать, где и в чем именно я ошибся. Считаю, что в таких исключительных случаях, как этот, преподаватели Академии могли бы помочь своим студентам предметно. Я увлекся проблемой, я хотел бы продолжать ее. Тем более, что я не вижу сейчас достойной темы по зодчеству…

Ответа не последовало и вскоре наш экспериментатор, успокоившись, выехал на сессию. Федороца не было видно нигде. Не заболел ли он? …На общем собрании факультета все шло в обычном русле. Но, заканчивая свою информацию, Бортанев своим грассирующим баритоном вдруг спросил: – Кто Малинин? (Женичка поднялся с места.) Ваша курсовая отклонена, вы не допускаетесь к экзаменам.

Курс, заполнивший театрон замер, репутация лидера разваливалась на глазах. – Чего стоишь, иди, выясняй, – подтолкнул его Олег. На ватных ногах Женичка двинулся к декану: – Я не получил от Бориса Николаевича ответа… – Он обратился ко мне с заявлением, приложил ваше письмо, – снизошел Бортанев, – вы взяли недопустимый тон. Кто дал вам право поучать педагога? – Но я всего лишь просил руководить, указать на ошибки… – Ваше положение серьезно, будем решать вопрос об исключении. – Но, позвольте, Александр Игоревич… Не объясняя причин? – Разрешите нам поискать руководителя, знакомого с темой, – встрял в разговор стоявший за плечом трясущегося бедолаги Олег, – Малинин всегда блестяще защищался, но не может же он снова писать об архитектуре. Вы же сами предостерегали от одной тематики!

Олег что называется, поймал Бортанева на слове, декана заметно перекосило. – Ну ладно, попытайтесь, – помолчав, проскрипел он, – если найдете! – И он, высокий и породистый, развернувшись как карабль, величественно удалился.

– Кого просить? – заволновался Женичка. – Кто захочет портить отношения? – А что если Савин? – предположил Юлька. – Он москвич, независим от местных. – И хоть в летах, но чувствует время, – добавил Олег, – а рецензентом попросим Кунина. Он уже защитился, да и к тебе хорошо относится. – Заметано, ребята, – с облегчением вздохнул Женичка, – говорите вы, у меня сейчас ни духа, ни сил не хватит.

Друзья отправились на поиски. Известный искусствовед, автор нескольких книг по русскому искусству, Савин приезжал в Академию на месяц-полтора. Он обладал огромным лысым черепом и крючковатым носом, который достался ему, как он уверял, от предков-кантонистов. У Алексея Николаевича был сильный голос роскошного тембра, от которого девицы млели. Корифей задумался: – Не знаю, не знаю, коллеги, нет времени...

– Женька пострадал за весь курс, открыто сказал начальству, – заявил ему Юлька, – одно название, что руководители. – Посмотрите текст, пожалуйста, – умолил его Олег, – тут идей на три курсовых, что-нибудь явно имеет смысл. – Вы сами говорили, – подал голос бедолага, – что только заочники понимают, зачем они пришли сюда. Но у нас не учат, а учатся. Я знаю, зачем я взялся за эту тему…

Савин улыбнулся длинным безгубым ртом и прозрачными голубыми глазами и вытянул руку. Он просмотрел курсовую по диагонали, заглянул в заключение: – Вроде бы ничего крамольного. – Ну, вот видите! – Тема была согласована? – Иначе я бы не писал ее. – А где отзыв руководителя? – Да, это не отзыв, посмотрите… – Н-да.-а. Ну, ладно пошли в деканат.

Бортанев был неприятно поражен как оперативностью “летчиков”, так и “предательством” Савина: – Алексей Николаевич, и вы согласились? Это же не ваша тематика. – Так и не Федорца (по черепу москвича покатились мелкие капли пота). И студент хороший. – Надо было брать обычную тему, – снова завел свою песню декан, обращаясь к нашему новатору. – Но у нас ведь факультет и теории искусств? – заметил Женичка.

Несколько секунд преподаватели глядели друг на друга. – Тут он нас уел, – не выдержал Савин, – сколько лет работаю, а ничего подобного… И когда дерзать, если не сейчас? Давайте дадим парню шанс. А то такую мелочевку пишут, просто стыдно.

Бортанев задумался. – Хорошо, экзамены можете сдавать, курсовую будете писать заново, защищать в следующем году. – …А если я перепишу ее здесь? – Вы хоть понимаете, что говорите? – полноватый декан надулся и вздернул подбородок. – Согласен, что замахнулся, на многие проблемы сразу. Теперь возьму только одну. – …Хотите рисковать – пожалуйста. Вместе с Алексеем Николаевичем.

Просители вышли в коридор. – Н-да, бог свят. Пишите, я пальцем не пошевельну больше, – Савин был явно раздосадован, – мне некогда. Молодая жена, монография о Чистякове… И вообще, спасение утопающих… И еще – обещаю вам трудную защиту. – Спасибо огромное, Алексей Николаевич, – троица в пояс поклонилась руководителю.

Кунина уговорить в рецензенты было легче – Лев Андреевич не забыл не только курсовые, но и то, что Дилетант, единственный из всех студентов, прочитал недавно появивишуюся книгу Зигеля (“Конструкция и форма в архитектуре”).

Воодушевленный, Женичка засел за рукопись под названием “Классификация искусств”. Сидя на консультациях, прихватывая часть ночи, он строчил без удержу. Курсовая получилась небольшой, следовало ее кому-то показать, из своих.

– Ну и задачки ты себе ставишь, – высказался рыжий киевлянин Азаревич, из инженеров, бегло просмотрев текст, – хоть бы для диссертации оставил. Сидел бы тихо, пописывал бы в газеты. Тебе бы и зачли… Зачем она нужна, твоя система? – В науках ее Кедров находит, должны быть аналогии, это же все культура. – Сомнительно… Так просто тебе не сойдет.

Наш схоласт тут же передал текст Савину. Через два дня “чиф” высказался в том духе, что замечания, конечно, есть, но “это” можно защищать. На душе стало легче. Женичка тут же передал текст Кунину.

…В день защиты аудитория была переполнена. Савин был не в духе. – Не иначе как Бортанев ему сильно вложил, требует завалить, – предположил Юлька. – Готовься к худшему, – посоветовал Олег. – Всегда готов, это главное, что я в жизни понял…

И в самом деле, Алексей Николаевич начал за здравие (новая, актуальная тема, здравые посылки, представляет интерес методика…). Но закончил за упокой (рискованные смысловые допущения, стилистические неточности, выводы, позволяющие двойственные толкования и пр.). Было видно, что эти пятнадцать минут даются ему тяжело.

Удивление было всеобщим – не то что руководителю, рецензенту так крушить текст не полагалась. Дилетант пал духом, полагая, что Кунин к сказанному только добавит. Между тем, выйдя к трибуне, Лев Андреевич сообщил, что, завидуя Алексею Николаевичу, он тоже выступит нетрадиционно и будет работу защищать. Аудитория снова зашепталась.

Лев мягко “вытягивал” курсовую: теория должна опережать практические нужды, работать на, возможно, невидимую сейчас перспективу. Она может и должна опираться на допущения. Много положительного он нашел в тезисе о природе созидательных искусств – архитектуры, прикладного и дизайна. (Их внеидеологичность хитрый автор текста исподволь распространял на остальные виды творчества, и это было явно по душе молодому преподавателю.)

– Какой бы ни была оценка работы, – сказал Лев, – сегодня идет настоящая защита теоретического текста по серьезной проблематике. Создан хороший прецедент, нашему факультету пристало заниматься такими вещами. И не в том дело, что здесь есть неточности. В науке и ошибки – положительный результат. И его я не склонен зачеркивать.

“Свалить” теперь работу было практически невозможно. Свое слово наш авантюрист сделал коротким: он искренне поблагодарил руководителей – Федорца и Савина – это была хорошая школа (он не уточнил – в чем), рецензента – за высокую оценку его усилий, и попросил разрешения продолжать эту тематику далее.

Пошли секунды тишины. Бортанев тяжело поднялся: – Я бы очень не советовал нашим студентам подвергать себя и наш факультет таким испытаниям, – затем он сел, – и общаться с преподавателями я требую с должным уважением!

Снова возникла пауза, чувствовалось, что он ищет решение. Переглянувшись, ареопаг встал и удалился на совещание. Было видно, что борьба еще предстоит. Прошли томительные полчаса под дверями деканата, болельщики не расходились, наш подзащитный получил порцию осторожных поздравлений (ты им все-таки внушил, старик…).

Наконец Савин выскочил из кабинета декана весь в испарине, переводя дух. – Скажите спасибо Кунину, – просипел он (куда девался его раскошный баритон), – отстояли вас… Работу вы действительно проделали… Но тройку едва удалось выпросить. Считайте, это пять с плюсом.

– Все, ребята, сегодня пьем, – с трудом проговорил Женичка. – Дождемся Кунина, кланяйся ему в ноги, – приказал Бережков. – На колени стану! Истинный крест!

… – Да ладно, – отмахнулся Лев Андреевич, – ужо всяко ваша курсовая лучше той жвачки, за которую мы четверки ставим. Второстепенные пейзажи третьесортных художников Н-ской области. Или, вон Куцко (сын церковного иерарха, имевший доступ ко всяким раритетам), таких сведений насобирает, аж из Византии, только диву даешься. А в конце задаешь себе вопрос: и что? У вас вещь спорная, но, главное, мысль пульсирует. Желаю успеха.

 Теперь коллеги поздравляли Дилетанта с победой. – Эта тройка диплома стоит, – заверила Людмила Мукомолова, обладавшая яркой цыганистой внешностью, удивительно сочетавшейся с ленинградской интеллигентностью. – Чтоб моим врагам все так давалось, – искренне пожалел себя Женичка. – Будет тебе. Слушала я, как ты по полочкам, на экзаменах… Сюжетный, стилистический, композиционный анализ. Методист, да и только. А с курсовой – лежал пластом, встал, отбился, вообще кино… Неужели дальше эстетику писать будешь? – Уже точно.

Экзамены шли своим обычным путем. Теперь естественный интерес проявил к нашему Битому преподаватель эстетики Смоляков. Лицо деревенского красавца портил стеклянный протез глаза, из-за чего кандидат наук смотрел на студентов (большей частью – на красивых девушек) по петушиному, из-под пышного чуба .

Доцент попивал, и крепко, но неизменно был дружелюбен ко всем. Изъяснялся он эмоционально, порой выспренно, энергично жестикулируя. Но стройностью изложения и доказательствами себя не утруждал, в голове оставалось как-то пусто. Мало что прибавляли его многословные брошюры, выпущенные обществом “Знание”.

На экзамене по истории эстетики Женичка что-то содрал по поводу Гераклита. Но первый же уточняющий вопрос Смолякова поставил его в тупик. Не лучше получилось и со вторым вопросом.

– Да вы не знаете истории эстетики, – с удивлением констатировал доцент. – И вы, я слышал, собираетесь писать диплом о наших проблемах? – Так невозможно читать, Василий Михайлович, – исповедался Дилетант, – все они ошибались, ошибались, ошибались. Наши авторы, конечно, самые умные. Им, что, господь на ухо нашептал? – А вы на кого будете опираться? Исторический раздел не обойдете. – Мозгов у меня не хватит запоминать. И времени. Понадобится, открою книгу. Чужие взгляды меня интересуют постольку, поскольку подтверждают мою концепцию. – …Ну, вы, батенька… – Свои бы ляпы выловить. Это всего лишь рационализм, от нужды великой. – Н-да-а. И какую отметку вы хотите? – Если четверки не жалко… – Да ради бога.

На экзамене по марксистско-ленинской эстетике Смоляков выглядел трезвым и смурным: – Мои работы читали? – Конечно. – Что скажете? – Вы – добрейшей души человек. – Спасибо… И все-таки? – Из всех оценок используете две – красиво да прекрасно. Но на выставках очень много слабых работ. – Нет, «безобразно» я тоже использую. – Это, конечно, искусство Запада. Но хотелось бы увидеть остальные оценки, понять их систему. – Это же популярная брошюра. – Вот-вот. Она же не должна терять в научности, верно? – М-да-а. А что вы скажете о других авторах? – Был на лекциях у Каганского. Говорит много, хорошо и смело. – Он, конечно, ученый, но, тем не менее, путанник. – Василий Михайлович, извините, ну как это сочетается? Наука должна выглядеть системно, а у него многоглание все поглощает. – Вы хотите сказать, что у вас-то это… система, есть? – Вижу выводы. Но логику к ним нужно выстроить на практической основе. – А вы не ставите под сомнение эстетику Маркса? – У него в ранних рукописях есть полторы страницы, которые стоят большинства опубликованных книжек. – Вы страшный человек, ничего святого… И что, мы просто сотрясаем воздуси? – Нет, конечно. Исторические исследования капитальные. Но, в остальном, вы же видите, эстетики трактуют одних и тех же классиков… и ничего общего между собой. Почти. И от Ленина я не отказываюсь. В «Философских тетрадях» у него экономное, рационалистическое мышление. – А положение Фейербаха? Как вы… – Ну выписал попутное высказывание Владимир Ильич. Так прячутся за фразу, как дети за шкаф. Фетишизм… – М-да-а. Вижу, вы все-таки читали. То, что вам нужно, и так как вам нужно. За нигилизм – четверка, не более. Своим критиканством вы омрачаете… А жизнь так прекрасна! Пора подкрепить силы, влить эликсир!

Следующий экзамен был интереснее. Рассказав что-то об искусстве современной Прибалтики, Женичка приготовился “отчаливать”. – Как вы оцениваете состояние искусства вашего края? – поинтересовалась доцент Карпова. – Лучшие художники прибавляют, – заверил Женичка, – на всесоюзных выставках хорошо смотрятся. Правда, нечасто. – Пишете о них? – Музей просил меня не вторгаться. – Но выставки-то Объединения художников? – Оно конечно. Но, кроме того, появилась Ананасова. Женщина из К-а... – Знаю. – Всех конкурентов сметает с пути. – Может быть сделаете диплом по современному? А то все в историю ударяются. – Думаю… Но боюсь оказаться белой вороной, очень сладко пишут. Мало аналитичности, все больше на эмоциях, по-женски, вы уж извините, описательность преобладает. – Есть грех. А мужчины чем лучше?



Слуцкий, похоже, был доволен тем, что пришел “черный угол”. Безвестный эксперт противопоставлял новому сушильному цилиндру два прототипа, что решительно запрещалось патентным уложением.

Когда ему на это указали, он запросил расчет экономической эффективности, хотя положение и этого не требовало, и было известно, что к.п.д. при аэродинамическом нагреве составляет 98% – выше некуда. Было также ясно, что потери при электропередаче существенно ниже, чем при транспортировке пара (о прочей экономии можно было и не говорить).

Вместе с Трубицыным написали возражение, отправили. Подыскивая новую технологию для теплообменника, Дилетант сосчитал, что поверхность из тетраэдров (треугольных пирамид) не только красивее остальных, но и на 25% больше, чем та же поверхность, покрытая полусферами. Следовательно – и эффективнее.

По нормам многократно и разносторонне проклятого Запада, эту поверхность следовало немедленно патентовать. Подготовили новую заявку на промышленный образец теплообменника, панели бытового отопления, отправили. Пошли к Якушеву. – Есть возможность облегчить рекуператор (промышленный теплообменник) на четверть, а то и на треть, – заявил Трубицын. – Это как? – усмехнулся Главный.

Друзья объяснили суть дела. – Вроде все правильно, – нахмурился Якушев, – … только не радуют меня эти открытия. – ? – Эти штуки (башни были в три этажа) дают нам четверть вала. Если ваше предложение принять, расход металла уменьшается, объем обработки, сборки упадет. Завод потеряет в стоимости продукции, а мы с вами – в премиальных. Только не делайте вид, что это для вас новость. Слишком дорого обходится страсть к экономии. Занимайтесь рационализацией, ребята. Помельче и почаще. Вон, Пекслер, такой примитив предлагает, а только и знает, что в кассу ходить.

Друзья тихо пошли прочь. – Вот черт, – в сердцах пробормотал Анатоль, – что ему возразишь? С ним же работать… – Кресло диктует хорошему человеку. – Тут еще момент инерции. Страшная вещь. Ты думаешь, почему наш цилиндр не идет? Я говорил на комбинате. Возразить ничего не могут. Но представь – десятки машин, тысячи цилиндров крутятся с бешенной скоростью, как это давит на психику. Остановить, заменить? Кто на это решится? – Все, больше мозги сушить не буду. Пошло оно в …, это антинародное хозяйство. И у дизайна нет будущего. Не зря я искусством занялся. Надо уходить. – Да брось ты, Юджин. Меня скоро на бюро сажают. И у тебя повышение не за горами. Займем положение, будем мы диктовать. – Ты так уверен? Система любого подомнет. А если перспективы у нее нет, будут зажимать гайки… Пошли к Пекслеру. – Знаю я его метод…

Арон, историк по образованию, из лагеря, где сидел по антисоветской статье, привез лицо, изрытое порами. Вернулся, но преподавать не мог. Устроился в отдел снабжения, стал его начальником, крутился в командировках.

– И что это я против системы выступал, – улыбаясь, сказал Женичке знатный рационализатор. – У нее же огромные возможности, только надо их нащупать. Снабжаемся в собственных пролетах. Хочешь, подключайся, ты же конструктор.

Арон успевал наблюдать за цехами, где частенько, при обработке, запарывали большеразмерные дорогостоящие отливки и поковки (они могли быть и со скрытым браком). Металл лежал, накапливася годами, занимая в главном корпусе площадь в гектар (нам хотя бы одну секцию, жалостливо вздохнула делегация известной шведской фирмы), половину одного из девяти пролетов.

Имея в руках заявки отделов, Пекслер предлагал из такого “четвертьфабриката” выточить деталь поменьше. Это приносило ощутимый эффект – в том числе и в виде вознаграждения автору предложения.

– Арон, это до приезда Косыгина, – рассудил Дилетант, – помяни мое слово, все зароют в землю. – Да-а, у него таких нервов, как у нас, нету… А мы, могильщики капитализма, потом разроем…

Дилетант продолжал рисовать сторонним заказчикам рекламу, товарные знаки. При всех ограничениях на “безлюдный фонд”, они находили на это деньги. Поле оказалось непаханым, конкурентов и близко не было видно, патентный фонд – тощий: для судостроительного завода даже удалось зарегистрировать знак в виде гребного винта.



В квартире обустроились, многие трудности отпали. Но Ирина “выступала” по каждому поводу, упреки лопались как дождевые пузыри… Он старался ее не слышать. Тревожил Раф – живой, смышленный мальчик нередко становился неуправляемым, и жена требовала наказывать его. Несколько раз проделав это, Женичка растерялся: зачем я становлюсь его врагом? Если он не слушается ее, пусть она и наказывает его.

Рудик был полной противоположностью, “валенком”, тихим и славным, и, придя домой, отец с удовольствием занимался с ним. Мальчишка тихо сидел у него на коленях, когда Дилетант читал толстые тома и писал “шпоры” – он начал потихоньку готовиться к госэкзаменам

После нового года наш герой отправился в Питер. Встреча “летчиков” была очень теплой – ощущался конец длинного пути, “сухонькое” лилось как вода.

– Как там ваши воюют, – восхитился Бережков, – прошли через Синайскую пустыню как нож сквозь масло. – Кто теперь скажет, что мы только торговать можем? Все-таки опыт Отечественной… – радовался Юлька, – говорят, Сталин отпустил в Израиль крупных офицеров. – Это современная война моторов, – поправил информированный Олег, – по «лошадинным силам» на одного еврейца достигнут мировой максимум. – Обожаю лошадей, это у меня фамильное. Но побить египтян – невелика заслуга, – высказался Женичка, – СССР воевать их не научит, только опозорят они нашу технику. – Такого союзника могли бы иметь, – вздохнул Олег. – Гордость гордостью, только нам здесь будет от этих побед хуже, – сообразил наш политик, – и не только нам.

Дипломников снова разместили в спортзале, на раскладушках. Лекции Дилетант, как всегда, слушал вполуха. На этот раз причина, как оказалось, в том, что его неудержимо тянуло оглянуться на Мукомолову. В перерывах он неизменно оказывался поблизости от нее, и старался вклиниться в ее разговор с подругами. Высокая, женственная она держала себя как-то очень мило.

Его интерес был настолько откровененен, что ему освободили “оперативное пространство”. Милочка восприняла все это довольно спокойно. Постепенно выяснилось, что несколько лет назад, она, вместе с мужем, архитектором, уехала в Майкоп. Здесь она преподавала в художественной школе. Муж захотел стать живописцем, завоевывал себе место среди “национальных кадров”. Жили чуть ли не в землянке, без денег, трудно поднимали ребенка.

Когда у Мукомолова стало что-то получаться, он увлекся другой. Недавно она снова вышла замуж. Разочарование в творческой личности оказалось настолько сильным, что на этот раз избранник оказался “простым” техником, рукастым мужиком – хотя и не очень далеким.

– Живет он трудно, заработки не ахти, но деньги высылает... Я обещала ему, что сохраню верность. – Хорошо, Милочка. Но ты не откажешь мне в своем обществе? Буду смотреть на тебя, сидеть рядом, провожать. – …Я боюсь госов (госэкзаменов). – Вот! Готовиться вместе будем!.

Он чинно сопровождал ее повсюду. Милочка познакомила Дилетанта со своей сестрой Славой, балериной Мариинки. Она была в умершего отца, светловолосой и сероглазой славянкой; превосходная от природы фигура была отшлифована у балетного станка до совершенства.

– Она, знаешь, любовница Ициксона, – посетовала Милочка, – хореографа. – Самого Ициксона? – Что его известность, он ведь старик. Он пузатый и маленький, а она же сам видишь, с тебя ростом. И трясется над ним, как будто у него жены нет. А живет в общаге, там же, над училищем. Ты бы лучше ею занялся… – Она прекрасна, но как машина, каждая плюсна ступни разработана… Нет, мне нужна земная женщина. Именно ты. Да и что я ей могу обещать? – Да, с Романом тебе не тягаться, он обещал построить ей кооперативную квартиру. – Ну вот видишь. – Будет ли это и когда? Она нам контрмарки оставила, на “Спартака”.

Идя в театр, Милочка надела синий костюм с белыми кружевными рюшами, уложила свои роскошные черные волосы в высокую прическу… Они сидели в служебной ложе, он держал ее за руку. Увертюра гремела и лилась водопадом, сердце возносилось… Милочка встала и потянула за собой нашего героя. Они выбрались в крохотный тамбур. – Не могу больше, – прошептала женщина ему на ухо. Губы соединились намертво, пароксизм продолжался бесконечно.

Еще несколько минут они простояли, уткнувшись носами друг другу в шею. – Надо идти в ложу, – вздохнула Милочка, – желательно такие вещи делать в антрактах. – Ты уверена, что мы дождемся? – …Совсем нет.

Так и вышло. Губы и руки находили все новые точки приложения чувств, Милочка была почти в беспамятстве. – Это невозможно… Что я делаю… Что ты со мной делаешь… Придется еще раз сходить на Спартака…

Публика выделяла Славу, она превосходно двигалась и смотрелась в “римских” одеяниях. Пара встретила ее у гримерки, вручили букет. – Понравилось? – спросила она. – О да… То, что успели увидеть и услышать. Не ожидал такого мелодического богатства у Хачатуряна. Ваши линии бесподобны… Михайлов хорош, да и массовые танцы, все скульптурно вылеплено. Костюмы, декорации… все монументально. Большой стиль.

Прима внимательно посмотрела на сестру: – Где ночевать будешь? – …К маме я не могу ехать. – Иди ко мне, вот ключи, напарницы сегодня не будет. Женя, вас я не приглашаю. Сами видели, у нас перегородки до потолка не доходят. Балерина, танцующая соло, живет в натуральной конюшне. Я подойду после ресторана.

Наш герой довел Милочку до верхнего лестничного марша училищного общежития. Они сидели на ступеньках, и он гладил ее стройные ноги, забираясь все выше и выше. – Давай снимем комнату, – наконец сказала она. – Женичка смешался: – Я слишком тебя люблю, чтобы ломать твою жизнь. – Струсил. С чего ты взял, что ты ее ломаешь? …И ведь понимала, что вышла за Сергея с разбегу, комплекс разведенки мучил. И чего, спрашивается? Уговорил. Я ведь предупреждала его… – Тебе придется с ним расстаться? – Иначе я не смогу… Уже готова готова к любому варианту. – Я тоже. Мне уже обещали комнату, что-то недорогое.

Ему действительно обещала Белова, некогда работавшая в Р., а теперь жившая в Ленинграде и учившаяся в Академии. Она принесла Женичке ключи от небольшой комнатки в коммуналке, находящей в старом доме неподалеку, на улице Репина.

Сюда они пришли ночью. С трудом, путаясь в ключах, нервничая и чертыхаясь, Женичка открыл замки входной двери, затем – в длинном, темном коридоре – двери комнатки. Здесь умещался диван-кровать, сервант, небольшой стол и два стула.

– Прости, – только и мог сказать Дилетант. – Такую женщину, как ты, я должен был привести в чертоги. – Тебе трудно представить, как я жила в Майкопе, – просто сказала она. – И я знаю, как живут в Питере. На черта мне чертоги. Главное в этой комнате – ты.

Жарко дыша, почти не разъединяя губ, они раздели друг друга. – …Прости, у меня трудная анатомия. Испытываю кучу комплексов, – через некоторое время признала она, – это еще одна из причин… – Но ты ведь знаешь, что делать? – А вдруг тебе не понравится? – Мне все понравится. (Так оно и получилось.)

Звуков было много; беспокоясь об остальных жильцах коммуналки, Женичка был вынужден постоянно и силой целовать любимую. Это еще более усиливало ее реакцию. Вдруг она умолкла: – Меня кусают. Неужели клопы? – И я чешусь. Вот попали…

Они включили свет. Твари поспешно бежали, приунывший Женичка сидел на краю дивана. – При свете даже интереснее, ты не находишь? – забираясь на него, спросила она. – Спасибо паразитам, спасибо!… А теперь оденься, принеси воды.

Милочка вскипятила чайник, выключила свет. Привлеченные высокой температурой тел, клопы снова полезли из всех мест. Вот тут их и ждал кипяток. Это процедуру пришлось повторять дважды, но поскольку жаркая пара спала урывками, то с каждым разом желающих попить крови становилось все меньше.

– Весь Питер кишит клопами, – признала коренная ленинградка, – это наш позор… но им нас не испугать. Купи дезинсекталь. – А чем мы дышать будем? – А не будем мы дышать. Некогда… Женичка, у тебя такая температура… ты прожигаешь насквозь… Я плавлюсь… – Я тебя люблю, девочка…

На следующий день Дилетант употребил почти всю бутылку. В комнате и коридоре стояла атмосфера очень вредого производства. Но главная помеха была устранена – химикат впитался в диван и на него лезли только паразиты-самоубийцы.

Благодаря Славе (она постоянно снабжала сестру контрмарками), они просмотрели и прослушали почти весь оперный и балетный репертуар; Пушкинский театр показался скучным, к Товстоногову было не попасть. В перерывах между сексом и едой они ходиили на лекции, готовились к экзаменам. Это была какая-то бесконечная череда. Но месяц кончился, из отпуска вернулись хозяева. По убитому виду любовников друзья догадались о их проблеме.

На какое-то время выручил Бернштейн. Теперь, чтобы уединиться, приходилось ездить к нему “домой”, в деревню, на 101 км. После почти трех часов воздержания (езды в электричке) голодные возлюбленные, побросав продукты на стол, прыгали в продавленную металическую кровать.

– Малина, что ты со мной делаешь, – горячечно повторяла она, отворачиая лицо то в одну, ту в другую сторону, и отгораживаясь от его поцелуев ладонью, – не надо, и так слишком...

Благо в старом домике никто больше не жил. Потом они садились за стол и стремительно поглощали наспех приготовленную еду… Затем просыпались ночью, под утро…

К счастью, Милочка нашла у знакомых комнату на Петроградской стороне. Почти невидимая и неслышимая семья соседей, далековато от центра, почти без мебели, но просторно и чисто. Спать и заниматься друг другом приходилось на матраце, уложенном прямо на полу. В этом что-то было...



Плавное течение сессии нарушал научный коммунизм. Преподавания, собственно, не было. На лекциях завкафедрой Карпиченко, хрущевоподобный мужик, подозрительно разглядывая аудиторию, орал, размахивал кулаками, в корявых выражениях разносил оппортунистов, “гнилую интеллигенцию”.

Говорили, что так проходят и заседания кафедры, что преподаватели запуганы вусмерть, что Кирпич “берет” у студентов, аспирантов, у девушек – часто натурой, что однажды так запугал женщину, что у нее случился выкидыш. Говорили, что некоторые так и не прошли через этот рубеж.

Слушать инвективы Кирпича было невозможно, более на лекции Дилетант не ходил, надеясь, что на экзаменах нечто политическое он сумеет набренчать. Выручал бессменный староста, Бережков, ставил ему в журнал плюсы (“такой любви, как у вас, нельзя не помогать”).

Беда была в том, что в памяти Карпиченко, наш прогульщик не “отложился”. На экзамене завкафедрой силился вспомнить Малинина: – Контрольная по предшественникам марксизма у нас неплохая… Но вы, видимо, пассивно вели себя на занятиях? – Вы так здорово разоблачаете ревизионистов, что вряд ли что можно добавить.

Женичка смотрел на Карпиченко блестящими и непроницаемыми глазами, но тот уловил скрытую иронию: – А вам хотелось бы самому их послушать? – Читать лучше в подлиннике, Федот Григорьевич, я нашел бы слабые места. – И считаете, что справились бы лучше меня? Так-так… Какие у вас вопросы… Что вы можете сказать о проблемах социалистического строительства в молодых государствах Африки?

– Еженедельник “За рубежом” крайне мало публикует по этому вопросу… Племенные структуры, отсутствие рабочего класса… Здесь бы вспомнить опыт Монголии. Но Африка далеко, контроль затруднен, есть ли смысл… – Слишком много себе эта газета позволяет. Вы что, не понимаете стратегическую роль Африки? – Так этих стран много, власть нестабильна… – Требуется знание учебника, а не ваши домыслы. Идите и учите.

Наш стратег был потрясен. Впервые в институте он не мог “обаять” преподавателя, впервые его так грубо отослали. Он вышел совершенно потерянный. Через десять минут вылетел Юлька: – Трояк! Трояк! – торжествовал он. – И чем ты его взял? – Дилетант не смог скрыть черной зависти. – Да сразу сказал, что я рабочий. По-моему, он даже отключился. А я тем временем тарахтел и тарахтел… А ты чего в трауре? Гордись, что завалил научный коммунизм! Значит на роже у тебя написано, что ты приличный человек! Несмываемое клеймо! Хиляй, чувачок!

Приличных людей оказалось много, в их числе и Милочка, и ее старая подруга, строго несущая себя Рита Сурова. Решили готовиться вместе. Рита снимала комнату на окраине, в деревянном доме, окруженном со всех сторон многоэтажками. Начали читать толстенный учебник. Постепенно у Женички родилось чувство уважения к авторам, сумевшим из рыхлого материала слепить нечто наукоподобное.

Дабы не заснуть, в конце прочитанного абзаца Женичка задавал по возможности “крученые”, а то и нелепые вопросы. Они встряхивали девушек, держали их (да и его) в готовности. Спать улеглись в четыре утра, в восемь были уже на ногах.

На “второй заход” пришла туча народу. То ли Карпиченко “поднесли”, то ли он убоялся скандала, то ли звезды встали удачно, но не сдавших теперь оказались единицы. Женичка шпарил по учебнику – листы стояли в голове зримо; завкафедрой выслушал его не поднимая головы.

 – Совсем другое дело, – признал он и что-то записал в зачетку. – Я слышал, у вас была курсовая по эстетике. – Да, был скандал, до сих пор меня Федорец избегает. – Я вам ничего не говорил, но правильно вы их тряхнули. Сколько я выступаю на партсобраниях: не контролируют студентов. Такие вещи в курсовых обнаруживаются… Аполитичность, прямо антисоветчина. Что вы думаете о дипломной работе? – Да вот деканат тянет. Пока ничего не придумал. – Не боитесь завалить? – Боюсь. – Если надумаете писать по теории… Мы бы не возражали. На нашу кафедру редко кто приходит. Сейчас у нас читает Астафеев Виктор Трофимович. Опытный литературовед. – Да, сдавали мы ему. Очень симпатично принимал, нашим мнением интересовался. Аксенова ни во что не ставит. – Ему виднее… Так как? – Переговорить бы. Может быть, ему не понравится, что я думаю. – Я назначу ему явку. Так… во вторник, в научной библиотеке, в 12. Приходите…

Выйдя из кабинета, и открыв зачетку, Женичка не поверил глазам – здесь стояло “отл.” с писарской росписью. – Предлагает писать диплом у Астафеева. – Дары данайцев, – в один голос определили Милочка и Бернштейн.– Да ты знаешь, кто это такой? – “ежик” Михаила встал иглами. – Он же в 49-ом напечатал погромную статью о евреях-литературоведах. До сих пор не отмылся, алкаш. Не зря его погнали из университета. И вообще – мараться об эту кафедру… – Вот же черт. И что делать? – У тебя что, нет другой темы? Они же на дороге валяются! – Ну да: «Тема выборов в советской скульптуре», «Оптимизм современности и пейзаж». Не хочу я подбирать всякое фуфло. – Да получишь диплом и пиши, что тебе нравится! – Только не надо, Миша! Сам знаешь, что такого не будет. – Миша, не дави, – попросила Милочка, – пусть встретится с Астафеевым. Мало ли чего было. Не важно где, у кого сочинять, важно, чтобы шеф был шерп.

В голову нашего дипломника ничего не приходило, Милочка была занята собственным текстом. К тому же навалился грипп. Разбитый, он третий день валялся на матраце. Наконец, он уговорил себя подняться, одеться, притащился в Академию. Вряд ли погромщик его дожидался… В коридоре он ввязался в обсуждение чьих-то проблем, когда к нему подлетел Юлька: – Ты чего тянешь, тебя Астафеев уже сорок минут ждет!

Женичка увидел возможного шефа у библиотечной кафедры. Он оказался высоким, тощим мужиком, со скуластым русским лицом, с носом-картошкой, обширной лысиной, обрамленной седыми буклями. Одет был в синий костюм, белую рубаху с галстуком. Дилетант равнодушно извинился, сказался больным, немолодым и бедным.

– Да-а, вид у вас… Я хоть просмотрел журналы, – сообщил черносотенец, – так что вам спасибо. Иначе бы не нашел времени. Что скажете? – Тяну, но понимаю, что придется заниматься эстетикой. – Вы знаете, что вступаете на минное поле? – Да, грустно как-то... А рисковать мне не привыкать… – Привет вам, коллега! Малашенко будет писать программу по эстетике для ПТУ. Итак, ваша тема?

При разговоре он склонял голову, искоса глядя на собеседника из-за сильных линз очков. Слова наделял «особым» значением, разделял их заметными паузами, безотносительно к словам жестикулировал большими руками, тыкал в пространство толстыми корявыми пальцами.

Находит же кадры Карпиченко, подумал наш герой, чтобы в руках надежнее держать, и вслух сообщил: – Я хотел бы заняться структурой эстетического познания. – …Похвально, юноша, похвально. Смысл? – Вся драка определяется, в конечном счете, различным видением базы науки. Одни опираются на искусство, другие – на природу, третьи – на собственные амбиции… приписываемые классикам. И все в глубь веков норовят, чем дальше – тем вроде убедительнее. Все это частные случаи, фундамент должен быть ширше и вырше… Пока об этом мы не договоримся, будет идти диалог глухих и слепых. – Любопытно. Не встречал такой постановки вопроса. А вы-то на что опираетесь? – И на свой опыт тоже. Занимаюсь не только журналистикой, критикой, но и дизайном, изобретательством. – И что говорит ваша практика? – Любой опыт равноценен. Эстетика не должна быть теорией искусств. – …Эк, вы! Смело. Вы понимаете, куда это нас заведет? – А я уже битый. – Это надо взвесить… Но почему бы нет? – Так вы согласны?! – Пожалуй. Если сумеете остановиться вовремя… Вот еще что… Вам наверняка говорили о моем прошлом. Не оправдываюсь, был молод, верил идеологическому начальству, не смог отказаться, когда меня заставили выступить рупором. С тем и живу... И в работе пытался забыться, и в русском народном средстве... – Я буду рад, если вы примете мои идеи, а остальному я не судья. Мне нужно сделать диплом. – Пока партия разрешает нам спорить. Могу догадываться, зачем это нужно, но надо использовать возможность. – Может быть, чтобы исключить все остальные дискуссии? – Может быть… Посмотрите список последних изданий. – …Не читал только сборник “Эстетическое”. – Такое впечатление, что его выпустили специально, чтобы повернуть скандал в нужное русло. Я скажу на кафедре, что зачел вам 10%. Через неделю встретимся.

– Вполне лойяльный мужик, – сказал Дилетант Бернштейну, – не против риска, не давит на идеологию, значит, в руководители темы годится. – Смотри старик, тебе жить. Далеко с ним ты не пойдешь. Никто его знать не хочет. – Ну это ты напрасно, ученики у него есть, Зеленин, например, очень грамотный...

Надо было готовиться к зачету по современному зодчеству. Друзья отправились на архитектурный факультет. Здесь лежали толстенные альбомы с фотографиями. Страны, стили, школы, авторы… От мелких форматов рябило в глазах. Около часа Женичка листал фолианты, но в голове ничего не задерживалось. В отчаянии он захлопнул тяжелую крышку: – Вы как хотите, ребята, безнадега полная. – Ты куда? Кунина-то не обижай. – Нездоров, наверное. Я пошел.

Зачет, которого все боялись, состоялся через день. Лев Андреевич принимал нещедро. Все сидели в аудитории, очередник выходил в первый ряд, отвечал на вопрос, другой, после чего Кунин показывал слайды на экране. Их было неисчислимое множество. С грехом пополам получили зачеты Милочка, друзья; немалое число коллег получили приглашение на следущую неделю. Женичка все сидел, вглядываясь в экран, за три часа он кое-что вызубрил.

Наконец, в «кресло испытателя» сел и он. Ответил на вопрос о природе функционализма. Затем Кунин начал доставать слайды из какой-то особой коробки. Оказалось, что это были необычные ракурсы, мелкие, но все-таки узнаваемые детали комплексов. Он опознал послевоенную застройку Гавра, аэропорт Айдулайд, что-то еще. Наконец Кунин, показал часть фасада некоей виллы: – Тут три автора, назовите хотя бы одного.

С Дилетантом случилось, то, что бывало и прежде – он прочел мысли преподавателя. Возможно, был и момент узнавания, никакой мистики. – Это Нейтра, – уверенно произнес он. – …Ну и ну. А кто еще? – Может быть, еще Лоос. – Отлично. Подойдите ко мне, когда закончу.

– Ты даешь, – одобрительно заметил Юлька, – откуда что взялось. – А черт его знает… – Наверное дома все запомнил, а тут нас разыграл? – возмутился Олег. – Точно, он не знал, – пришла на помощь Милочка, – меня бы он подготовил. Он обыкновенный гений. – Самый заурядный. Все-таки не просто сидел, смотрел на экран, извилинами цеплялся, – успокоил общественность Женичка.

Он подошел к Кунину. – Обычно я не показываю эти слайды, дело безнадежное. Что у вас дипломом? – Вроде определилось с эстетикой, Карпиченко руку протянул. Астафеев числит меня за собой, предварительно. – А не хотели бы писать у меня? – Если только заняться двадцатыми годами. – Да уж, на меньшее и я бы не согласился. Идем к Бортаневу. Если получится, с Карпиченко я улажу.

На следующий день они пробились к вечно занятому декану. – Александр Игоревич, я и мой продзащитный хотели бы заняться конструктивизмом, – приступил к делу Кунин, – Малинин обнаружил понимание современной архитектуры, давно такого разговора не было… – Лев Андреевич, вы вполне ли?! Даже я, кандидат наук, не взялся бы за эту тему! Вы предлагаете это дипломнику! С которым связан скандал! – Но у него же были прекрасные курсовые, вы их недавно вспоминали. Пора браться за проблематику… – Кто сказал? – Я советовался с Федорцем, другими преподавателями, и вообще… – Еще не настало время для этой разработки. – Алексадр Игоревич, в разруху столько оригинальных проектов, – вмешался Женичка, – столько сооружений, Запад до сих пор кормится, а сейчас все диктуют строители. На провинциальные Черемушки страшно смотреть. Да и в Питере… – Вы, Лев Андреевич, не дорожите своим именем, рискуете авторитетом своей кафедры, даже факультета. Я ничего не хочу слышать… Идите, идите, идите.

– Не может простить вам защиту моей работы, – робко предположил Дилетант. – Да нет, просто боится. Сфера высокой политики. Действительно, лозунги замечательные, знаем больше, а строим в стиле “баракко”. Ну что ж, не судьба. Может быть потом…

Обидно, шанс обойтись без Карпиченко ускользнул. Прошли госэкзамены. На консультациях дипломников усиленно запугивали, но особенных проблем не возникло. Заседали комиссии в усиленном составе, присутствовали профессора из Москвы.

Снова пришлось сдавать научный коммунизм. Вопрос был о благосостоянии народа, и Женичка нес привычно-лицемерную муть. – Почему не велось массовое жилищное строительство до 1954 года? – вдруг подбросил ему вопрос Карпиченко.

Дилетант стал плести про затраты на оборону, про восстановление силуэта столицы, высотные дома в Москве… Озаботившись, Карпиченко повторил вопрос, комиссия тоже призадумалась. Наш герой припомнил борьбу с излишествами в строительстве и что-то еще.

– Да нет же, просто партия не придавала значения этому вопросу, – мудро прищурившись, пролил свет гений научности.

Женичка опешил. Все оказывалось так элементарно. Раньше партия не замечала, а тут вспомнила. Как-то так. И какова же эта партия, если в упор не видела, как ютится народ. И решила его облагодетельствовать – правда, медленно, и малыми дозами. Но решила. В принципе. Глаза у нашего ответчика сделались умными, как у собаки.

Несмотря на оплошку студента, комиссия расщедрилась на пятерку. Отметили с друзьями окончание “госов”. На следующий день, повздыхав, Женичка отправился читать предшественников дальше. До этого он одолел рекомендованный Астафеевым сборник, главную, доказательную, но тягуче написанную статью Кондратенко.

Поднял все, что было в библиотеке Академии, затем неделю рылся в библиотеке Университета, в публичке. Пролистал вузовские, собственно философские сборники. Надо было обозреть точки зрения на предмет различных авторов. Число их росло в геометрической прогрессии… Господи, как всех упомянуть? Пришла мысль сгруппировать их взгляды, нивелируя второстепенные различия. Пошло легче.

За неделю Женичка написал первую главу, определил задачу. – Я тоже люблю перьевую ручку… Стиль, стиль, м-м-м, – покачал головой Астафеев, ознакомившись с чернильными грядами главы. – Но энергично вы, сжато, лепите-анализируете. Вытекают интересные предположения. Уже хорошо. Ладно, шлифовать будем потом. Продолжайте, встретимся через неделю… Нет, вы уж сами решайте, насчет структуры. Помучайтесь, это полезно.

История повторялась, Женичка, оставался без руководителя. Но, может быть, это и правильно? (Надо бы еще раз извиниться перед Федорцом.) Он остановился на том, что опишет каждую область познания – природу, материальное производство, науку, искусство, человеческие отношения. Был риск утонуть в специфике каждой сферы, оставалось найти некий, достаточный для выводов срез. Уровень детализации определился легко – когда возникала потребность уходить в частности по всей теме. Вторая глава тоже написалась быстро.

– Вот так, значит, описание-анализ продолжается? – не без удивления спросил Астафеев, возвращая главу. – …Любопытно. Ленин влияет? Пусть так и будет. Раздуть мы всегда сумеем, а вот сократить… Нет, нет, без моих соображений. Тянете, ну и тяните. Вот ваша сокурсница нуждается. Там и поруководим.

Пришло письмо от Ирины. Сменив привычный тон на мягкие увещевания, она просила приехать хотя бы на время. Это было настолько неожиданно… Да и соскучился наш герой по сыновьям. Все чаще он вспоминал Рудю… – И не думайте, – запротестовал Астафеев, – деканат запретил. Ничего не могу поделать.

Женичка предупредил подругу, и, плюнув на запрет, прихватив с собой незаконченну главу, отправился в Р. Он видел, чего стоило Ирине не говорить о своих подозрениях – он почти не писал и редко звонил. Рудик его едва ли не забыл, это было обидно. Десять дней наш герой писал текст с сыном, сидевшим у него на коленях и игравшимся во что-то свое.

За спиной работал телевизор, к которому наш дипломант в самые интересные моменты поворачивался. Но видел он Милочку, ее смуглое тело, жесткость ее так возуждавших его, губ… и понимал, что не сможет отказаться от детей, как бы сильно он ее не любил. Нет, он не может их оставить, слезы наворачивались об одной мысли об этом…

Денег пока хватало. Вернувшись в Ленинград, Дилетант узнал, что его разыскивает и деканат, и кафедра. Объяснив Астафееву неявку творческим запоем, Дилетант предъявил пачку исписанных страниц. Наш нахал не волновался.

– Вы хоть понимаете, что написали? – спросил Астафеев через два дня, возвращая текст, он пристально вглядывася в Женичку своими выгоревшими от водки глазами. – Догадываюсь, Виктор Трофимович. – Ну, ладно, с начальством я все утрясу. Срочно оформляйте это как методологическую главу. Интересно, как получится. – Будет равенство “эстетических фактов” без единого исключения… Принцип монизма. Все, считайте, по Ленину. – М-да, с таким тылом можно… – Или пусть Карпиченко объяснит, как читать вождя.

На правило все-таки пришлось идти. – Нужно было подумать в одиночестве, – заявил наш системщик Бортаневу. – Мы вам не очень мешаем? – съязвил декан, поправляя густую светлую прядь на лысине. – Серьезная работа, – вмешался Кирпич, – пусть работает, как хочет.

Выстроенная структура познания оказалась убедительной, узнаваемой. Она могла послужить не только эстетике. Новую главу, явное везение, удалось подкрепить только что вышедшей книжкой Добриянова, болгарского философа. Во марксисты пошли: вместо политики – единство исторического и логического принципов. Дилетант уже несколько свысока рассматривал бьющуюся у его ног пену будней и сор быта.

 И тут явно с инспекционными целями приехала Ирина. На этот раз она остановились у тети Аси. – То разводишься, то жить без меня не можешь… И людей стесняем, и денег нет, – шипел недовольный Женичка, – прямо тебе эти покупки очень нужны, срочно.

Находясь во взвинченном состоянии, он ухитрился назвать супругу Милочкой, да еще в присутствии двоюродной сестры. – Вот почему ты похудел! – заговорил главный калибр. – Это не диплом! Правда, Сонечка?! Вот почему домой тебя не зазвать! – Заработался я, о сестре вспомнил… – распухший язык Дилетанта еле ворочался в пересохшем рту; зато тело было мокрым.

 Стало легко: вот и все... Жена почувствовала его решительность и отступила, отъезд ее был вполне благополучен.

Астафеев очень бережно поправил текст, в районе порта удалось разыскать машинистку, которая быстро и недорого отпечатала рукопись. Набралось около ста страниц. – Я не просто стучала, было интересно читать, – призналась седая, хрупкая старушка. – А вы, что, знакомы с эстетикой? – Впервые… Защита будет удачной, помяните мое слово.

С неким сумраком во взоре Карпиченко объявил, что рецензентом назначен Гриншпун. – Простите, но ведь он по образованию юрист, – удивился Женичка, – к теме никаким боком… – Читает же он этику, – нашелся завкафедрой, – значит философ. Пусть поразмыслит.

На электричке наш дипломант добрался до его дачи. Высокий, горбоносый Леонид Яковлевич встретил его у калитки без улыбки, тон его был подчеркнуто нейтрален. Боится упреков в национальных симпатиях, догадался Женичка, будет крепко цепляться. Подождем.

Несколько ночей наш дипломант провел в филармонии, зарабатывая, снимаясь в массовке телефильма. Еще несколькко дней – в библиотеке, листая нечитанные номера журналов. Кроме того, он постарался, насколько это возможно, почитать “остального” Ленина: что у него с ним общего? “Материализм и эмпириокритицизм” поразил безудержно ругательским стилем, апломбом, с которым вождь поучал ученых, малость его доводов.

Еще больше поразили последние статьи вождя, в которых чувствовалось отчаяние человека, наблюдающего крушение своих планов, не способного справиться с непробиваемой российской действительностью, обычностью бюрократических ужасов.

Одновременно наш герой помогал Милочке и всем, кому нужно, с дипломом. Юлька снова писал о своих археологических делах. Бережков привез два роскошно переплетенных тома, с тиснением. В одном были собраны издательские марки начала века, второй том был посвящен их аккуратному описанию.

Летний Ленинград баловал хорошей погодой. Наш герой привык к городу, как к родному дому. Ходили с Милочкой на выставки, просто бродили по улицам. Он не хотел расставаться с ее подарком на день рождения – белым, ручной вязки пуловером, надевал его – вызывая негодование питерцев – в оперетту (кто мог подумать, что через сорок лет в театр можно будет придти даже в рубашке). Тепло ладони, нежность губ, каждый миг – переживались остро, каждый день – как последний, как лучший в жизни.

Что бы то ни было, все-таки грех обижаться на жизнь, если она дарит такие переживания, Полгода счастья, размышлял Женичка, эти дни навсегда останутся с тобой. Может быть, и Система не так уж плоха?…

Наконец наш эстет отправился к Гриншпуну. На этот раз рецензент пригласил его в “покои”, дача оказалась большой, хорошо обставленной. Леонид Яковлевич распросил гостя: кто родители, чем зарабатывает на жизнь, зачем и почему такая эстетика…

– Лихой вы теоретик, однако, – заключил он, наконец, с тревожным блеском в темных глазах. – Мое мнение – концепция может быть защищена. Но замечаний у меня много, все еще пишу. Услышите на защите, готовьтесь.

И зачем звал? Не особенно напрягая свои рентгеновские способности, Женичка начал просчитывать возможные возражения. Гриншпуну надо укрепиться на кафедре, будет рубить из-под марксизма-ленинизма. Ну, ковбой, родео устроишь?

На эту же мысль наводили прохладные нюансы в разговорах Карпиченко – нет, толстяк был не прост. Какую линию он выстраивает? На душе стало зябко. Но на провале он не выиграет… Вскоре на смену этому чувству пришло любопытство.

Защита дипломов началась благополучно. Руководители и рецензенты не скупились на хвалебные эпитеты. Редкий текст не удостаивался весьма благожелательных отзывов. Хорошо прошла процедуру Милочка, рассказавшая о валяных коврах кабардино-балкарцев, о их орнаментах – которые собственноручно нарисовала.

На третий день настала очередь Дилетанта. Большой “театрон” населяли любопытствующие. Внизу сидела госкомиссия из двенадцати, примерно, человек, возглавлемая Веймарном (членом-корреспондентом Академии художеств СССР). Председатель был высок, худ и лыс, настроен весьма оптимистично.

Что-то нейтральное проговорил Астафеев. Женичка уложился в три минуты: актуальность проблемы, нужны новые подходы… Затем за трибунку встал Гриншпун. Отметил необходимость разработки темы, полезность многих разделов диплома.

Но далее он говорил убийственные вещи, не упуская почти ни одной возможности. Это было не лицо, а само Служение Истине. Практически не чувствовалось, что он не занимается эстетикой. Указал на слабую историчность работы. Оспорил содержательность многих приводимых в тексте суждений профессионалов (на что особенно опирался Дилетант). И, конечно, упрекнул соискателя в том, что тот проявляет объективизм, уравнивая – как источник эстетического – важнейшую сферу искусства с материальным производством. Хорошо еще, что он не обвинил Дилетанта в неуважении к идеологии, и, естественно, к “классикам”.

Впрочем, это прямо подразумевалось. Бдительным классовым взором Карпиченко леденил и нашего героя, и его руководителя, сидевшего с довольно бесстрастным видом на другой половине аудитории, и смотревшего в пол. Получалось гораздо хуже, чем это мог себе представить наш экспериментатор. Не стой под стрелой… Не влезай – убьет.

Инвективы рецензента повлияли и на Веймарна, и на членов комиссии, все они стали проявлять беспокойство, в глазах у них появился суровый блеск. Закончил свою речь Леонид Яковлевич пассажем о том, что работа проделана большая, что квалификации искусствоведа соискатель, конечно, заслуживает, но для этого ему необходимо признать ошибки.

“Минимальная” формула использовадась для того, чтобы не подставлять кафедру. И все-таки это был публичный донос, грозивший переносом защиты на следующий год. Как хорошо, что нет времения для переживания, смог сообразить сдерживащий дрожь Женичка. Пункты обвинения были более или менее ожидаемы, даже их последовательность. Ответ уже стоял скальным массивом в его памяти. Единственное, что беспокоило, это – близкое к истерике состояние Милочки.

Еретик смог взойти на “лобное место”, дальше пошло легче. Извинившись, он предупредил высокую комиссию о том, что серьезность упреков требует обстоятельного ответа. Затем поблагодарил всех руководителей своих курсовых работ, извинившись и за то, что нередко приносил им много хлопот – не миновал этой участи и Астафеев.

 – Не в скромных силах дипломника тягаться с монографиями, самой сильной частью которых являются очерки и анализы взглядов выдащихся мыслителей… Но необходимые оговорки сделаны. Я солидаризировался с F, Q, N, другими авторами. Это естественный для исследования путь. Поэтому уважаемый рецензент неправ, когда упрекает меня в недооценке искусства. Ему посвящена целая глава, и это показатель понимания роли “надстройки” как источника эстетического… – тут наш хитрован сравнил количество страниц по главам.

… – Но я действительно пытался справиться с систематической недооценкой базисных, я подчеркиваю, по Марксу, элементов цивилизации – производства, науки, экономики – у теоретиков, с которыми я полемизирую. У них есть также (что мог заметить рецензент) недооценка идеологической составляющей этих элементов практики, – тут дипломник спекулировал долго и со вкусом, лягая философов, не представлявших реально материально-технической сферы и боявшихся связанной с ней проблематики.

– Меня также обеспокоило в этих трудах очень узкое, на мой взгляд, понимание историзма. Конечно, углубление в прошлое, изучение его необходимо. И так мы скоро дойдем до эстетических взглядов Адама. (Члены комиссии переглянулись.) Но разве могли эстетики 17–19 веков, предвидеть те поистине революционные изменения, которые мы наблюдаем уже давно и повсеместно? Наука существует только в развитии, и нам сегодня особо интересны те моменты, которые позволят “схватить” феномен в его становлении, раскрыть его. Инженерная, математическая, экономическая эстетика… Почему они должны представлять для нас интерес меньший, чем концепции прошлого? Мне кажется – и я об этом пишу – что историзм науки должен быть не только ретроспективным, но и, опираясь на новейшие фактические данные, перспективным. Таким мне видится хороший тон ученого. (Переглядки комиссии и кивки головами.)

 – Наконец, об эстетике в юридической сфере, которая, безусловно, ближе рецензенту, чем мне. Почему-то он обвиняет меня в защите порочной следственной и адвокатской практики. В работе этого нет. (Гриншпун аж подскочил на своем месте: как, то есть, нет?) Там есть нечто другое. Я всего лишь привожу примеры специфических отношений, выработанных коллегами Леонида Яковлевича. Он с ними не согласен? Замечательно. Ни я, и никто другой, не утверждает, что эстетическое может быть только положительным. Уважаемый рецензент высказывает отрицательную оценку, которая имеет такое же право на жизнь, как и любая другая. И тем самым лишний раз подтверждает мою правоту. Другое дело, что шкалу, шкалы оценок, критерии истинности надо разрабатывать, это отдельная и сложная проблема.

Дилетант успевал наблюдать, как успокаивались Милочка, “болельщики”, менялось выражение лица членов комиссии, как расцветал Карпиченко. Один лишь Астафеев сидел с непроницаемым видом.

– Нам доверяют решение сложной проблемы гармонического развития личности, – снова спекульнул дипломник, – и здесь уместна любая, даже ожесточенная дискуссия. Важно, чтобы концепция выдеривала логически корректную проверку. Важно соблюдать принцип: партийность – это научность.

И ведь никто не остановил… Раздались хлопки, остановленные яростным взглядом Бортанева. Вопросов не последовало. Женичка извинился за столь долгое говорение и. поблагодарил за внимание. Он сполз с трибуны и донес себя до своего места, чтобы растечься на нем…

Комиссия некоторое время шушукалась, затем Веймарн объявил перерыв и вышел, за ним потянулись остальные члены, Астафеев. Коллеги хлопали по плечу, пожимали руку. Подошел Гриншпун, поздравил: – Ну и ну, Е. С., вы стояли насмерть. А как уели рецензента? …Благодарите меня, иначе такой драмы мы тут бы не разыграли.

“Спасибо” было высказано; впрочем, он был готов благодарить сейчас всех подряд. Теперь Женичка ощущал себя пустым ведром… На шее с поздравлениями повисла Милочка, вручившая букет полевых цветов: – Лучше бы лавровый венок... Передари их Астафееву, он заслужил. Господи, что я пережила… – А у меня не было времени, ни копейки… – Как будто отсутствовал, или весь этот разгром тебя не касался.

Вскоре появился Виктор Трофимович, отклонил приношение: – Спасибо, но эти цветы твои. Я был абсолютно уверен… Молодец, порадовал. Таких подзащитных у меня не было, это останется в анналах. Ты хоть понимаешь, что сказал об историзме? Комиссия рекомендовала твой диплом к печати и к доработке в качестве кандидатской диссертации. Так что думай.

Вышел Карпиченко: – 40 минут выступления, это беспрецедентно, всех держал... Без бумажки, а как по писаному. Я отметил высокую культуру дипломника, согласились. “Отлично”, единогласно, нашу кафедру поздравляли… Подойдите ко мне после вручения дипломов.

Радовался за друга Юлька, довольно сдержанно поздравил Бережков (ну зачем такой уровень, такой риск для студенческого диплома? они оба получили свои “отл.”), до которого дошли слова Женички о слабости выводов в его работе. Шум скоро распространился по Академии, подходили, поздравляли даже малознакомые студенты.

Вечером нашего героя поздравила тетя Ася: – По телевизору выступал тощий такой, длиный. Веймарн? Так хорошо говорил о твоем дипломе. Что это была настоящая защита, а не обычная десятиминутная процедура. Как ты все это выдержал? На весь Союз прославился. (Тут она прибавила, потому что программа была ленинградской.)



Через два дня в деканате вручали дипломы, тут же “скинулись” на банкет. Вечером в столовой Женичка (который от всех этих волнений уже довольно активно покуривал) столкнулся на площадке с Карпиченко и извинился: – Я заходил на кафедру... – Надо было подождать еще… Так вот, Виктор Трофимович считает, что крупной переработки для рукописи не надо. Что вы думаете об аспирантуре? (Он ел глазами Женичку.) – Мне кажется, что я мог бы быстро довести текст до диссертации. – Я готов рассмотреть этот вопрос… Но сейчас нужно ваше выступление. Вы можете показать на собственном примере, как полезно сотрудничество моей и ихней кафедры. А то творческие факультеты нас ни во что… все такие стали независимые, партком – это так… – Удобно ли мне привлекать внимание к собственной персоне? – заюлил наш герой. – Нас ведь почти восемьдесят человек… – Удобно, удобно. Вас будут слушать… Вам же жить. А через месяц поговорим о дальнейшем сотрудничестве…

Он отошел. Лампы на площадке потускнели, на побелке проступили пятна. В науку хотелось, но скользкий путь начинался уже сейчас. – Да скажи ты им, пусть подавятся, – высказалась Милочка, – ты гений, тебе простится. Париж стоит тоста. Будешь здесь работать, я сюда переберусь. Ты ведь этого хочешь, да? – Еще как…

К нему подходии с рюмками, он злобно наливался водкой. Чего он выжидал? Что обойдется? …Он сидел с пустой головой, когда Бортанев предложил выпить за Малинина: – Этого студента мы и хвалили, и колотили. Но били, кажется, больше. И выбили из него дипломную работу, которая стала для нас событием. Весь деканат хочет пожелать молодому искусствоведу, философу дальнейшей работы над темой, и выражает уверенность в ее успехе.

Отмалчиваться было уже нельзя. Женичка встал. Всплыла картина: Раф, тренировашийся в бассейне Дома физкультуры, впервые прыгает с десятиметровой вышки.

Он шагнул в пустоту… он поблагодарил за внимание к его скромной работе. И добавил: – Я испытываю искреннюю признательность к Виктору Тимофеевичу, который подобрал меня, можно сказать, без темы. Он меня выходил, вселил уверенность… Название нашего факультета обязывает. Если мы не будем прививать вкус к теоретическому мышлению на студенческой скамье, наши специалисты будут плохими историками, критиками, не займут достойного места в культуре. В моем конкретном случае можно видеть пример сотрудничества кафедры марксизма-ленинизма и деканата. Я хотел бы выпить за такое единство усилий, за то, чтобы этот опыт продолжался.

Он ударился о жесткую воду… Тост потонул в насмешливых криках «ура», «да здравствует», «за единство». Такая дружная реакция поразила нашего героя прямо в дых. Правда, многие кричали «за компанию», по пьянке, просто веселясь, прячась друг за дружку. Но все же, все же… Дилетант сидел мрачнее тучи, друзья внимательно разглядывали его, что-то говорила Милочка. Они выбрались в коридор.

– Ну, ты и политик, – прищурился на него Бережков, – а еще спорил со мной. – Ты ведь в КГБ документы подал, – ощерился Женичка, – не забудь в мое досье внести этот пример по-настоящему партийного мышления. – Да ты зря стараешься – все равно диссидент…

Свой вклад внес Юлька: – Такой бой на защите выдержал, а тут ты дернул за цепочку (смывного бачка). Смотри, доломает тебя Кирпич. – Ты знаешь, я чувствую к нему благодарность. Дистанцию держал, такой спектакль поставил. – Да любое его упоминание неприлично. А ты еще… – Хорошо тебе, в землю зарылся, архелог чертов. А мне куда деваться? – Не до такой же степени… – Ну, если дальше так будет идти, то ни аспирантура, ни степень мне не нужна.

Профессура удалилась, начались танцы, все утонуло во хмелю… На другой день искусствоведы узким кругом собрались у Гроссмана, который уже давно работал художником-оформителем в Гостинном дворе. Никто не поминал вчерашнее… На кухне Юлька приготовил отбивные шницели и к ним тушенный в уксусе и сахаре лук. Пили вино, грустили. Договорились встретиться на факультете в этот же день через двадцать лет. Многие уже спешили на поезд.

Прошла последняя, безумная с Милочкой ночь. – У меня каникулы, отпуск, я все равно буду в Питере, – сказала она, – собирай документы и приезжай поступать. Я тебя дождусь, помогу, чем смогу… Да, приезжал Сергей, мы разводимся. Он уходит к другой женщине, просил у меня телевизор. Я не могла отказать… А может быть, поедешь в Майкоп? Поработаешь у меня в школе, а там видно будет.

Тяжко провлачился пасмурный день… Вечером Милочка со слезами на глазах затолкала Женичку в вагон. Он сам разве что не плакал… Ночью спал урывками…Утром на вокзале с тоской обозрел забытые осины. Как-то сложится жизнь дальше? Его всего трясло, когда он шел в детский садик, где Ирина теперь работала, одновременно обихаживая там Рудю. Встретила она его довольно спокойно. Легче стало, когда Женичка обнял ребенка.

Сейчас суровая супруга не задавала инквизиторских вопросов. Они не замедлили последовать на следующее утро (как Милочка, хороша ли, какие планы?). Потом прорвало – упреки, обвинения (мы здесь мучались, а ты там жил в свое удовольствие, крутил…) сыпались градом, ежедневно, в любое время. Боясь расплескать воспоминания, Дилетант не встревал в “процесс”. Да и что он мог сказать?

На работе было привычно, скучно; тянуло снова за стол, к книгам, рукописи. Довольно быстро Женичка собрал документы, необходимые для аспирантуры. Якушев в полной растерянности подписал ему отпуск для сдачи экзаменов. Никто не отказывал ему в рекомендациях, справках, даже странно.

– Ты соображаешь, что делаешь? Как мы будем жить? – спросила Ирина. – Не знаю. Я сам разрываюсь… Это моя наука. У меня есть все решения… Быстро напишу. Не могу не поехать.

Ирина как будто примириась с неизбежным. Но не она ли все время говорила о разводе? Скорее заснуть, чтобы утром проснуться в Питере…

Милочка встречала его на вокзале. – Роман-таки построил Славе квартирку. Миленькая такая, однокомнатная, у парка Победы, – сообщила она после первых объятий и слез. – Я ей сказала, что мы поживем у нее, будем приводить в порядок. Мебели самый минумум, но нам ведь и этого хватит?

Простейшей тахты было более чем достаточно для отчаянных подвигов влюбленных. – Вечером мы идем в “Север”, – объявила Милочка, – мне прислали отпускные, я угощаю. За любовь, за аспирантуру, за все остальное.

Вечером они, враз отощавшие, с трудом донесли себя до ресторана. И стол, и коньяк были хороши. Он сомневался: – Ты представляешь, что мне предстоит? Двойной кандидатский минимум: история философии и марксистско-ленинская философия, и, таким же образом, эстетика. Английский, само собой. – Ты все сможешь. Разговор Карпиченко начинает только с ресторана, он уже намекал на твою недогадливость. Пора приглашать. – А пошел он к черту? – Женичка, ну пожалуйста. – Я ему ничего не должен! Я прославлю его затхлую кафедру на весь мир! Я осчастливлю советскую и мировую науку, и пусть мне стелят красную ковровую дорожку. Это он должен меня приглашать в ресторан! Университет даст мне степень без экзаменов, гонорис кауза! – Женичка, я же уговаривала его… – Какого черта? – Я хочу быть с тобой, …я беремена. – Вот это сюрприз… Ты же говорила, что больше у тебя никак не получается. – Я так тебя люблю, что получилось. Не ко времени… но очень хочется сохранить… – …Это меняет дело.

Они выпили еще, вдруг Милочке стало нехорошо. – Ну вот, начинается… – Миленькая, что случилось? – Надо в туалет, сиди, пожалуйста. – Она вышла из зала. Вернулась через пятнадцать минут, сквозь смуглоту просвечивала бледность. – Что это было? – …Родила. – …?!?… – Весь месяц на нервах, такое было напряжение сил. А тут еще коньяк… Выкидыш, как обычно. Уже пятый за всю мою активную жизнь. Как удалось единственного ребенка сохранить, удивляюсь… Прости, но, может быть, это к лучшему?

Женичка мог только покачать головой. – Теперь ты должен поступать в память о нашем неродившемся ребенке, – заявила она. Он протрезвел: – Завтра иду договариваться с этим чудовищем.

На следующий день он позвонил Астафееву. – Молодец, приехал. Мне хочется с тобой поработать, – заявил тот, – иди на кафедру и будь умницей. А потом ко мне на дачу, познакомю тебя с племянницей, она кандидатскую пишет. И ей очень понравился твой диплом.

Дилетант отправился в Карпиченко, вручил ему свои «верительные грамоты». – Может быть, мы обсудим это вопрос в свободной обстановке? Пообедаем? – заюлил наш герой. – Мы заказали столик в “Неве”. – Мы – это кто? – Вы ее знаете, Милочка Мукомолова. – Да, эффектная женщина, нет возражений. Она вам кто? – Будет женой. – Ну-ну… – Так мы вас ждем, в час дня. – Хорошо, приду. (Это прозвучало веско.)

…Кирпич заставил себя ждать. Наконец он заявился, пробурчав что-то о неотложных идеологических проблемах. – Что это у нас? – осведомился он. – Так, коньяк. Пять звезд, принимается. А здесь? Соса-сола, – прочитал он надпись по-русски, – что это? – (Искусствоведы боялись поглядеть друг на друга.) Это лимонад такой, импортный, – проблеял Взяткодатель.

Выпили, закусили. Повторили. Милочка щебетала о какой-то чепухе, Кирпиченко смотрел на нее тяжелым взглядом. Когда она унеслась в вестибюль “припудрить нос”, завкафедрой посетовал: – Вот, женюсь. Думаю, не поторопился ли? (Ему было за пятьдесят.) Одну единицу мне дали. То ли жену в аспирантуру принимать, то ли тебя. Ты-то готов? Надо бы усилить марксистскую направленность твоей темы… И вообще, дело это дорогое… – Но вы же не можете принять жену к себе? – Сначала приму, потом оформим брак. – Я пока не представляю, что у меня получится, да и жить на стипендию. – Надо искать заработки. Сборники, рецензенты, то да сё… (Кирпич многозначительно пошевелил бровями.). – Скажите, есть ли смысл вообще? Вот в “Правде” статья была (Женичка даже не поверил своим глазам, настолько грязным был текст, полный угроз и инсинуаций.) Интеллигенцию, всю, скопом, оценили как… поставили в угол, одним словом. – И правильно, это предупреждение. Чехи знаешь, как выступают? Оппортунисты, сволочи. Мы кровь за них проливали, освобождали, а им свободы, видишь ли, захотелось… Ну и наши, гнилье (себя он, видимо, к “прослойке” не причислял), туда же. Разошлись, понимаешь, руки прочь от демократии… культ личности им не дает покоя, партийность (в искусстве) не нужна… цензура мешает (он все чаще задыхался от злости). Нет уж. Дали вам поговорить и хватит… А те, кто ведет себя прилично… подручные партии, им это не касается (явно старшинский оборот).

Милочка вернулась. Завкафедрой еще пораспространялся о кознях чехов. – Людмила, не хотите ли написать об этих оппортунистах? Я бы вам устроил зеленую улицу. – Ну что вы, Федот Григорьевич, я совсем не теоретик. – И все-таки подумайте. Встретимся на кафедре. Приходите.

Кирпич кивнул обоим, не поблагодарив за угощение, грузно поднялся, он был заметно пьян. Женичка проводил его, погрузил в такси… Любовники сидели в тяжком раздумье. – Ты как хочешь, а не пойду к этому придурку. – Женя!!! – Он мне диктовать будет, что писать. Я буду трепетать в зависмости от его настроения… Одного аспиранта он уже разорил, теперь другой ему дойной коровой понадобился. Еще и тебя затребует в качестве натурального оброка. – Женя!! – Правильно мне ребята говорили – не связывайся с дерьмом. Перед ними неудобно вконец. Придется всем написать, извиниться. – Женичка, неужели ты не пробьешься? – Да проживет он без моих идей прекрасно. Ему жену надо остепенить. Не может он иначе с ней спать. Единственное, что я могу сделать, это поступить на заочную (аспирантуру). Буду сюда ездить, можем списаться предварительно.

Голова ее поникла: – Все-таки сходи завтра к нему… И с Астафеевым переговори.

Утро Женичка провел на кафедре – Вы один? – заявился, наконец, Карпиченко. Он внимательно, с головы до ног, оглядел Дилетанта. – Ну, ладно, заходите. Что надумали? – Понимаете, Федот Григорьевич, Милочке пришлось срочно уехать, она идет на повышение. Теперь то, что мы с ней планировали, надо уточнять. – Ну-ну… – В этих условиях я могу только соискателем.

Кирпич, не скрывая разочарования, зло смотрел на нашего отступника, который выдерживал паузу. – Так что, если позволите, я перепишу заявление. Виктор Трофимович согласен работать со мной заочно. – Оставьте бумаги у секретаря, – Кирпич стремительно скрылся за дверью.

 …В корридоре к Дилетанту обратился невысокий крепкий парнишка: – Моя фамилия Громовиков, Николай. Я много слышал о вашем дипломе, хотел попросить совета. – Ради бога. – На кафедре мне предлагают писать диссертацию об эстетике Ленина.

(Это был конек Кирпича. Значит, его берут не на подстраховку, но, скорее, первым номером. Вот ведь сволочь. Шел в ресторан, уже поговорив с этим пацаном, вел игру на два фронта. А потом, видимо, другие игры, на наших отношениях. Какой я умный, что не поддался… И что сказать этому провинциалу? Может быть, это проверка? Тема бронебойная, с ней не поспоришь, даже усомниться опасно. Откровенность может и повредить.)

– Видите ли, можно писать обо всем. Об эстетике Ленина, об эстетике Сталина (черт, не удержался). Важнее другое. Есть ли у вас стоящие мысли? Будет ли у вас что защищать? – Какие выводы? Я еще не начал работу. – …Как же вы идете в аспирантуру? (Ну-ну, посмотрим.) – А что, так нельзя? – Я считаю, что нет. Но если будет нужда, я помогу. – Правда? Вы меня обнадежили. – Конечно. Успехов вам.

– Да, ты прошел по самому краю, – оценила новости Милочка… Как в бреду прошло еще двое суток. Надо было уезжать. Любимая с мокрыми глазами шла за вагоном. Женичка едва сдерживал слезы. Увидимся ли когда еще? Почему он должен отказываться от этой, настоящей женщины, от своего счастья? Почему он не может оставить своих сыновей? Наверное, он не лучший отец, но и не настоящий мужик…



– Если б ты поступил, сразу подала бы на развод, – встретила его Ирина, – скажи спасибо моей маме, что приезжала, помогала. Вернулся, теперь впрягайся. – Спасибо, ты полгода тянула ребят. Я этого не забуду.

На заводе Дилетанта вызвал к себе Бумазеев, зам по кадрам: – Мы вас уже начали разыскивать. – А что? Ведь мой отъезд был со всеми согласован. – Не положена нам аспирантура по философии. – Я и удивился, что меня никто не остановил… Я поступил заочно. – Это ваши дела. Хорошо, что вы обернулись за неделю, не будем удерживать с вас зарплату.

– С возвращением. Беритесь за все, активнее, – приветствовал искусствоведа Якушев. Женичка, однако, утратил интерес к жизни. Он мог часами сидеть за столом, тупо вглядываясь в журналы, или машинально рисуя кружочки и сеточки. После парения в эмпиреях все казалось таким приземленным, прозаическим.

Иногда подходили начальники отделов, бюро, инженеры, и Дилетант что-то с ними обсуждал, советовал, но какой-то главный нерв потерял чувствительность. Единственный, кто мог вывести его из этого состояния, был Трубицын. Друг все рос, начальство поручало ему визиты в министерство, ответственные переговоры. Да, это был большой корабль…

 Пришлось снова заняться рекламными проспектами, занятие немного отвлекало. Возвратился из отпуска младший Якушев … Что дальше? Кирпич обозлен, это ясно, ответа на заявление все нет… Искать коллег здесь? Аспирантуры по эстетике в Р. не найти… Вступить на служебную лестницу?



– Слушай, может пойдешь ко мне, на информацию? – подошел к нему Слуцкий. – А что вдруг? – Мне единицу дали. По постановлению (он имел в виду очередной “почин” ЦК – по внедрению научных достижений в производство). – Я же говорил Сохатому, что НОТ захлебнется. Нам бы нормальную организацию труда. (НОТовские иллюзии уже растаяли. Они разбились о суровую прозу “социалистического” производства, опошлились до каких-то “мероприятий”: уборка станков, помещений, та же самая покраска, уголки озеленения… Как и прежде, план истекшего месяца с большим напряжением выполнялся в первых числах следующего.)

– Начальником бюро… – вернул его к жизни Слуцкий. – А что, Борис, сыграем с партией новую партию. – Я предложил Ерменева, инженер, хороший фотограф-“цветник”. А он какую-то халтуру не так оформил. – Так мне что, на время, тебя выручить? – Как потянешь. Фамилия у тебя русская, думаю, особенных протестов не будет. Да и кого? Работа ведь на виду, спрашивать будут. Заберешь с собой рекламу, для души. Будешь рисовать, что хочешь, я тебя прикрою. По любому пункту. Ну и ты меня тоже… Сходи к Чернецкому, а с парткомом я договорился.

Похоже, что верха, начиная очередную кампанию, имели такие же, дилетантские по характеру, представления о науке, как в свое время о дизайне. Вправду ли они надеялись на то, что их заклинания могут поправить дела в “народном хозяйстве”? Может быть, периодически вбрасывая подобные идеи, расчитывали на них, как на отвлекающий от прошлых неудач маневр? Ну, если партия так рискует…

Сохатых отошел в тень и только обозначал причастность к этим играм. Начальником отдела НОТ, превратившегося в орган “за все”, был Чернецкий, поработавший пару лет в цехе, что-то там внедривший. (Тогда Женичка с ним и познакомился. – Да, я экономист торговли, производства не знаю, – Аркаша образцово картавил, – но я член партии, умею договариваться с людьми, отделами, начальством. Из Львова я. Но, понимаешь, как-то прикипел к Р. – Он женился на генеральской дочке, потом развелся, женился второй раз, пришел на завод за квартирой.)

Воспринимали Аркашу в новом качестве не без юмора. Но он умел пить, был душа компании, неиссякаем в анекдотах и тостах, доклады директору писал грамотно, занялся входившей в моду – с осторожной подачи КПСС – социологией. Вот у кого было информации…

Опросы следовали один за другим. И давали такую неприглядную картину непопулярности начальства, что Бумазеев судорожно смел все отчеты в ящик стола вместе с папиросным пеплом и перхотью, и приказал больше этой херней не заниматься.

Аркаша ждал Дилетанта, занесшего ногу над очередным омутом. Он посмеялся: – Сделать бы замеры по обкому, ЦК... А “зам” текстует, займись молодежью. Отправили выпускнниц техникума в совхоз. А они впятером четыре бутылки водки скушали. Так что, говорит, дальше, они курить начнут? …Да, насчет тебя. Ты парень ходовой, все хочешь попробовать, молодец, – он прищурил глаза-щелки под маленьким лбом и пожал покатыми плечами, – давай, и мне поможешь. Поработаешь, найдем место получше.

– Нужна тебе эта суета? – спросил главный конструктор. – Есть у меня, Константин Николаевич, для БТИ кое-какие идеи, я ведь с конструкторами все время общаюсь. – Смотри, будешь на побегушках. – …Не повернуть мне ваше машиностроение. Вон, прислали черные углы по валу, по теплообменнику. Мы же доказали новизну, эффективность, это ведь дважды два, но… Раскрашивать общий вид существующей машины? Очередное поражение, бежать надо. Рекламу я заберу с собой, а Борис справится со всякими оформительскими делами. В крайнем случае помогу. Когда позовете. – Ну, убедил.

Сделать еще одну попытку? В благодарность Системе за Ленинград. У Дилетанта стало довольно много подчиненных. Техническая библиотека, фотолаборатория; болезненная Наташа Солопова, историк по образованию (лучше всех, по определению отца, директора одного из бумкомбинатов, знавшая машины), еще одна женщина – техник, двое переводчиков. Всеми, впрочем, как и бюро рационализации из двух человек, и еще одним патентоведом, равным образом командовал Слуцкий.

– Ну и как вы, конкретно, информируете? – спросил Наташу наш начальник. – Кто-то приходит из отдела, просит что-то разузнать. Мы пишем, звоним в Москву, институты, на заводы. Через пару месяцев что-то можем сказать. – И многие приходят? – Три-четыре человека в месяц. – А остальное время? – Борис Александрович загружает, без дела не сидим. – А новые поступления в библиотеку? Какой их объем? – Несколько десятков названий в месяц. Там ими девушки занимаются. – Но ведь они никак не ориентируются в специфике отделов, цехов. Что может предложить библиотекарь, когда он и заголовок с трудом понимает? – Но ведь есть выставка новых поступлений. Специалист может придти, полистать. – Сколько я сидел в библиотеке, а там больше трех человек не бывало. Информации море, а черпают вилкой. – Как-то узнают, конференции иногда устраиваем.

Информацией активно интересовались отпетые изобретатели, рационализаторы, кое-кто по должности. – А то ты по себе причину не знаешь, – сказал Трубицын, – инициатива наказуема. Ну и у людей момент инерции могучий…

На заводе уже работало около семи тысяч человек. Может быть, стоит им давать новые сведения “под нос”? По заводской почте Дилетант запросил интересующую специалистов проблематику. Многие отозвались, круг интересов оказался довольно широким, и наш информатор сгруппировал запросы в таблицу. Разработал простейший бланк (“Ув. тов., БТИ просит ознакомиться со следующими публикациями и дать о них отзыв” – по такой-то теме см. там-то и там-то, а по другой теме …) Затем положил все новые за месяц издания себе на стол.

Образовалось несколько приличных стоп. Труднее всего было с реферативными журналами, где кратко описывались наиболее значительные публикации, их приходилось просматривать от корки до корки. Но ведь вчитываться глубоко было необязательно, достаточно было смотреть текст по диагонали. Главное было определить адресатов; за три дня все новинки (включая специальные журналы, а также любимые нашим героем “Знание – сила”, “Техника – молодежи”, “Наука и жизнь”, “Изобретатель…”) были расписаны по получателям, и заводской почтой доставлены адресатам.

Отдел с изумлением наблюдал за подвигами нашего информатора. Через день-два в отдел, в библиотеку потянулись цепочки посетителей. Они, покачивая головой, сверялись с бланками, листали журналы и книги, благодарили Дилетанта: – Совсем другое дело… Нам самим искать некогда, а тут… – Они тут же давали дополнительные запросы, работы все прибавлялось…

Среди взглядов, обращенных на него в библиотеке, Женичка выделил глаза Гали Сыркиной – темные и теплые, с искрой, из-под прямых и густых темных, коротко обрезанных волос.

Кажется, его снова выбирали, грустно подумал он. Ни одна черта лица Гали не была красива (взять хотя бы тонкую верхюю губу или прямой, но ничуть не изящный нос; Женичка еще переписывался с Милочкой, но горячие воспоминания уже остывали, как ни стыдно за это было), но все вместе они безразличный взгляд делали невозможным. Секрет этого обаяния надо было разгадать. Что-то было такое в посадке ее головы на стройной шее, в чуть косой улыбке, в ее высокой, легкой и плотной фигуре…

– Как вы разгребаете эти горы (изданий), – сказала она; они стояли у ее кафедры; заведующая библиотекой и библиограф занимались выставкой, – с азартом, нам это не поднять. – Просто кое-что совпало, – поскромничал наш герой, – вас бы научить, я же не смогу всегда… – Научите. Я хочу. – …Ну, смотрите (ее глаза из-под чуть припухших верхних век и густых ресниц не отпускали). Во-первых, надо знать продукцию по узлам… Смотрим заявки конструкторских бюро. Какие слова непонятны?

Их пальцы соприкроснулись на бумаге. Какое-то время они пытались разобраться в технических премудростях, но вскоре он взял ее за руку, она повиновалась, и увел в стеллажи с книгами. Здесь их губы соединились. Он вдыхал ее запах, сразу же ставший родным. После работы он дождался ее на остановке автобуса и доехал с нею до детского сада. Издалека он смотрел, как она выводит трехлетнего сынишку. В ином случае мальчик стал бы для него непреодолимым препятствием. Сейчас он же вызывал какие-то теплые чувства.

– Где я тебя увижу? – спросил он. – Завтра я еду в бибколлектор, – вполголоса, но решительно сказала она, – приезжай к обеду (она назвала адрес). Сумеешь? – Ну конечно.

Он с трудом дожил до завтра. – Эстетическая проблема, Борис… – Езжай, твоя очередь. Ну, удалец, – покрутил головой Слуцкий, – я ведь пытался переглядки с нею устроить. – Есть же шарм, я не ошибаюсь? – И не объяснишь… многие пялятся. Ты, смотри, осторожнее. Я ее мужа видел, амбал такой…

Женичка приехал заранее, обыкновенная кирпичная пятиэтажка, но в центре. В назначенное время он звонил в дверь; как хорошо, что весь советский народ на работе. Она впустила его и тяжело повисла на шее. Он поднял ее на руки и понес в спальню. – Нет, нет, – прошептала она, – не торопись, садись в кресло…

Он сел, держа ее на коленях, стал целовать ее. Она отвечала с неожиданной силой, но все другие поползновения сдерживала. – Прости, мне надо привыкнуть, – вполголоса призналась она, – я никогда не думала, что буду изменять.

Выяснилось, что муж у нее кончил мореходку и по полгода находится в плавании. Зарабатывает неплохо: они построили типовую двухкомнатную кооперативную квартиру. – Очень заботливый, любит меня, подарки привозит, сына обожает, но… – она надолго замолчала. – Понятно, – выдавил Женичка. – Да, грубый, здоровый мужик, – она как будто шагнула в топь, – просто насилует меня. – Ты говорила с ним? – Не понимает… Конечно, они сами берут обязательство: по два срока без захода в порт. А попробуй не возьми, желающих ходить в загранку, получать валюту полно. – Единственное, чем могу тебя утешить – в семьях моряков такое сплошь и рядом. Или импотенция, по той же причине. – …Вот чем платим пароходству. Все отвратительно. Боль, кровь, опустошение. Чувствуешь себя подопытным кроликом… Хочу разводится. Только не знаю, как это сделать. Не на экспертизу же идти. – А почему бы и нет? – Подруга тоже советует. Но как об этом скажешь? Даже врачу… – Но ты решила? – Да.

Раньше таких признаний он бы не выдержал. Теперь, он удивился сам себе, он воспринял ее слова как-то абстрактно. – А ты как живешь? – спросила она. – За тобой такой шлейф девиц тянется … – Ерунда, одни разговоры. – Да в красках расписывают. – Сказки Шехерезады… Здесь ничего не было, мамой клянусь, как говорят в Тбилиси. – Звучит убедительно, глаза честные… Хочу, чтоб ты был только моим.

…Ее ладное тело, видимо, помнило обиды нескольких лет и оставалось настороженным, упругая грудь была лишена чувствительности… Она вернулась из туалета, тихо легла рядом, уставилась в потолок: – Ну вот, второй мой мужчина… – …Ты ничего не почувствовала? – разочарованно спросил он, его руки непрерывно гладили, впитывали ее. – …Почувствовала, что ты любишь меня… что нежен. – Даже не думал, что у нас что-то может быть. – Ты часто у нас сидел, я поглядывала на тебя, а ты полный ноль. – Откуда прилетело, как взорвалось? – Не знаю, как-то мгновенно поняла… сухой жар от тебя, запах такой естественный…мне очень нравится…еще, еще.

Ее губы были стиснуты, глаза закрыты, она была совсем пассивной, но лицо неуловимо менялось, в ней происходила какая-то работа. Вдруг она издала легкий вскрик, из глаза выкатилась слезинка, она обхватила его ягодицы ладонями и с неожиданной силой прижала его к себе.

– …Люблю тебя, – сказали они одновременно, и улыбнулись… Она снова убежала в туалет, вернулась через несколько минут. – Так хотелось бы полежать, не отпуская тебя, но… Я думала, что тебе не понравятся мои спортивные бедра. – Только сейчас выяснилось, что они лучше всех остальных… Ты прекрасна, девочка. – …Спасибо, Женечка. Ты мне… меня же и подарил. Когда мы увидимся? – Думаю, тебя чаще надо отправлять с поручениями в центр. – Начальству виднее. Я с удовольствием подчиняюсь. – Через день, чтобы жизнь малиной не казалась… Когда муж возвращается? – Через три месяца. – Прошу тебя, разводись, не передумай. – Теперь уже не передумаю.



Запущенная в дело система быстро набрала обороты, Слуцкий начал гордиться ею, как своей собственной. Дилетанту впору было надевать галстук бабочкой на белую рубашку, как это практиковал его коллега в одном из современных производственно-дурацких фильмов. В этом наряде (хорошо еще, что не в смокинге) он появлялся среди рабочих, станков, не снимая его, боролся с консерваторами.

Главный инженер местного Центра научно-технической информации, который, согласно новой компании, должен был стать теперь проводником прогресса, пригласил к себе нашего новатора-донатора. Зайцева разглядывала его с любопытством, ей явно хотелось гнать поднятую волну дальше. Но кое-что ее смущало.

– Как вы ориентируетсь в самых разных технических специализациях? – Да я, Маргарита Олеговна, просто с детства читаю очень много. Оказалось достаточно, чтобы понять практически любой запрос. – Да-а, повезло заводу… Наши этого делать не в состоянии. Инженеров у нас мало, а те, кто есть, нелюбопытны, рассматривают нашу работу как временную. – Ну, теперь-то вы на коне, в постановление (ЦК) попали. Наверное деньги получили, можете развиваться. – Нет у нас рычагов реально воздействовать на народное хозяйство… А почему вы решили посылать извещения каждому специалисту? – Только ведущим, активным, их, правда, у нас хватает. И у многих нет навыка в поиске нужных источников. Никаким приказом не научишь. Поэтому я и решил, что надо класть сведения человеку на стол. – Вы считаете, что назначенные в отделах ответственные не решат проблемы? – Да некогда им штурмовать эти залежи. Так экономнее – я смотрю один источник и расписываю его, предположим, на двадцать специалистов. Другой материал – на других пятнадцать человек. Приходится всех их держать в памяти… Да, что-то можно упустить, где-то ошибиться. Но любая информация дублируется по нескольким изданиям. Так или иначе я вспомню всех. Никто ведь не откажется быть более знающим. – Об отдаче говорить рано? – Она может быть условной, отдаленной. Но ничто в мире не пропадает. – Не знаю, сумеем ли мы повторить этот опыт. Но проведем семинар с вашей помощью, попробуем…

Сработал верный индикатор – Сохатых. Он и раньше не упускал случая иронически прокомментировать любые потуги Дилетанта, болезненно воспринял назначение в начальники бюро.

– Ну, ты не успел в кресло сесть, уже эти херовинки рассылаешь. Только о них и говорят. – Они тебе не нравятся? Мешают работать? – … – Тимо, ты же в белой рубахе ходишь, с галстуком, бреешься каждый день – не то, что я, баллотируешься в члены партбюро. Выбирай выражения. – Извини… Погорячился. Ты знаешь, что нас, вместе со Слуцким, на заводе считают главными ходоками? – В каком смысле? – Ну, компанией соображаем, любая ляжет… – М-да-а. Скучно стало на заводе, если так сплетничают. И Шатохин травит в атмосферу. Клоповник устроил… – Вот-вот. Тебя он не трогает, а нас, при случае, не упускает. Не от него ли все плывет? – Он без священной ненависти не может. Их нравы. – Да он многих достал. Я подготовил к партсобранию выступление, буду валить его. – Ну, Тимо, тогда тебе памятник при жизни поставлю.

Этого собрания ждали все. В ожидании итогов беспартийные болельщики кучковались по отделам. Наконец коммунисты стали выходить из зала. К Женичке подошел начальник бюро Гусятников: – Твой Сохатых… Погром обещал устроить, болтун. И спрятался. – Не лез бы в герои, нашли кого-нибудь другого, – добавил технолог Ремизов, – теперь жди перевыборов, когда случай представится.

На следующий день Сохатых долго объяснял, почему он не выступил: – Я считал голоса. Зачем, думаю, рисковать, вдруг не поддержат. – Тимо, ты же взялся… Нет сигнала – и другие промолчали. Как теперь на нашу тройку смотреть будут? – Народ такой, могут предать… Но треть партийцев его вычеркнула. – И что? – Будем комиссию обкома сюда тащить, разбираться, почему столько голосов против. В кабинете и побеседуем. – Как ты считаешь, если я поделюсь с ней своим опытом… – Тебе что, больше всех нужно? – Так ведь эта сволочь не может кого-то не травить. Под Капелевича, Дольского, Чернецкого копает. И на других вымещает комплексы, врагов ищет. – Смотри, может помешать твоему росту, не любят они эту тему, крепко запоминают. – Бог с ним, с ростом, я свой камень не могу не бросить.

Комиссия действительно засела на заводе. Поколебавшись, Женичка позвонил председателю, попросил о встрече. Им оказалась Бредина, пожилая и рыхлая, крашенная хной дама, держалась она приветливо. За торцом стола сидел сравнительно молодой мужчина.

– За климат на заводе секретарь парткома несет большую ответственность чем я, – начал наш правдолюб, – но все мы не можем игнорировать такой важный элемент общественной жизни, как слухи. (Вскоре партия во всю стала использовать этот элемент.) Он пользуется наветами. У меня с ним был прямой разговор, он не выдержал. Кто-то у него в любимчиках. Но у него есть обойма, которую он постоянно поливает. И как всегда, большинство среди них – евреи. Люди честно работают. Я не считаю, что нас надо любить (инструктор очень активно покивал головой). Но зачеркивать их вклад только за то?.. У нас открытым текстом говорят о пристрастии секретаря. Причем, он уверовал, что завод – это он. И везде ставит своих людей. Почему-то так получается, что это не лучшие специалисты, с нелучшими человеческими качествами. Может ли это продолжаться годами? Люди, производство страдает. Нельзя же постоянно делать вид, что проблемы нет. Если остальным говорить об этом неловко, если они боятся замазаться о тему, то я, “нечлен”, возьму на себя этот труд. На мой взгляд, общество уже не может позволить такой низкой личностной культуры там, где сходятся многие нити управления.

Комиссия явно была озадачена. – Вы правильно ставите вопрос, Е. С., – немало помолчав, заговорила дама, – спасибо... Понимаю, что вы не сразу созрели для такого разговора. Но члены партии?.. Она ведь на заводе не кончается. Мы, действительно, оказались в хвосте у событий. Мы непременно учтем вашу информацию…

Если бы они молчали только в этом случае… Шатохина вскоре передвинули в заводской техникум, директором, на душе стало спокойнее.



Они встречались часто и ладно. Иногда он появлялся у нее в субботу или в воскресенье. Галя пыталась приучить сына к Женичке. Но мальчик каким-то образом чуял неладное.

Чем ближе был момент появления мужа, тем задумчивее становилась Галя. – Я-то разведусь, а ты? – спросила она. – …Много раз пытался это представить, Галчонок. Не получается. Не могу оставить своих ребят. – Но и моему сыну отец нужен. – Он никак не идет на сближение.Еще одна драма. – Что, мне еще кого-то искать? – Не знаю, Галчонок, не сейчас… – Я своего просто боюсь. Или с собой что-нибудь сделает, или со мной…

Он страшился ее решения. Он прикипел к ней и не представлял себе жизнь без встреч с нею. Сегодня она любила его с каким-то ожесточением. Ее приговор прозвучал как скрип кровельной жести на ледяном ветру: – Это была наша последняя встреча. Сын спрашивает, ждет отца. – А то, что было между нами?! Куда это деть?! – Этого мне хватит на всю жизнь. – Ты же не сможешь с ним жить! – Я должна.

То, что их соединяло, отрывалось, рвалось с кровью. Ничего толком не видя, не соображая, распугивая гуляющую во дворе малышню, он вышел из подъезда… Он удивлялся тому, что у него достало сил куда-то идти, а возвращаясь домой – принять обычный вид.

Он приходил в библиотеку, ждал, надеялся. – Ну, как ты с ним? – наконец жалко спросил он. Она почти улыбнулась: – Спасибо, Женечка… благодаря тебе я кое-что в себе поняла. Ну и сумела ему продиктовать. Так что все наладилось. Более или менее. – Зачем ты меня позвала?!! – Все, Женя, все.

Разве есть слова и такой их порядок, чтобы выразить эту боль? Он не мог оставить своих детей, но и поверить, что долг для нее выше любви, тоже не мог. И он возненавидел ее: его использовали для настройки. Стало даже легче. Он ожесточился и ушел с головой в работу, в “левые” заказы. Денег собралось к пяти тысячам, на автомашину. Может быть, у него появится отвлекающее занятие, да и Малинина успокоится?

 Он вскоре посмеялся над собственной наивностью – за машинами стояла чудовищная очередь, включая тех, кто денег не имел. В ней открыто торговали своим номером, за 10-15%. Шли какие-то глухие разговоры насчет взяток. И это на Севере… А если честно ждать – только лет через пять, может быть, с одобрения “треугольника” (администрация, партком, профком). И это, чтобы отдать свои, трудно заработанные деньги, подумал Женичка, да нужна ли она мне, эта игрушка? Куда ездить? По этим дорогам? А ремонт? А гараж?

– Не буду я этим заниматься, – сказал наш наивняк Ирине, – унизительно. И за границу – тоже не хочу. Противно комиссиям всяким кланяться. Если хочешь, поезжай… – А Трубицын через годик-другой купит. – Ему надо. А мне нет. Летим на море?

Они всей семьей отправились в Сочи, погуляли в ресторанах так, чтобы было что вспомнить. Ирина была нарасхват… Нет, все-таки она хороша, он, наверное, ее любит. Полезно увидеть жену чужими глазами.

А вот и Р. И снова потянулись будни, худой мир… Утром Женичка проезжал три остановки, выскакивал из автобуса первым и переводил Рудика через дорогу. Дальше сын шел до садика сам, а оборотистый отец успевал вернуться в салон и ехал до завода: шофера уже знали этот “финт” и, в крайнем случае, ожидали его несколько секунд. Все-таки северяне.



После отпуска оказалось, что Солопова не справляется с рассылкой информации. Пришлось наверстывать упущенное.

– БТИ снова работает, – высказался Сиротин, начальник одного из конструкторских бюро, – неужели все держится на вас, Е. С.? А вдруг вы уйдете? – Конечно, нужна система кодирования и поиска, Казимир Иоселевич. Можно было бы разработать комплекс ключевых понятий. Большая работа, ее нужно делать с Москвой… Если аннотация к изданию составлена правильно, смысл текста уловлен референтом, выборки делать можно быстро. Займусь, видимо.

Нет, он положительно дилетант, увлекается всем подряд. Он не мог сесть за диссертацию, время уходило. Он справлялся с работой, но... В воздухе все больше веяло чем-то чиновничьим. Разрабатывались должностные инструкции, всякие регламенты. Привязанность к ведомственному жилью тяготила. Наш герой отправился в Министерство культуры, зашел в отдел кадров. Все те же коридоры, зеленое сукно стола… Он показал диплом облысевшему, с длинным, настороженным носом чиновнику.

– А зачем вы ко мне пришли? – довольно резко спросил он. – Не могу ли я найти у вас применение? Знаю, что в вашей системе работает только один искусствовед. – Ничем не могу помочь. Нужен опыт работы, рекомендации. – Я понимаю, но, может быть, вы запишете данные на перспективу? – Обращайтесь в музей изобразительных искусств. – А другие музеи? Там ведь тоже не хватает специалистов. – Разговаривайте там…

Ну и отлуп…Очень нужна эта нищая система и равнодушные ее клерки, пенсионеры ГБ…

Оказалось, что у начальника БТИ есть другие обязанности. Заводу поручили всесоюзную конференцию по “бумажной” технологии и машиностроению. Пришлось рисовать оформление, везти из Питера папки, ручки, блокноты, обряжать их символикой. Все прошло без накладок, но не приносило оно радости.

В газете Женичка наткнулся на объявление: организовывался комбинат «Сувениры Севера». В его представлении возникли светлые цеха, мастера, разные технологии, оригинальные, радующие глаз, декоративные вещи. – Нет, только не прикладное, – вздохнул наш герой, – это же узко, а садиться надо надолго.

Он смотрел новинки, пробовал писать свою науку. Подъема не было… Время потекло еще медленнее. Народ стал с завода уходить. Месячные планы валились, премиальные урезались, отнимались. Даже Архипцев ничего не мог поделать.

Те, кто мог, искали место потеплее. Аркаша Чернецкий, получив квартиру, по письму обкома перевелся в бюро путешествий профсоюзов, директором. Начальник отдела НОТ – им стал Толя Прохоров, из конструкторов, сын крупного краевого деятеля, пригласил Женичку к себе.

– Ты знаешь, что на ВДНХ появилась реклама, содранная у тебя? – Приятно слышать. Наш брат художник без этого никак. – И наш тоже… Романюк изжил себя. Пиши заявление о переводе на его место. – А его куда? – Будет исполнителем. – Да работник он никакой, его надо сокращать. – Вот и уволишь. – Легко сказать. – Да чего ты с ним цацкаешься? Он тебе мало крови испортил? – Нет, Толя, я так не могу.– Давай, давай, жду тебя с бумагой.

Слуцкий придумал? Неужто мои успехи стали ему – мешать, думал Женичка; вот ведь змей, мог бы прямо сказать. Тоже мне, друг бесцеремонный. Да и что я буду с этой эстетикой делать? Снова кумачовые лозунги, стенды с наглядной агитацией? Нет, надо уходить с завода.



Преподавать? “Нечленпартии” с “инвалидностью по пятому пункту”? Просто не возьмут. Без степени? Будут платить копейки… Да еще надо писать лекционные курсы, та еще тягомотина… Он двинулся в Министерство местной промышленности. Оно, как и Минкульт, размещалось на Круглой площади. Исторические интерьеры были изуродованы перегородками, тонули в полутьме.

В отделе кадров его встретила сравнительно молодая, милодовидная женщина. Он рассказал о себе: – Господи, где вы раньше были? Директора уже взяли. – И кто она? – Да Помазкова, из бытового обслуживания. Главный инженер городского комбината. – И чем она занималась? – Ну, оборудование парикмахерских, бань… – Как же она будет руководить декоративным производством? – Могу по секрету. Ее замминистра знает каким-то образом. Кстати, сначала и вам к нему надо зайти.

Александр Петрович Гуменюк с трудом помещался в кресле и крохотном кабинетике – мешал огромный живот. – Начальник бюро? Неужели вы уйдете с “Тяжмаша”? …Мы можем предложить вам место главного инженера. – А какая база? – Да базы, кхе-кхе, считай нету… Будете организовывать. Но у нас ставки... Местный уровень, в два раза ниже. Конечно, когда раскрутитесь, премиальные будут. – Видите ли, я хотел бы заняться производством. Строить комбинат по-своему. Вначале можно и потерпеть. – Начинать с нуля, с одной стороны, хорошо. Но знаете, с нас спрос, люди уже сидят, красят… Если согласитесь, переведем вас через обком, без проблем.

Он показал “продукцию”. Это были выжженные на многослойной фанере, ярко раскрашенные фольклорные мотивы. Дилетант только пожал плечами: художественный совет министерства, в который входили известные художники, принимал любительщину – безвестные оформители, за недорого продававшие свои “оригиналы” министерству, как могли, подражали получившему известность Силину. Плакетки стоили два-три рубля и служили знаком искусства в малогабаритных квартирах горожан. Сомнительно все это, но надо менять одежды, жизнь…

Он знал, что потребность в плакетках уже упала, и новый комбинат могли ожидать трудности. Если только не выпускать достойные вещи… Придется тратить свои сбережения, но есть связи, “левая” работа. Но, самое главное, можно стать хозяином... И, не менее важно, он уходил от рабской привязанности к заводу.

– Зря ты это затеял, – посетовала Ирина, – как мы будем жить на такую зарплату? Мне-то никто не прибавит. – Пока не знаю. Но мужику иногда надо рисковать. Зато у тебя муж будет главный инженер. – Будешь пропадать там день и ночь, а кто мне будет помогать? – завела она свою любимую песню. – А мне кто? Ты разводиться собиралась, на что и как жить планировала? – …Ну, поступай как знаешь.

Он должен справиться, его мозгов должно хватить… Решено, он снова отправился в министерство и представился начальнику производственно-технического отдела Деминой. Высокая, симпатичная женщина обрадовалась: – Есть планы строительства нового завода. Было бы хорошо, если бы этим занимался мужчина… С Помазковой говорили? – Нет, только познакомились. А надо? – Решаем, в принципе мы. Да и где мы возьмем лучшую кандидатуру? Переводитесь поскорее. Пока купим у города еще один дом, посадим людей. – Ну хорошо, скажите Аександру Петровичу пусть согласовывает перевод с обкомом.

…С официальной бумагой Женичка явился к главному инженеру Тяжмаша Булкину. – Самостоятельности захотелось, – догадался тот, – жаль, такой информации у нас никогда не было. Рухнет дело… Ну, раз обком просит, тут мы пас. Попробуйте, почем этот хлеб, руководителя. Когда пожалеете, возвращайтесь.

Слуцкий откровенно обрадовался уходу Женички (впрочем, он точно также радовался ошибкам других). Помрачнел Сохатых: – Ну, Леонардо ты наш, растешь… Теперь у тебя в трудовой (книжке) будет запись – «главный инженер». В тридцать лет, однако. Ради этого стоило. А вернуться всегда успеешь. И потом с завода в любой момент сможешь уйти. Если один раз отпустили…

Помазкова была женщиной бальзаковского возраста. Держалась она, впрочем, так, как будто ей далеко еще до тридцати. Имела она фигуру типа «ягодка» и слегка одутловатое лицо, которое портили пучеглазость и лягушачий рот. Полковничья жена имела замашки гарнизонной львицы: с ее лица не сходило властное и брезгливо-холодное выражение, улыбалась она редко, «себе на уме».

– Как-то мельком вы представились, – заметила она, – надо было посидеть, пообщаться. – Извините конечно, но работники министерства меня так быстро обработали, что я не успел подойти к вам. – Да? …Ну, ладно. Я рада, что у меня в подчинении молодой и красивый специалист. Я ведь в этой продукции, технологии не разбираюсь. Хорошо, хоть связи с торговлей есть, пока берут наши плакетки. Поехали, познакомимся с нашим цехом, а после обеда посмотрим, что нам предлагают еще.

Они взяли министерскую “Волгу”. “Цех” оказался бывшим жилым деревянным домом в отдаленном районе города. Перегородки снесли, здесь сидело около тридцати женщин. Они прорисовывали ученическим выжигателем фанерки, раскрашивали их в три краски, покрывали лаком. Женщины настороженно встретили начальство.

Мастером работал Филимонов, морщинистый, мелкий и говорливый мужичок. Он стал вводить администрацию в курс дела. Вырисовывалась безрадостная картина – надо было налаживать шлифовку досок, вентиляцию, люди в соседних домах протестовали против шума, запаха ацетона.

 – Галина Викторовна, ну разве можно так начинать производство? – Дилетант был потрясен. – Сейчас, когда люди сидят на рабочих местах, эти проблемы решать в три раза тяжелее. – Обычное дело, – отозвалась директрисса, – помню: парикмахерскую открываем, мастера приходят со своим инструментом, зеркалом, иногда и со стулом. – Так то один мастер, два-три, а здесь, что ни говори, хороший участок.

Тот же вопрос Дилетант задал Деминой, когда они приехали на Перевалочную, смотреть еще один дом. Это было ближе к центру. – Местная промышленность, что вы хотите. Я тоже была потрясена, когда пришла сюда работать. – Министру надо отрапортовать наверх, что завод дает вал? – …Ну, вроде того. Денег в казне нет.

Они вошли в двухэтажный дом, обшитый почерневшей доской и набитый жильцами. – Воронья слободка… А их куда? – вопросил Женичка. – Дом аварийный, народ выселяют, им выделяют квартиры. – А как нам работать? – (Демина пожала плечами.) Подлатают.

Поехали на улицу Военную, здесь также стоял двухэтажный дом. Он был сравнительно небольшим, но жильцов тут не было, состояние его было получше. – Здесь и остановимся, – решила Помазкова. – Все-таки центр.

Они расположились наверху, в одном кабинете, в другой комнате сели бухгалтер, экономист, кассир. Во дворе поставили “уазик” – который тут же, по просьбе ГАИ и во имя хороших с нею отношений, Помазкова обменяла на автобус-“газон”.

На первом этаже разместили трех мастеров по инкрустации – братьев Тимониных. Из шпона разных тонов и оттенков, текстуры, на доске выклеивался мотив, позволявший, в большей или меньшей степени узнать пейзаж и какую-нибудь церковь – памятник архитектуры. 

Такие плакетки смотрелись куда лучше, чем раскашенный, но все равно нищий “выжиг”. Но стоили они дороже и продавались куда хуже. Оригиналы для этих композиций приносил Юра Черныш – известный российский недуг помешал ему получить образование, но он был очень одаренным живописцем.

Покатились будни… Поговаривали, что Филимонов дома выжигает и расписывает плакетки для заработка, потом их подкладывает в общий котел. Мастер начальство старался не тревожить, Помазкову это устраивало, она ценила возможность посидеть, повспоминать свои “бытовые” подвиги.

 – Что вы закончили, если не секрет? – поинтересовался Женичка. – Какой там секрет, среднюю школу, – несколько помявшись, ответила она. Удобно усевшись в допотопном кресле, она посвящала Женичку в проблемы установки раковин и фенов, намекала, как порой расплачивалась “натурой” (ну, вы понимаете) а заодно – о своих победах “на стороне”.

 Наш главный инженер чувствовал себя при этом очень неловко. Но не ему же учить ее нравственности. Уходило время, которое надо было, по идее, тратить на разработку новых вещей, на производство. Помазкова же как большую победу представляла свой визит на торговую базу, где ей удалось пристроить очередную партию продукции. Принимали со скрипом.

Периодически она исчезала на полдня, не сообщая, где ее искать. Все делопроизводство Помазкова взяла в свои руки. Взяла в “кадровички” женщину в городе известную, с сомнительным прошлым.

 Пора было приступать к намеченому плану. – Галина Викторовна, есть идея, – начал Главный, – проектирование и оформление интерьеров. Деньги хорошие, тем более, что плакетки скоро перестанут кормить… – Это что еще за новости? – вдруг окрысилась Помазкова. – А что вас не устраивает? – опешил наш оформитель. – Я говорил с Гуменюком, он не исключал… – Вы где-то там будете устраивать свои дела, а кто производством заниматься будет? – Да почему свои? И ваши тоже! – Нет! Мне этого не нужно! Я вам приказом вменяю ответственность за план! – Заодно откажитесь от всех своих обязанностей!

“Зам” отказался от своих слов: – Слушай, дело непонятное. Еще по шапке схлопочем. – Да я пойду в Совет министров, затвержу Положение… Вы посмотрите на магазины, столовые – стыдоба, сараи… – Ты, главное, давай массовое производство. – Да не могу я отвечать, когда ничего не решаю! И не может быть искусство массовым, мы ж по десять тысяч одну вещь гоним, кто это выдержит? – …Вот придет новый министр, пусть он думает.

Было бы совсем тоскливо, но на “комбинат” потянулись умельцы. Пришел и начинающий писатель Виктор Патронов, влюбленный в фольклор. Он предложил делать вещи на основе народных промыслов края. Помазкова согласилась взять его на работу, недоверчиво качая головой и пыхтя. Еще больше было шума, когда Женичка стал просить деньги на командировку научного сотрудника.

– Для того и взяли Виктора, чтобы он ездил, – недоумевал Женичка. – Он там материалы для своих рассказиков собирать будет, знаю я…. – Да за те деньги, что мы ему платим, он нам немного должен, пусть собирает, что хочет, одновременно. Привезет – посмотрим.

Вскоре Виктор привез образцы керамики, кузнечной ковки, резьбы, росписи по дереву, почти все могло пойти в дело. Они прикидывали возможности, но Помазкова при этом молчала, плотно сжав рот – на ее слух это, похоже, было тратой времени. Наконец она вышла. – Не свинуть этот торомоз, – сказа Женичка с грустью и стал припоминать свои “районные” впечатления.

– Вы интересно рассказываете, – заметил Виктор нашему начальнику, – вам бы писать надо. – Да я вроде как в соискателях, диссертация над головой висит. – Эстетика дело, конечно, модное. Но я о литературе говорю. – У меня догадок на докторскую наберется, жалко. Семьи бы не было, ушел бы с работы на хлеб и воду. – А защищать где? – В нашей альма матер кафедры нету. А Питерский университет нашу академию ни в грош не ставит. – Ой, не пробиться там… – Даже не мечтаю.

Вскоре подошел Георгий Силин, врач по образованию, занимавшися декоративным искусством: – Помните, я приходил на Тяжмаш с подсвечником из листовой бронзы. – Да-да, любопытная была идея. – Вы еще предложили вырубку из ленты, автоматизировать, а штамповку фактуры делать свободными пуансонами в резину. – Все ушло в разговоры, Юра. Если построим комбинат, металл у нас будет, запустим… И твою бы роспись. Давай подключайся. А то идею сдирают, опошляют.



Прошли два месяца, надо было использовать отпуск. Всей семьей съездили на море. Деньги были, но Ирина уже привыкла тратить их, не особенно считая. Возвращались в начале сентября, в кармане у Женички осталось пять копеек. Он позвонил Помазковой, попросил прислать на вокзал автобус. – Бензина нет, Е. С., продукцию не берут, а вы отдыхаете. – Ну и дела, я думал без меня вы развернетесь… Пусть шофер займет пару литров, деньги я потом отдам.

На комбинате пошли задержки с зарплатой. – Теперь вы видите, что продукцию надо было менять своевременно? – спросил Женечка директора, нервно жевавшего губами. Та пожала плечами: – Пойду в обком, пусть вмешаются. Мы работаем, а торговля нам палки в колеса ставит. – Ничего обком не сделает. Или сделает один раз. Теперь планом сами занимайтесь. Главный инженер отвечает за технические вопросы, технологическую перспективу. Вы как хотите, а я зачисляю Силина совместителем. Его работы – единственное, что нам можно быстро освоить, их будут брать.

– Нештатных денег на оплату уже нет, – заявил разностороннему Георгию Дилетант, – но будешь имееть свободный режим как главный художник комбината, на полставки. Будешь учить людей, а также следить за качеством.

Не переставая жевать губами, Помазкова подписала приказ. Силин стал приносить новые панно. Он клеил их из деревянного бруска. Тонкое сочетание разных текстур и цвета дерева Георгий увидел у Бородовского, в отделке Национального театра. На этой основе контрастно смотрелся глубокий, квадратного сечения выжженный шов. Фигуры, детали были геометризованы и со вкусом раскрашены. Такие панно должны были стоить дороже, здесь декоративное начало было выражено празднично.

Затем Дилетант объяснил Помазковой, что надо разработать новый, мощный выжигатель. Глаза ее покрылись пленкой, но она кивнула головой.

Силин нашел умельца, который обещал скоро решить проблему. Теперь единомышленники обсуждали, как наладить производство клееных щитов. Выходило, что самим не справиться. Наш “главный” съездил на промкомбинат, принадлежащий министерству. Он располагался в каких-то странных по виду сооружениях; частично стены были сложены из рваного камня, часть их была дощатой, засыпной. Скорее всего, это были последствия войны.

Директор, с расплывшейся фигурой, говоривший с сильным финским акцентом, слушал Женичку с непонимающим видом. Попутно он подсовывал доски на конвейер. – Какие плакетки, вы что? И так зашиваемся. Окна, двери… Без приказа ничего не возьму. Да и с министерством…

Дилетант отправился к Гуменюку. – Такой вариант, Александр Петрович, позволит оживить спрос, это новый уровень, авторская, по существу, вещь. – Усложняешь ты, это, – пробурчал чиновник. – Так ведь базы, магазины фанеру отказываются брать, сами знаете. От вас требуется команда нашему или одному из районных комбинатов. Простейшая продукция, можно делать из отходов, мы же будем за нее платить. – Ну, так прямо я не могу… ты съезди, договорись. – Включите в план по кооперации, партия требует развивать. Иначе толку будет мало. – Я посмотрю…

Умученный жизнью директор комбината в Ельниках сразу придумал множество препятствий: – Как получится: свободных людей нет, пресса заняты, сосны мало, возить сами будете. – Согласен, делайте из березы тоже. – Где-то через месяц, возможно.

…Накальный элемент из толстого нихрома умелец сделал, но пластмассовый держатель, который он придумал, горел от высокой температуры. «Неглавный» крепко задумался, но его времени и опыта не хватало. Он отправился на Тяжмаш, в лабораторию к Сохатых. У него работал Олег Климонтович – один из тех на заводе, кто имел золотые руки и такую же голову. Образование в семь классов не мешало ему штудировать вузовские учебники, знать все станки и технологии.

– Это делать надо вот так, – с ходу заявил Олег, он взял карандаш. – Две латунные шины разделяем полосой слюды, накальный элемент вставляем через фарфоровые сережки. Ручка деревянная. Питание от латора, регулируем мощность в зависимости от глубины шва. Женичка смиренно внимал: рабочий обладал врожденным конструкторским видением.

Выжигатель был готов через две недели и оказался на диво работоспособным. Но несколько щитов были склеены только через два месяца. Вариант из березовых реек неожиданно радовал глаз оттенками серебристого цвета. Силин довольно быстро прожег контуры, расписал щиты, из толстой, прокованной меди собрал цепочки для подвеса. Теперь Женичка мог показать панно в министерстве. Помазкова таинственно молчала.

– Да, это вещи, – вынужден был согласиться «зам»; у Деминой горели глаза. – Мы готовы делать их, – подчеркнул Дилетант, – нужны поставки щитов. Сколько придется ждать большую партию? – … – Было бы место, Александр Петрович, горячий пар, поставили бы пресса, сами в ваймах и клеили бы. – Нового министра я впутывать не хочу. Не до нас ему сейчас. К годовщине (Октября) собираем все предприятия, надо подготовиться. – И не надо впутывать. Издайте распоряжение. – … – Неужели могут не выполнить? – В общем, ты сам...

Если директора не подчиняются министерству, размышлял Женичка, то зачем оно? Перелопачивать цифры, “отвечать наверх”? И это Система?



“Командиры производства” встретились на торжественном совещании, собранном к очередной годовщине в Доме профсоюзов. Новый министр Перхин, пришедший из лесной промышленности, сделал оптимистический доклад о положении в отрасли, сообщил о новых задачах. В том же духе выступил чиновник обкома, курирующий отрасль. Затем стали брать слова директора леспромхозов, промкомбинатов.

Положение ведущих в крае предприятий “Леспрома” было незавидным – тракторов и запчастей к ним не хватало, лесовозы калечились на жутких дорогах, план выполнялся плохо. Но они выглядели процветающими на фоне местной промышленности – которая смотрелась как пародия на хозяйства российского подчинения.

Директора вовсе не пугали: автомашины и станки выработали по три-четыре ресурса, старые здания разваливались, снабжение материалами, инструментами, продуктами ни к черту, рабочих и специалистов нет, травматизм высокий, жилье не строится. Это был тихий вопль, исполненный сорванными голосами.

Перспектива была, похоже, одна – “дальнейшего” ухудшения. Но взобравшиеся на высокую трибуну, по условиями игры директора были вынуждены заканчивать свои мартирологи стандартным: несмотря на это, в честь того-то, идя навстречу, мы берем на себя повышенные обязательства… выполнить на 101,2%.

 Поседевшие люди, загнанные в остатки лесосечного фонда, “воюющие” с тем еще “контингентом”. Можно было понять их почти ненависть, с которой они смотрели на молодого (как бы) “главного”, на его охряную куртку с карденовским воротником и красным академическим “поплавком”. Они считали его баловнем судьбы. Непонятно было только, почему они держатся за свои проклятые места.

Вероятно, у них уже выработался “мунитет” к вечным выговорам, партийным разносам. Денег они получали немного, но положение их давало возможность что-то комбинировать, чувствовать себя князьками в своем городке, поселке. К тому же искусно поддерживалась надежда на то, что следующий год будет легче, что будет еще одно Постановление, которое все изменит…

– Будете выступать? – спросил Женичка Помазкову. – Какой с нас спрос? Я рассказала министру о наших проблемах. Он просил вас зайти.

…Невысокого роста, плотный, с седым ежиком, Перхин долгое время возглавлял региональный лесозаготовительный трест. Его волевое, с правильными чертами лицо было красного цвета – след северных ветров и бесчисленного количества “стаканов” под хлеб с салом на делянках. Он явно испытывал подъем душевных сил от одной столичной обстановки.

– Помазкова мне сказала, что вы отказываетесь заниматься планом. – Ну, почему, Степан Николаевич, я решаю текущие вопросы. Дело в другом: я сразу предложил ей заняться перспективой, это моя прямая обязанность. И только теперь она согласилась на это. Времени упущено много. Бумаг я писать не буду, но вы должны знать, что человек она некомпетентный и, как бы это… своевольный. Обстановка у нас нервная, люди ко мне идут... – Ну, вот, не успели попасть в кабинет, а уже жалуйтесь. – Я ввожу вас в ситуацию, есть кризис. Предлагаю создать участок, который займется проектированием и оформлением интерьеров. Магазины, общепит. Это реальные деньги. – …Та-а-к, это значит, что вы забросите серийное производство. – Нет, не значит. Кроме меня есть технолог, есть мастер. – Вы выходит, где-то, что-то непонятное крутите, а я вас должен искать? Нет уж, будьте добры присутствовать на своем рабочем месте. – (Еще одна его идея рушилась!) Так с зарплатой уже проблемы! – Вам поручено, вы работайте, а то всякие художники, шалтай-болтай, мухлеж, пьянки начнутся. Что еще наверху скажут. – Думаю, похвалят. – А я так не думаю. В общем, ассортимент, план давайте. – На любом заводе ответственность за план несет начальник производства и управляющий. На меня, кроме плана и технических проблем, уже возглагается подготовка строительства. Зачем тогда директор? – И с него спросим, в первую очередь… Но я вот о чем хотел поговорить. Тут мне геологи подарили набор из камня. (Небольшие полированнные плитки и по цвету, и по фактуре смотрелись великолепно.) Давайте начнем их делать у нас. – …Но, Степан Николаевич, это же огромная работа. Нет ни площадей, ни станков, ни сетей, ни людей. Сколько будет стоить такой набор, кто его купит? – Но ведь красиво (вот эстет!), и я обещал в Совете Министров. – В газетах, помните, писали: Архипцеву понравилась закаточная машинка. Тут же цех, станки, конвейерная линия. Хоть и понравилась, а уже затоварились… Знаю, знаю, что говорю, я ее дорабатывал, недавно на промобразец документы отсылал. Так то Тяжмаш, для него это капля в океане. Нас призывают изучать спрос… – Значит так, вы не спорьте со мной. Завтра бухгалтерия переведет 12 тысяч за полировальный станок. Вывезете его из Рыбной Реки…. – Степан Николаевич, очень нужен ваш приказ в Ельники. Чтобы они срочно готовили клееные щиты. Звоню, езжу, ничего не делается. Продали бы хорошо, открыли бы участок объемной резьбы. – Вы меня поняли? – И куда мы его поставим? …Только если на крыльцо. – Вот на крыльцо и поставьте. И каждый день думайте, как его запустить.

Нужно построить и запитать мощную подстанцию, иметь большой склад дорогих пород камня, отходы будут огромными, немалые деньги будут омертвлены на крыльце – самое меньшее, на два года… История повторялась, чтобы Дилетанту не было скучно. Третьесортная промышленность уценяла людей... Неужто надо уходить? Почему он не послушал Ирину?

Матерясь и неумело сплевывая Дилетант сполз с крыльца министерства. Затем он нанял грузовик и поехал на каменные разработки. – И зачем вам эта головная боль? – спросил Женичку начальник цеха. – Да не мне. Похоже, в министерстве деньги на оборудование не могут освоить. Боятся, что заберут, вот и разбрасываются. – А, понятно… Станок изношенный, не жалко.

Рабочие погрузили станок на машину. Привезли. Перехватили случайный автокран и поставили станок на входе в контору. Затем обшили его щитами. Какое-то время крыльцо покряхтело под нагрузкой, затем успокоилось.

…И тут рухнул план. Торговля не взяла ничего. Пометавшись, Помазкова поручила партию плакеток Дилетанту: – Чем наших служащих очаровывать, попробуйте торговлю. Там тоже женщины работают. – Если б было на что их пригласить…

Увы, не помогали никакие сладкие речи и большие глаза, уже действовал запрет на приемку плакеток. – Было бы лучше остановить производство, – посоветовал наш Штейкбрехер директору, – материалы бы сберегли. Дешевле рабочим за простой платить. – Вы что, смеетесь надо мной? – завопила та. – (Точно, нездорова.) А что, создайте прецедент. Будете первой в истории нашего производства. – Это что еще такое?! Он еще и улыбается! – А что остается делать? – Только и знаете, что с Силиным и Патроновым шушукаться! Сидели бы в торге до ночи, взяли бы товар! Как миленькие! – Производство не сиденьем двигают. И некогда мне, строительство надо готовить, решать вопросы с сетями.

Без зарплаты осталитсь все, Помазкова боялась показаться среди работниц. Теперь Гуменюк и Демина смотрели на Женичку волком. Но на переживания не было ни сил, ни времени.

Проектировать новое предприятие было нельзя, собирались повторно “привязать” проект комбината в Шушенском (который должен был штамповать значки в сибирском селе – месте ссылки Ленина). Должны были остаться только стены и конструкции главного и вспомогательного корпусов. Начинку нужно было рисовать заново.

Цех расписных панно, участок инкрустации. Участок объемной резьбы, само собой. Участок мелких объемных вещей (шкатулки и т. п.). Будут, видимо, выпускаться корпусные изделия – кухонные шкафчики и столы, хлебницы и т. п. Необходимы участки керамики, обработки металла, камня. Стоимость строительства, сроки окупаемости, объем продукции…

 Женичка посмотрел план участка: за счет рельефа местности можно было устроить сухие, высокие подвалы, перенести сюда бытовки, освободить площади для производства. Техническое задание надо было показать в министерстве, проектантам.

Союзник нашелся сразу – начальник планово-экономического отдела Володя Альтман: – Разумно… Ты где навострился писать ТЗ (техническое задание)? – Пять лет в проектном институте. Есть личный интерес, хочу устроить конкуренцию Объединению художников. – Это вряд ли тебе дадут. Тут народ о-о-чень осторожный. Попали мы в эту юдоль скорби, – заметил Володя. – А как ты сюда влип? – Да вот, героически давал кубы на делянке, по пояс в снегу, мастером. – Да-а, ты меня переплюнул, морозоустойчивый ты наш… – Воспаление оболочки мозга, хроник. От леса освободили, нашел тихое пристанище. Но платят плохо.

Альтман доложил все предложения Гуменюку. Впечатлений у Володи оказалось много: – Эта бочка с салом знаешь, что сказала? Нечего тут разводить, деревом будем заниматься, и ладно. – А насчет подвалов? – Вот пусть построит корпус, поставит конвейер и выкидывает грунт из фундаментов. – Н-да-а. Занимался бы своей любимой рыбной ловлей, деятель. Нет, лезет отраслью руководить…

Для разработки технического задания Демина наняла какого-то замшелого старичка. С его трудами Женичку не познакомили, но идеям Дилетанта, кроме горячих прессов, было известно, места там не нашлось. Никак ты не наберешься ума, злобился на себя третьестепенный “главный”. Но ничего, построю, без вас буду действовать…

Оформление землеотвода, разрешений на подключение, всяких других бумаг – все требовало времени. Он был счастлив, носясь по чиновникам и конторам, не видя Помазковой. Строители вовсе не горели желанием... К счастью, прорабом СМУ был знакомый по Тяжмашу Чуваткин. По его команде на площадке на окраине города поставили времянки, подстанцию, прожектора, пригнали бульдозер, экскаватор.

– Мы еще хлебнем здесь лиха, – заметил высокий, матерый прораб, кивнув на забор, закрывший окна четырех, утонувших в земле двухквартирных домиков. – Все хотят строить, никто не хочет сносить. Держись, заказчик…

Прогноз оправдался полностью, когда котлован вплотную приблизился к домикам. Оттуда во все инстанции косяком пошли жалобы. Было срочно собрано совещание у мэра Сепякова. Присутствовал его зам, начальник отдела капитального строительства горисполкома, кто-то из горкома партии, Чуваткин, начальник СМУ Хайфин, Альтман, еще какие-то клерки.

Голос у маленького мэра был не по росту, своих не трогал, зато распекал остальных. Смысл его речей сводился к тому, что строительство начинать было нельзя, что горожан надо было переселить. Поробовал что-то вякнуть Чуваткин, но Сепяков его моментально пресек; многоопытный Хайфин молчал. Дилетант только крутил головой, его пижонская, пошитая тещей, куртка отрезала от остальных совещавшихся, одетых в непременные темно-серые костюмы с галстуком.

– Простите, но разрешение на начало работ мы получили в этом здании, – не выдержал Альтман, – у нас есть все подписи. Средства из краевого бюджета на переселение в смету не заложены, других денег наше министерство не получает. – Мы выдаем разрешения в общем плане, – начал философствовать начальник ОКСа, – нас эти вопросы не касаются, все деньги переданы в отрасли… – Передайте министру, что вы плохо работаете! – напустился на Володю мэр. – Ваш отдел должен был добиваться ассигнований! – Я действовал по прямому указанию министра и ничего… – Я сам ему скажу! Лихачи! Безобразие, все норовят свалить на город! Короче так, – “подвел черту” мэр, – котлован засыпать, работы прекратить впредь до решения вопроса о жилье. В понедельник доложить на планерке. Сам проверю. Все свободны.

 Возражать Сепякову было себе дороже. Авантюристы вышли на улицу, переводя дух. – Что я говорил, сколько машиносмен псу под хвост… – мрачно высказался Чуваткин, – ладно, целый день впереди. Взять бутылку и хорошенько все обдумать. Или, лучше, по бабам. – Тебя только и прикрываешь, – разозлился низенький и седой Хайфин, – жена твой каждый шаг через меня контролирует. Не мог с жильцами поговорить? – Так что я им скажу Иосиф Матвеевич? Они меня посылают и правильно делают. – Вот ведь чинуша, – не мог успокоиться Володя, – мало он меня в районе доставал. Мастер партхозактивов… Попробовал бы он на лесосеке рабочий день, смог бы он орать… Только и ждет, чтобы свою долю квартир отхватить и, благодетель, раздать своим людям. Сюда бы эту площадь.

Помолчали. – Ну так, мужики, – встрепенулся Хайфин. – Не засыпать же котлован. Над нами весь город смеяться будет. Мальчишки на улице будут пальцами тыкать. На могильном камне… – Завтра пятница, Иосиф Матвеевич, – напомнил Чуваткин, – что мы успеем? – М-да, влипли… Значит, так. В течении дня я вырву из комбината (строительных конструкций) все блоки. Завезу их на площадку. Ты, Саш, заказываешь раствор и начинаешь с колес класть фундаменты, от домов. Тут же засыпаешь грунт. Сколько успеем… – Это из области фантастики, – усомнился Володя. – Нам, советским, к чудесам не привыкать, – внес свой вклад Дилетант, боявшийся спугнуть удачу. – Во-во, – заметил его Хайфин, – вам, виновнику торжества, самая ответственная задача. Мы люди простые – кубы, погонные метры. Ну там ломы, кувалды, мат... А вам составить бумагу, что мы-де, мол, не возражаем против строительства. Обойдите каждую семью, убедите их подписаться. Какие вы слова найдете, это ваше дело. Будете знать, как честных строителей втягивать во всякие панамы. (Чуваткин, сочувственно похлопал нашего героя по плечу, саркастически улыбнувшись при слове “честный”.) Только оденьтесь без выпендрежа, а то кто вам поверит. Это вам не ковшом махать, Александер. Все, побежали.

Дилетант стоял, ошарашенный, Альтман ему явно сочувствовал. – Ну, жизнь, – выдохнул он, – иногда думаю, что в лесу легче было. Закаляйся, жидовская морда, только и всего... Давай, Женя, ты справишься.

Идучи в миннистерство, наш герой сочинял доводы для разговора с “населением”, но ничего путного в голову не приходило. Так и напечатал: мы, жильцы дома №… не возражаем против начала строительства.

Вечером, взяв бумагу, Женичка отправился на окраину. Дождило. Одинокий светильник на деревянном столбе позволял угадывать дорогу, она тонула в осенней грязи. Он постучал в первую квартиру. Давно не крашенные, дымящие печки, матрасы на кирпичах, какие-то тряпки, самодельные столы, запахи дешевой еды – все, как и хозяева – несло на себе отпечаток безнадежности. Это чувство вымещалось на посетителе долго (стены трещат; в магазин бежать приходится вокруг) и в красочных выражениях. “Ходят тут всякие” – было самым мягким. Его попросту выгоняли.

Наконец, что-то шевельнулось в голове Дилетанта: – Мне нечего вам возразить. О вас, как всегда, не подумали. И, все-таки, я вас прошу… подписаться. – !!! – Минуточку, минуточку. Если стройку остановим, вы останетесь здесь надолго. Если продолжим, шансы получить жилье будут постоянно возрастать. Будете периодически бомбить всех, по кругу. Горком, горисполком, обком, Совет Министров, Крайсовет, Москва, суд… Добьетесь своего, без вариантов. Пишите имя, фамилию, дату.

После некоторого молчания люди взялись за перо. Мысль оказалась доходчивой. С нею Дилетант обошел все семьи, выслушав очередную порцию матюков, он более или менее быстро получал подписи. В субботу и воскресенье он периодически навещал стройплощадку и был тут явно лишним. Все здесь вертелось как в годы первой пятилетки. Работа шла в три смены, рабочих (хороший признак) почти не было видно, рычали и гавкали автокраны, экскаваторы, бульдозеры.

Небритый Чуваткин носился весь в мыле: – Материться некогда! Сплю четыре часа, прямо здесь! Жена приезжала, теперь у меня алиби надолго! – весело прокричал он.

В понедельник утром к затихшей площадке подъехало несколько “Волг”. Это было явленние Сепякова, свита играла большого начальника. Мэр обозрел диспозицию. Заборы лежали на земле. В ровное поле были врезаны прямоугольные плоскости фундаментов. Один фас тянулся прямо под окнами домиков, испуганно таращившихся на преобразившийся пейзаж. Техника стояла в сторонке, как на параде, над полем возвышался обросший черным волосом Чуваткин; Дилетант по такому случаю побрился.

Мэр покрутил головой: – Смотри-ка, правду говорили… Орлы, орлы… И котлован засыпали… А то бы я вас на больничную койку уложил. Ведь умеете работать, когда припрет. Без всякой прорабской показухи. Поздравляю вас, товарищ заказчик. Кстати, где Гуменюк? Ах, нету… А чего нету, гордиться надо. Если бы все заказчики-подрядчики так работали. За двое суток закрыли нулевой цикл. М-да-а… Ну, и чего ради старались? Зарыли в землю пару-другую сотен тысяч? Теперь сколько ждать будем? Два года? Три?

Женичка молча протянул ему лист, усеянный подписями. Брови Сепякова скрылись под полями шляпы. … – Н-да, это меняет… Берите “главного” в штат, – обратился он к Хайфину, – если он здесь выкрутился, то все остальное ему не страшно. – Он чертежи читает, технологию знает, – вмешался Чуваткин, – и уважает это дело, я его беру. – Вот-вот, “это дело” у вас самое главное. Теперь, Е. С., контролируйте график. Желаю всем успеха.

Свита дружно погрузилась в лимузины и оставила после себя голубой дымок. – Пошел мыться, отсыпаться, – заявил Чуваткин. – За тобой стол и выпивон, заказчик.

Альтман поздравил Дилетанта, остальные министерские, как и Помазкова, сделали вид, что ничего особенного не произошло.



Директрисса гуляла неизвестно где, свалив все на мастера. Иногда появлялась, не забывая демонстрировать женщинам суровый нрав. Улучшив момент, главный бухгалтер Ширшова попросила у Дилетанта встречи дома, для доверительного разговора.

Оксана Витальевна подошла вечером: – Ой, как у вас здорово… Теперь точно вижу, что на комбинате вы не зря. Знаете, Ирина Александровна, как мы вашего мужа уважаем? Человек, что называется, со всеми находит язык. – Кроме директора и министра. И Гуменюка тоже, – заметила жена. – И в экономике не плавает, как наше чучело в локонах. Завидую вам, книги, скульптура… – Вот только книг мало, – пожаловался наш герой, – по искусству – дорогие, редко их можно поймать, а на художественную литературу уже не хватает. Для детей только берем. Да и какие деньги на нашем чертовом заводе? – Одно название… Опять задержка зарплаты, на что жить? – А вот зайдите на кухню. Недавно нам дали грамоту за лучшую квартиру города, – похвасталась Ирина, – этот шкаф-стеллаж, и вот этот, все по его чертежам, эту секцию в спальне – сам сделал, а кресла, торшер привез из Москвы… Вот это подстолье (на кухне), тоже сам сделал, все держится на одном винте. Стол откидной, смотрите. – Оборудование, трубы перенесли, – начал хвалиться Женичка, – шкафную секцию в прихожей я с Тимониным сделал. Почему нельзя заказать все это на нашем комбинате? Заказы, деньги, план. – Да вы что, не дай бог начальство бровь нахмурит. – Система такая, Оксана, всех школит и струнит.

Попили чаю с тортом, принесенным Ширшовой. – Вы догадываетесь, с чем я пришла. Действительно чертов комбинат. Хожу на работу, как на казнь. Эта сволочь… знает, что мы на вашей стороне, и шипит, глазами зыркает. Виданное ли дело, эти нищие деньги и те в сейфе держит, отдавать не хочет. Пока не сделаешь, как ей надо. Как мне, главному бухгалтеру, с этим мириться? И чего не сиделось на старом месте? В общем, решили мы писать письмо министру.

Она достала из сумки лист бумаги. Это был крик души, подписанный ею, технологом, нормировщицей, некоторыми работницами. – Я не могу письмо подписывать, – сказал Женичка, – …но оно назрело. Надо иначе. Эмоций должно быть минимум. Только примеры некомпетентности, нарушения инструкций и законов. Тогда еще на что-то можно расчитывать. – Да-а, конечно. Мы по-женски… Хорошо, хорошо, мы перепишем. Только не бросайте нас. – Вы простите, но я уже ищу место… Даже если она уйдет – все так запущено, что не знаю, как и за что браться…

На “Тяжмаш” Женичка возвращаться не хотел, в информационной системе платили мало. Уходить в культуру? На что, конкретно? Почему везде мало платят? Чтоб мужик только о деньгах и думал? И рыскал, высунув язык, по халтурам.



Коллеги из музея держали Женичку «в курсе». Ананасова, крупная женщина с длинным властным лицом развернулась очень энергично: статьи в газетах, выступления по радио, на выставках. Она окончила МГУ лет пятнадцать назад, дело свое знала неплохо.

– Местные искусствоведы не готовы к решению предстоящих задач, обком партии решил усилить кадровый состав творческого союза, – посвятила она в высшие соображения музей и Объединение художников, – поскольку новая зональная выставка состоится именно в Р.

Возразить было некому и нечего. Далее Клавдия Павловна подготовила и пробила в местном издательстве справочник о художниках края, опубликовала статью в журнале “Творчество”, заполонила собой телевидение. Текст у нее шел этаким утюгом, с налетом идеологичности, официоза. Тяжеловато… Оправдан ли этот монотонный монолог в принципе?

Сейчас Дилетант не мог тягаться с нею: все помыслы были о деньгах. Он не вылезал из “оформиловки”. У Рафа после плавания обнаружились шумы в сердце, его надо было вывозить на юг. Помогал отец: его управление вело электромонтаж на Пицунде, где строились высотные гостиницы, и семья почти каждый год (иногда вместе с родителями) селилась у местного прораба.

Пляж был галечным, море несколько прохладным, но – как и воздух – было абсолютно чистым. Через реликтовую сосновую рощу уже были протоптаны тропинки. За высоким забором находилась правительственная дача. Посещалась она не часто, об этом можно было судить по тому, что шоссе от Адлера перекрывалось редко.

Местное население еще не было избаловано отдыхающими. Цены были умеренными, порции чахохбили и сациви, которые готовили в столовой близлежащего птицесовхоза, были полновесными и вкусными.

Все было заметно хуже в Гаграх, где «дикарей» селили в пристройки, времянки. Но можно было любоваться на шикарные виллы, возводимые «на» всем: на фруктах, блатных (на самолет и поезд) билетах, пиве, мороженном и на других обсчетах и обвесах.

Аборигены умело поднимали конъюктуру. Очередь к газированной воде тянулась метров на двадцать. Постоянно подходили местные, они долго и вкусно общались с сатураторщицей. Те, кого они «стригли», для них не существовали.

 – Тут же дети стоят, на солнце, неужели можно спокойно лезть без очереди, пить, глядя на них? – не выдержал однажды Женичка. Немолодой грузин ненадолго задумался и спокойно константировал: – Ты недостоин со мною разговаривать. – Что, уже миллион собрал? (Невысокий, небритый капиталист молчал, видимо реплика попала в цель. К тому же Женичка был похож на мингрела, с ним горожане заговаривали постоянно.) Так купил бы себе магазин («Воды») Лагидзе. – С языка у меня снял! – удивился миллионер. – Сусанна, угости его без очереди! – Нет, спасибо, впереди нас люди есть, – отказался отпускник, – и смотри, дорогой, не заносись, бог дает, бог и отбирает. (Если б он знал, что через тридцать лет весь бизнес и благополучие здесь пойдут прахом.)

Иногда пляжный период сокращался до двух-трех недель и семья перебирались в Тбилиси – здесь прихватывали еще недельку- другую. Иное лето семья, избегая южных «прелестей» и страшась дорожных трудностей, проводила отпуск в «родовой» деревне Александры Михайловны, отдыхая душой в маленьком домике тети Симы. Дом был построен из остатков сгоревшей обширной крестьянской усадьбы. Многих и многое потерявшая, мало что видевшая, малообразованная, маленькая и сухонькая крестьянка была тактичным, с тонким юмором, интеллигентным человеком.

Окрест стояли тихие леса, за сбором грибов и ягод душа очищалась. Скандалы между супругами утихали. Можно было заглянуть к другим родственникам Ирины в соседних деревнях, поесть пирогов, искупаться в медленных речках. Над Севером вставало безоблачное, выгоревшее за лето небо, скупое тепло грело душу.



Осенью в Р. открылась зональная выставка. Художники северных областей и автономий привезли огромное количество работ. Для экспозиции отвели новое большое здание политпросвета (дом политического затемнения, как его именовал Диссидент). Все три этажа были забиты живописью, скульптурой, графикой, прикладными вещами.

Женичка отправился на выставку вместе с Патроновым. Уже в фойе неприятно удивило непременное полотно Подсвешникова: Ленин, надо полагать, в тундре; небо, соответственно, с сочиненными, фиолетовыми разводами.

Коллеги, не сговариваясь, заулыбались. Рядом, в центре экспозиции, размещались столь же верноподданические вещи: не то плохо, что бригады “кому нести чего куда” с красными знаменами, а то, что головы на одну колодку и все радостные, сплошное беспроблемье.

– Чему радуетесь, молодые люди? – внезапно возникла Ананасова. – Над чем смеетесь? Над ленинской темой? – …Ну, Клавдия Павловна, вы прямо как работник Политпроса, – Женичка был ошеломлен. – Что вы хотите этим сказать? – Да, помню, привезли мы выставку с Тяжмаша, рассмеялись по какому-то поводу, так нас инструктор чуть в милицию не отправила, наорала, натурально. В этом доме, кричит, не смеются. Худо дело, если так… – Надо соблюдать пиэтет, молодые люди. Так что вас привело? – Думаем, вот, в какие газеты, что написать. – Что это вы так поздно собрались? У нас с обкомом, органами печати есть четкий график. – И кто пишет? – Я, естественно, журналисты также. – Клавдия Павловна, ну что могут написать газетчики… Опять будут статьи по верхушкам. А сейчас, как никогда, нужен профессиональный разговор. – А у вас, конечно, замечания? – А у вас их, что, нет? – Есть, конечно, но эта выставка – праздник. И огульная критика была бы здесь лишней… Я, как ответственный за освещение и обсуждение, просила бы вас быть острожным и в устных высказываниях. – … М-да. Понятно… Ну, мы походим, посмотрим.

Экспозиция оставляла двойственное впечатление. Некоторая толика вещей была вполне добротна. Но основная часть работ была очень средней, а то и «никакой», лишенной главного – желания утвердить что-то содержательное.

Патронов сник: – И так сомневался, стоит ли писать, а теперь и вовсе пропало... Вот баба, цербер, отбивает всякое желание. Я даже на обсуждение не пойду. – Пусть будет ее праздник, – поддакнул наш специалист.

Патока, умильность стекали с газетных листов, экранов телевизора, сочились из репродукторов. Читать, слушать это было трудно. Ради этого стоило ли пробиваться в печать?



Может быть, найдется работа в консерватории? Ходили слухи о том, что строили общежитие для училища культуры. Но вуз организовали, чтобы пристроить в преподаватели детей высокопоставленных чиновников. – У нас историю искусств преподает аспирантка Маклина, – сообщили Дилетанту в убогой пятиэтажке, присособленной под “консу”.

Господи, неужели это Снежана? Было похоже на правду: защита диссертации не скоро, преподавательской нагрузки в Питере могло и не найтись, вот и вынудили поработать в провинции.

Вскоре он ее встретил: двигаясь по морозцу, перебежками, Женичка едва не налетел на дружную пару. Больше всего его удивил сокурсник, толстенький и лысый Ляховский, который смотрелся рядом с роскошной женщиной совершенно неожиданно.

– Ух ты, Саша, – обрадовался наш герой. – Снежана, привет! Почему ты здесь понятно, я о тебе слышал. Ты тоже переехал? – Нет, конечно, как я оставлю родительскую квартиру? Три года друг на друге размещались, капитальный ремонт пережили. Сейчас хоть не так тесно. И не выпишешься, потом доказывай… – Извините, девушка, я понимаю – у вас скоро защита… А ты, старик, чем в Питере занимаешься? – В преподаватели нет смысла. Ловлю разницу: антиквариат реставрирую, пристраиваю. Как-то живем, на два дома, тяжело проходится. – Женька, как я рада тебя видеть! Противный – все Саша, да Саша! А я три года с диссертацией отсидела. Дочка, работа, руководитель никуда не торопится. Вот, пришлось согласиться. Зато скоро двухкомнатную квартиру получаю. – И как вам наш городок? – А что, очень удобный. Я на работу на такси езжу. Всего полтинник. А в Ленинграде трамвай – рубль. – То есть как?! – Ну, подъехал на такси, нырнул в метро, а потом уже пересел в трамвай. – А я-то думаю: чем наш город мне так симпатичен? – О тебе все говорят. Развернулся, начальником стал. Строишь завод под себя, дела будешь проворачивать. – Да нет, ребята, слухи о моих успехах сильно преувеличены. Попробовал, но все хуже, чем... С трудом уговорил подчиненных не поднимать бунта против директора... – Да ты что? – Антинародное это хозяйство. Очень не рекомендую. Для приличия поработаю и уйду диссертацию писать. – А как у тебя с ней дела? – Да никак, это и болит, поговорить не с кем. Давайте, ребята, ко мне заходите, пообщаемся как следует. Запишите адрес.

Снежана и Саша не замедлили придти. Мальчикам гостья удивилась, быстро все сосчитала, но ничего не сказала. А Ирина удивила гостей обедом: это до неприличия вкусно, все мысли увяли, поблагодарив, заявила гостья. Потолковали о некоторых идеях Дилетанта. – Надо доводить дело до конца, – заявила Снежана. – Давай обменяемся рукописями…

 Она писала о соотношении внутренней и внешней формы произведения. – В сущности это проблема не эстетики, а теории искусств, – со свойственной ему прозорливостью заметил наш философ. – Что это ты придумал? – Не только придумал, но и обкатываю. Жаль, тебя не было на защите. – Шум я сышала. Так что это? – Наподобие общей теории относительности. – …Да, от скромности ты не умрешь. – В сущности, я до сих пор очень застенчив. Жизнь вынуждает.

 Вскоре Снежана получила квартиру почти в центре. Собрав какие-то бронебойные бумаги, обаяв начальника ГТС Эстрина, чудом вырвала телефон (для главного инженера ответ был стандартный: “в вашем районе нет технических возможностей”). Саша–золотые руки наездами оборудовал книжные стеллажи, и вскоре сумел “из ничего” собрать кое-какую мебель.

Затем Снежана привезла из Питера фортепиано, стала собирать у себя салон. Приходили молодые преподаватели, студенты старших курсов – самоуверенные ребята. Они, удивляясь неожиданному звучанию инструмента, играли на нем, не стесняясь сбиваться и повторяться. Обсуждались околомузыкальные новости и слухи…

Пару раз Женичка здесь появился с Ириной. Ей все разговоры, музыка были вчуже, и далее от участия в посиделках она отказывалась. – Нехороший у нее глаз, – пожаловалась Снежана, – да любит она тебя как-то странно. – От любви до ненависти один шаг. И она его постоянно делает. – Я вот что думаю, Женя... Шеф с моим текстом не торопится, с публикациями проблема. Похоже, я здесь надолго… – Да он просто боится. Опять, скажут, своих двигает. Ну и пишешь неженской рукой. – Спасибо. Лучше я ничего не слышала. – Овсянкину бы так… Астафеев рассказывал, как его захвалили. До того, что он поверил в свою исключительность. – А теперь боятся его. – Вот. И пишет, из раза в раз, одно и тоже… А ты разрываешь форму надвое, страшно сказать. Еще и социалистическое содержание разделишь. – Не до теории, Женя. Надо в партию пробиваться, попасть в процентную норму… На что только не идешь ради этой степени. Как вспомню кандидатские минимумы, до сих пор вздрагиваю, нервы… нервы … В общем, я ни в чем не уверена. Уже близка к тому, чтобы на все плюнуть, и доживать здесь век старшим преподавателем. – Что-то ты в полном миноре. – Я к чему. Может быть, вместе? Ты такой надежный. И Ирина мысленно нас уже объединила, я это вижу. – А дети? И у меня совсем непрочное положение. – Но ты явно поднимешься. Саша постоянно перебивается, не может себя найти. Здоровье у него шалит. Вряд ли мы с ним выдержим на две семьи. – Ты красива, как всегда, и... Но, прости Снежана, пока вы вместе, я не могу об этом разговаривать…



Гнить бы “Сувениру” дальше, но неожиданно явился Слуцкий: – Давай, выручай. Срочно нужны макеты нашей продукции, на выставку, в Москву. Не сделаю, с должности выкинут. – И что? Заключите трудовое соглашение. – Такие деньги, нужен договор с любой конторой. К тому же макетчики в Питере.

Это было бы откровенным паразитированием на чужой работе. Но в стране оно уже стало распространенным, почему бы и нет? Многометровой длины макеты дали бы хороший “вал”.

– Будем начислять свои 40 %. Поедешь в Питер, привезешь заявления о приеме на работу, сметы, наряды, все организуешь и подпишешь сам, а я попробую уговорить нашу скифскую бабу. Ну и назвать предмет договора придется ближе к нашей специфике. – Согласен, согласен.

Переломив себя, Женичка изложил Помазковой «Слуцкий вариант». Та долго молчала (жевала лягушачьи губы, трясла щековиной и щурила совиные глаза – так, резвясь, подбирал тем временем сравнения Дилетант). – А министерство? – наконец выдавила она. – А вал? Вы же меня обязали, приказом, – объявил шах Женичка. – Не положено… – Не положено план валить, товарищ директор. Все глаза закроют, уверяю вас. Мы уже всем надоели своей нищетой, в том числе и госбанку.

 Это был мат. – Макеты будут идти через месяц. – Отказаться от предложения она не рискнула – почти треть плана по валу, отчисления – за печати и подписи. – У вас что-то еще? – Закупили карельскую березу, прострогали на шпон, инкрустации лучше пойдут. Ну и строительство идет, успешно. Отвлекаться не буду.

Борис привез все бумаги, “Тяжмаш” перечислил деньги. Какое-то время Помазкова была похожа на человека, затем шлея снова попала ей под хвост. За чаепития, разговоры, по каждому пустяку она устраивала выволочки женщинам.

Те не выдержали, и письмо с подписями все-таки ушло к министру. Установилась грозная тишина. Затем на предприятие пожаловала комиссия (Ширшова постаралась). Она нашла многочисленные финансовые нарушения со стороны директора. Нашлись и другие огрехи: кадровичка, к примеру, ведя личные дела, оказывается, сама не была официально принята на работу. За одно это можно было “загреметь”...

Доклад комиссии был убойным. Как ни странно, последствий практически не было: Альтман поведал, что Гуменюк взял Помазкову “на поруки” – дело новое, директор молодой, умысла нет, где мы возьмем другого специалиста и пр. А “зам” пока был нужен министру.

 Встречный удар не замедлил последовать: за то, что Тимонин с напарниками на инкрустациях зарабатывали по 300-400 рублей.

– В министерстве не понимают, почему у них такие заработки, – прорезалась Помазкова, – разберитесь и срежьте расценки. – Так это единственное, что у нас идет. Выработка упадет, вал опять рухнет. С клееными щитами помочь не могут, а… – Министр злится. Мне это важнее, чем заработки ваших любимчиков.

Вот такая аполитичная экономика, привет Абросимову. Женичка спустился к бригаде: – Ну, что, мужики, не надоела хорошая жизнь? Есть предложение умерить аппетит. – Не на много, Е. С., профсоюз будет против.

Технология предполагала подбор шпона различных пород дерева в каждом отдельном случае. Но мастера резали детали сразу, на большую партию, клеили, особо не задумаваясь о сопоставлениях. Текстуры выручали, они были естественны, красивы. Доказать, что возможен лучший вариант было трудно, да и кому это было нужно? Мелкие нестыковки мастера затирали пастой. Договорились, что расценки урежут на десять процентов, и какое-то время выработка будет скромнее.

Горластые выжигальщицы и расписчицы, однако, вырывали у Помазковой свое, убытки росли. – Не могу я больше, – подошла к Женичке Ширшова. – Она сама наряды подписыывает, а потом – где фонд зарплаты? Перхин молчит, как будто его не касается. Звоните министру или я брошу все к чертовой матери, уйду.

Наш герой набрал номер Перхина, представился. – Что у вас? – сухо вопросил тот. – Подошли наши специалисты, утверждают, что они направляли вам письмо, просили узнать о его судьбе. – Ситуация мне известна. Пусть работают. – Они утверждают, что это невозможно. Прошел месяц, люди собираются уходить. – Работайте, – он повесил трубку.

Ах, ты, гад, озверел Женичка, я должен разгребать последствия вашего руководства? За эти копейки? Поставят придурка, которого должны терпеть нормальные люди. Это “подбор и расстановка”? Весна скоро, пора в путь… Не буду на тебя пахать.

Прошло еще две недели. Наконец было объявлено, что на Круглой площади назначена коллегия, посвященная комбинату.

И она состоялась. В тесном и бедном кабинетике висело тяжелое молчание. Здесь, уставившись в стол, сидело человек двенадцать. Вот такое министерство, думалось Женичке, на Тяжмаше начальник цеха лучше сидит. Вот они, “классы” советского общества.

Наконец Перхин кивнул Помазковой. Она скупо доложила о состоянии дел: проценты, рубли, убытки, новые виды продукции... “Главный” отказывается заниматься планом (сбытом, поправил главный). Можно было ожидать, что вопросы будут суровыми. Они оказались вполне формальными, это настораживало. Для битья, наверное, приготовлен мальчик…

Наш герой рассказал о строительстве, об освоении новых технологий выжигания, маркетри, сказал об отсутствии кооперации между предприятими министерства (“в то время как Постановление призывает…”). Осваиваем художественное макетирование, которое может стать… Мною постоянно вносятся предложения, но, к сожалению, они не находят поддержки… Положение хорошо известно всем, и я не хотел бы тратить на это время собрания. Вместо дела идет игра интересов. Нужны: план выхода предприятия из кризиса, конкретная помощь по таким-то пунктам…

– Как у вас обстоит дело с освоением каменных сувениров? – сурово вопросил министр. – Станок некуда ставить, и он является всего лишь элементом длинной технологической цепочки. – Почему не арендовали помещение? – Нет технико-экономического обоснования, проекта. – Почему не составили? – поинтересовалась Демина. – Так это же вы нанимали человека. Ему бы и заказали. – Сейчас не время. – А указание министра на что? У нас зарплату персоналу задерживают, стороннему исполнителю я что буду платить? (Демину передернуло.)

– Все ясно, – подвел итоги Перхин. – Я недоволен положением дел. Министерство оказывает помощь, купило еще один дом (еще одна развалюха, отметил про себя Женичка, что вы там будете размещать?), ремонтирует его. Комбинат работает достаточно долго, чтобы мы могли с него спросить по всей строгости. Как мог бы спросить директор со своих подчиненных. Но Галииа Викторовна заняла выжидательную позицию, не руководит производством, персоналом предметно. В этих условиях штат разболтался, пишет, понимаешь, письма, отвлекает... План делать надо, а не сочинять. И чувствуется, что “писатели” имеют поддержку. Главный инженер отказывается заниматься сбытом. Где это видано? (Все ясно, отметил наш герой.) Да у нас, в лесу, главный не вылезал с делянок, обеспечивал график. (Еще один погоняла. Потому и до сих пор мучаетесь.) А с другой стороны взять, некоторые рабочие на комбинате получают больше меня. Как такое может быть? (Нигде на этот счет нет ограничений. Такому министру и это может быть много.) Необходимо срочно привести в соответствие… Я думаю, директору и главному инженеру надо поставить на вид… Все, все Е. С., вам слово давалось…

Мальчик для битья вышел из кабинета и отправился в отдел кадров. Здесь он попросил чистый лист бумаги и начертал на нем “прошу освободить меня от работы”. – Без объяснений? – жалостливо глядя на Дилетанта, осведомилась кадровичка. – Обойдутся. Они думают, что я за нищую должность держаться буду? – Я вам ничего не говорила, но вы поступаете правильно. Помазковой не удержаться, все понимают. – Единственно, что надо, время на подыскание места, перевод. – Конечно, конечно.

Удивительно, но этого шага чиновники не ожидали, затаились, никто не пытался переговорить с ним. Теперь “главный” являлся на работу с легким сердцем, гора упала с плеч. Он занимался только строительством и “слуцким вариантом”.

Заявления об уходе стали подавать специалисты, один за другим. Помазкова ходила мрачнее тучи, но молчала. Наконец позвонила Демина: – Е. С., вы не меняете решения? – Нет. – Просьба задержаться. На предприятии будет работать комиссия Народного контроля.

Председателем комиссии оказалась все та же Бредина. Ее сопровождал другой, сравнительно молодой инструктор. Главный рассказал все, как есть. В некоторых местах повествования глаза Марии Ивановны даже увлажнились. Встретились через пару дней.

– После знакомста с документами основные впечатления подтвердись, – сказала председательница, – выводы будут представлены в обком. Наша беда, не хватает компетентных людей, другие всплывают… и начинают делать погоду. Если надумаете оставаться, позвоните мне.

Опыт повторился. Всемогущество партии было очень ограниченным, она работала в режиме пожарной команды. Дилетант внимательно изучал объявления в газетах, сходил в бюро по трудоустройству. Подходящего ничего не было, Попкова в музее встретила его весьма прохладно. Позвонил Гуменюк: – Ждешь еще одной комиссии? – Не такой я оптимист, вашей системе ничего не поможет. – Мне нужно искать нового главного инженера. – Ищите, пусть Помазкова отдаст мне трудовую. Почему-то она решила, что я должен сделать отчет по бензину. – Так сделай. – Не моя эта обязанность. И заявление министр подписал. – Как знаешь. – Знаю. Подам в суд, пусть оплачивает вынужденное присутствие на работе. – …Хорошо, я переговорю.

– Я ухожу, – сказал Женичка Слуцкому, – первый проект мы прокрутили, что будет дальше, не могу обещать. – Может быть, ты сможешь как-то со стороны проталкивать? – Попробую. Но меня надо заинтересовать. – А я тебе сделаю заказы на рекламу продукции. – Идет…

– Буду работать дома, – сообщил Женичка жене. – Как это? А трудовая книжка где будет? – Там же. – А стаж? – Будет стоять. Пока, конечено, место не подыщу. Не хочу устраиваться куда попало. – Я буду пахать, а ты спать? – Нет, конечно. Переберу полы, выровняю – смотри, доски уже винтом. Покрашу. Лак положу. В детской комнате сделаю сдвижную дверь. Ну и заказы поищу. На рекламу, товарные знаки, интерьеры. Диссертацию начну, наконец, писать. Буду простым советским безработным, хочется попробовать. – Ну-у, нигде такого не было... Смотри, не сядь мне на шею. – У меня есть где сидеть. – Знаю, знаю, у Снежаны. Можешь туда вообще перебираться. – Я не спешу. Детьми буду больше заниматься. – Ну, посмотрим, как получится.

…Он занимался ремонтом квартиры. Освобождал одну комнату, распихивал мебель, добро по другим. Отрывал доски, чистил швы от обильной шпаклевки, сплачивал, строгал. Затирал кривые и ноздреватые перегородки, красил их, клеил в детской вместо обоев подобранные репродукции. Встречал Рафа из школы, готовил обед, приводил Рудю из садика, приезжала с работы усталая и недовольная Ирина, все садились есть, он проверял уроки, занимал чем-то младшего.

К вечеру Дилетант наконец садился за стол, читал, писал. Все время казалось, что вот-вот выйдет из печати книга, где все его идеи будут изложены кем-то другим. Часто его охватывало чувство безнадежности: Снежана не может, а ты на что расчитываешь? И место в институте ты не найдешь. Чего ради все это? Он гнал мысли, утыкаясь в книжку.

Эстетики знали, как его подбодрить: выходили в свет пухлые тома, где перетиралась все таже жвачка – фразы Маркса, Ленина, искусство как идеология, проблемы соцреализма, гримасы модернизма. Ненависть к упаднической, западной, буржуазной культуре. Она, конечно, не без греха, но…

(Плевелы “священой борьбы” ложились в благодатную почву – ненавидеть легко. Люди для шофера автобуса были некем, это чувствовалось в том, как он ведет убогую машину по колдобинам, как рвет рычаг коробки передач, это читалось в “лае” кондукторши на пассажиров. Продавщица откровенно презирала покупателей…)

Но если эстетика – наука, здесь должна быть логика, а не очевидные натяжки. Можно было поймать именно то слово, ту фразу, где мысль, вильнув, обращалась в заданную противоположность. Вплоть до простейшей формулы – “но это не означает, что…”, “но отсюда не следует…”. Как так, вдруг? Почему? Шел человек, шел, оказалось – стоял на месте. Чего ради множились эти книжки? …И Ленин говорил только о партийной печати, и Маркс хорошо видел творческую тождественность различных видов деятельности человека. Неужели это можно будет когда-нибудь сказать? Может быть, сначала следовало бы заняться критикой, теорией, историей искусства? Да все равно бы он влез в какой-нибудь запретный сад. Он бросал авторучку, вооружался кисть и гуашью.

– Тут Архипцев спрашивал, почему ты заводе не работаешь, – сказал рассматривая листы, Слуцкий. – Поищем тебе местечко? – Пока не хочу. Аркаша как-то к вам зашел, такое впечатление, говорит, как во вчерашний день попал. – Да, похоже... Ты слышал, он управлящим всем “Гастрономом” стал? – Ну! И не знал, как обеспечить себя самого продуктами! Это с его-то произношением! Смеху было!

Дилетант зашел Мякишеву, в отдел кадров. – Помню вас, – прокряхтел отставник. – Вернулись на завод? – Да нет, вот трудовое соглашение надо завизировать. – А где вы работаете? – Сейчас нигде. – То есть как, нигде? – Ну, с одной работы ушел, другую не нашел. – Непорядок это. У всех трудовые книжки должны лежать в кадрах. – Но нигде этого не написано. – Мало ли. Получается, вы прячетесь… А вдруг война, где вас искать? – Зачем так мрачно? Да я и сам приду на сборный пункт, у меня в военном билете указано. – Это не ваш вопрос. Соглашение я подпишу, но имейте в виду, что надо устраиваться. Не тяните.

Закрыв за собой железную дверь, Женичка чертыхнулся. Прошло всего-то два месяца. Ну и система, обкладывает со всех сторон. Вся насквозь – положено, не положено… Прямо крепостной строй какой-то. А ты как будто не знал.



 Всех не построишь. Ширшова принесла весть, что комбинат окончательно встал, Помазкову снимают. – Может быть, пойдете директором? – спросила она. – На пепелище? …Я тут стоял со знакомыми на проспекте Ленина и вижу, Перхин на углу чего-то крутится. На лице было написано, хочет ко мне подойти, извиниться, позвать обратно. Так я демонстративно отвернулся, пожалел мужика, чтобы он не ломался зря. Пусть построят сначала. – Жаль, конечно, но я вас понимаю. Он в обкоме получил по полной. И я скоро уйду. Главным сватают какого-то темного мужика. Он, похоже, наворочает… – Польза от всей этой истории есть. Вот большую статью написал “Куда идешь, сувенир?”. Обещали в молодежной газете напечатать. Может быть, чему-то их научит…

 Мастерские Объединения тиражировали хороводы Тамары Яффы, используя фанеру как заменитель бумаги. Но другие… Статья действительно прозвучала, разговор в ней шел о продукции, которую выбрасывали в магазины все, кому не лень. Главным образом гнали любительские рисуночки в пейзанском стиле,. на косых срезах березового ствола. Все густо залито лаком. Неужели кич – это все, что могли позволить себе люди?

Дилетант стал писать, от нужды хватаясь за любой повод – самодеятельную выставку, книжный конкурс, чей-то юбилей. Гонорары были небольшими, но они собирались в заметную сумму. Но и сумма правок нередко превышала критическу массу. – Что-то вы стремитесь причесать мой текст, – попенял он маленькому Гене Щеглову из “молодежки”. – Все – в интересах читателя, – иронически улыбнулся тот, обнажив прокуренные до черноты зубы. – Ну. До телеграфа порой отжимаете... Перед художником стыдно. – Брось. Эта бумага живет один день. Видел бы ты, как меня правят.

А кто правил? Свои в газетах работники печатали большие, порой просто болтливые тексты “за искусство”. И такая статья закрывала тему, публика получала эрзац, пустые лестные слова о слабой вещи так или иначе искривляли художника.

Однако известность Дилетант приобрел: Вавулина, постоянно что-то пишущая для телевидения, сообщила, что Горовая, художественный редактор, просит нашего критика позвонить ей. На такие предложени надо было откликаться немедленно.

– Нужен, Е. С., сценарий фильма о резчике по дереву Лессонене, – без предисловий выстрелила Эра Николаевна, – одночастевка. – Но я ни разу... – А что тут особенного? Видели подобное по ящику? – Конечно. – Разделите лист на две части. Слева видеоряд, что в кадре. Справа – связанный с ним текст. И так от самого начала до самого конца. Пишите, если что, мы вас поправим. Если захотите, примете участие в съемках. – Спасибо, я попробую…

 Урхо, уже пожилой участник Зимней войны, сдавал свои изделия (фигурки, сувенирные ножички) в комбинат на реализацию. Жил он в деревянном доме, в центре города. Посидели вместе, перебирая вещицы, погуляли по обледенелой набережной.

– Что за война была? Читать страшно, – наш сценарист преодолел смущение (больная тема), все в фильме может пригодиться. – …Я-то выжил. Лыжник хороший, охотник, морозом обожженный. А сколько ребят заснули в снегу навеки, голодные, раздетые, можно сказать. – А как в своих стреляли? – Да свой он, не свой… Они-то жалости не знали… В Отечественную проще уже было. Как на работе. Очень тяжелой.

К удивлению Женички сценарий написался быстро и был принят без поправок. В назначенный день он встречал съемочную группу у своего героя. Горовая оказалась крепкой, невысокой женщиной с круглым бурятским лицом и свойскими ухватками. Она лихо командовала режиссером. Было забавно видеть, как оператор укрупняет кадр, чтобы туда не вошли приметы бедноватой жизни. “Материал” отсняли за сорок минут.

– Монтаж вы нам доверите? – пошутила Эра Николаевна. – Тембр у вас подходящий, но текст мы сами наговорим. А то для вас слишком жирно будет. Ну и пишите дальше, что хотите. – А что, уже можно? …Вот есть молодой художник из Ленинграда, Миша Яффа, муж Тамары. Цветовик… – Да он же ушел от нее! И что это мне все о нем талдычат? Кто он такой? – Так я и пытаюсь рассказать… – Написал три картинки и уже телепередача?! – Ну, не три… – Не хочу слышать! Давайте кого-нибудь другого! – Вряд ли, Эра Николаевна, я смогу что-то написать для вас в ближайшее время. Всего доброго. – Ну, вы даете! …Подумайте! – До свиданья.

За ремонтом, проспектами и статьями прошло полгода, диссертация шла ни шатко, ни валко. Комбинат снова проверяли, нашли злоупотребения, за это время “ушли” Помазкову, а Гуменюку был объявлен выговор. Вскоре он был пойман на браконьерстве, о чем появилась – неслыханное дело! – заметка в газете (вскоре он был отправлен на пенсию, а затем и помер). С комбината уходил персонал, перед увольнением люди обычно приходили к Женичке, приносили новости. Вдруг скоропостижно скончалась Демина – она поддерживала “слуцкий вариант” и наш гешефтмахер встревожился.



Подоспел Сохатых. Теперь Тимо не без удовольствия покровительствовал неудачнику – он придумывал заказы на рекламу на “свою” продукцию, вмешивался в фотосъемки для проспектов. Одновременно он, как всегда, что-то просчитывал.

– Постановление об автоматизированных системах управления читал? – наконец спросил он. – Ну? – Надо садиться на это дело, на вычислительную технику. – Брось Тимо, навидались... Дизайн, НОТ, хозрасчет, информация, научные достижения… – Ты не прав. Только теперь планирование становится возможным по-настоящему. – Ну да, автоматизируем бардак… Помяни мое слово, и эта кампашка сойдет на нет. – Нет, это мировая тенденция. Я тут съездил в Питер, Москву. Весь Минприбор на полной окупаемости, всесоюзный эксперимент, представляешь? – Неужели ты переходишь? – Нет, но здесь, в городе будет участок питерского СМУ. А я от обкома курировать буду. – Да зачем тебе эти общественные начала? – Планировать надо будущее. И набираться опыта. – Ты в своем амплуа… А где взять тематику, объемы работ? – Кое-что есть, а там посмотрим. – Что ж, это любопытно. – А ты не хотел бы поработать? Конечно, главных инженеров у нас нет, извини, но старшим ты вполне бы мог. – Да какой я системщик? И в электронике знаю азы. – Таких специалистов я наберу, группа программистов будет. Нужен твой опыт дизайнера, знание экономики, технологии. По идее каждый должен иметь несколько специальностей. Делать все – от схемы управления до интерьера диспетчерской. – Очень это... Ты знаешь, я дома сидел. Это тебе не на службе часы отбывать. Так уставал больше, чем на работе, каждая минута была на счету. Хотелось бы отвлечься. – Ну, и куда ты собрался? – Да вот Ирина предлагает съездить в Таллинн. Дней на десять хотя бы. Там у нее зять и тетки. А то все юг да юг, пальмы и мандарины. Уже скучно. – Ну что ж, это можно, – Тимо вдумчиво сыграл заботливого шефа, – отдохни. Один из первых наших заказов – пультовая для таллиннского “Водоканала”. В Питере выпросил. Повезешь чертежи. Вас там встретят, могут какую-то программу подготовить. Пора переходить на фирменные отношения. – Да нет, это лишнее. – Короче, я выписываю тебе командировку. – И как мне после этого отказываться? – Отработаешь, я знаю.

Оказалось, что на Таллинн есть рейс Аэрофлота. Водоканальцы встречали с “Волгой”, интересовались планами, Ирина только водила глазами. Родственники встретили нежарко, чувствовалось, что они усвоили местный стиль общения. После микрорайонов башни, тесные улочки, вся средневековая фактура и аура воспринимались как ненастоящие. Интерьеры сделанные с хорошим вкусом, кофейные-кондитерские, множество туристов, которыми аборигены были даже не очень довольны…

В густой толпе вдруг обнаружилась Сурова: – Женька, ты? – О, Рита! Да, это немножко я. – Один? – Нет, с женой (Дилетант глазами указал на Ирину, стоявшую в очереди за обувью.) – Эстоночка, что ли? Приятная девочка. – Почти... От Милочки ничего не слышно? – Ты знаешь, она перестала писать. Вроде замуж вышла. А я перебираюсь из музея, слышал? – И что будешь делать? – В аппарат Объединения художников. Будешь к нам поступать? – Да вот все никак не могу с промышленностью расстаться. – Неужели так хорошо? – Порой совсем плохо. Но не отпускают. Вот, уговорили системами управления заняться… Культура наша нищая, что там заработаешь. – Зря ты. В Академии все были уверены, что ты далеко пойдешь. Как диссертация? – Да так, пописываю. Сама знаешь, в вуз пробиваться надо смолоду. – Женька, ты, факультетский гений… – Все, все! Я исправлюсь! – Ну, ладно, я побежала. Будешь в Москве, найди меня. Здорово здесь, правда? Европа!

Почти полный тезка Дилетанта, зять Ирины воевал, сумел – будучи ЧСР (членом семьи репрессированного) – пробиться в высшее военно-морское училище, стал подводником. Он превосходно говорил по-эстонски, жил в новом районе. Пожилая тетка попала в город после войны, работала телефонисткой, также стала здесь своей, жила в старом, но опрятном деревянном доме.

 Город очаровывал. Насмотрелись музейных экспозиций, наглазелись в магазинах на товары – здесь они были получше и было их значительно больше, чем в России. Настоялись в очередях. Книжные магазины ничем не порадовали. Вернулись в Р., самозванный системщик явился на новое место работы.

Сохатых неплохо развернулся. Участок АСУ обосновался в старом, но грандиозном деревянном сооружении, бывшем когда-то Домом железнодорожника; еще пять лет назад супруги ломились сюда на танцы. “Материнское” хозрасчетное СМУ установило для молодого филиала щадящие нормы выработки, можно было осваивать дело основательно.

Набрано было уже человек двадцать. Как утверждал Тимо, были приглашены превосходные инженеры – Черныш, Басина, Останин, класные монтажники.

Был назначен начальник – Смородин: здесь проявилась способность Сохатого продумывать каждый ход. Молодой, но уже облысевший Валерий оказался сыном главного энергетика Тяжмаша. Законченного образования Смородин не получил, опыта руководства не имел, но был, что называется, хорошим парнем.

И сразу же получил заказ на монтаж системы контроля механических цехов Тяжмаша. У каждого станка должны были стать задатчики, с которых рабочие могли сообщить о причинах простоя. Выделили помещение под диспетчерскую.

Здесь надо было разместить пульт управения, мнемосхему с индикацией, машину “Сигнал”, которая фиксировала все данные, сообщаемые станочниками. В конце смены машина выдавала перфоленту; обрабатывая ее на ЭВМ, можно было получить картину работы цехов. В конце месяца (квартала, года) данные суммировались.

Пока что в будущей диспетчерской сидели четверо выпускников физматфакультета, среди них выделялась рослая и очень женственая Танечка Лукова. – Ты не клади на нее глаз, – оценил реакцию Дилетанта Тимо, – у нее братья. Один – секретарь райкома, второй – замминистра торговли. Могут быть неприятности.

Сурово дело, сообразил Женичка. Но не очень и надо – ее худощавое лицо с коричневатыми подглазьями не украшали чуть выступающие вперед резцы и тонкие губы. Математики должны были писать программу помесячного (и далее) анализа данных “Сигнала”, но пока проводили время, самостоятельно изучая языки программирования, и – большей частью – в обсуждении новинок литературы, кино и других посторонних вопросов. Сохатых, как всегда, сохранял абсолютное спокойствие, утверждая, что эта томительная самодеятельность обернется полной монополией группы и золотыми горами.

Пока наш герой занялся знакомым делом. Косо, помимо воли, поглядывая на Таню, он делал обмеры в будущей диспетчерской, прикидывал, как использовать тесное пространство, как обойти эти бетонные колонны и балки (которыми он когда-то возмущался), могучие трубопроводы, подвешенные к стенам, рисовал планировку, компоновал пульт диспечера, другое оборудование. Как жаль, что-то в ней такое есть…

– Бросай все, – скомандовал Смородин, сверкая волоокими очами, – срочно! Автотехникум нашел деньги на электронный экзаменатор.

В некоторых вузах уже использовались громоздкие варианты на лампах –цифровых индикаторах; студенты не жалели времени и обычно разгадывали жесткие системы кодирования, после чего все эти хитрости теряли смысл.

Требовалось создать что-то миниатюрное и более “секретное”. Черныш и Басина применили в схеме тиратроны (небольшие лампы), которые использовались и для счета попыток, и для индикации правильности ответа, и как элеменнты памяти.

– Мы кодируем ответ метками из фольги, до пяти штук, – рассказал Черныш, заклеиваем внутрь билета. Соответственно пять клавиш, нажал – и комбинация (меток) срывает – или нет – режим генерации датчиков.

Здесь код разгадать было невозможно, было не так уж трудно изготовить тот же билет с новой “закладкой”. Независимо от правильности ответа, после него, билет должен был стать недоступным для отвечающего. Но механика устройства до сих пор не придумалась, а, следовательно, нельзя было компоновать прибор.

Басина, полненькая, в кругых очках, щурясь, пожаловаась Женичке: – Сколько вариантов перебрали, а билет можно прихватить… Сами схемные находки мало что стоят. – Прогресс неумолим, студент неутомим, – согласился Дилетант и отправился в библиотеку Тяжмаша. Он уже спокойно, холодно, а иногда с озлоблением вспоминал Галю, видеть ее не хотелось. Но информация была нужнее.

Дворы, сараи, почему тут хорошо думается? Он успел пройти метров сто, когда в его мозгу возникла четкая картинка. Пялясь на поленницы, Женичка постоял несколько минут, подыскивая другие варианты. Они нашлись, но были явно слабее. М-да, ходьба ему явно полезна… Пришлось идти обратно. Оказалось, что сюда пришли программисты.

– Что-то забыл? – удивился Черныш, посмотрев на Таню. – Нет, наоборот, кажется, нашел, – Женичка вытащил фломастеры. – Есть два варианта. Смотри, билет просовывается в тонкую щель, под стекло, попадает на две узкие боковые шторки приемной камеры. При нажати любой из кнопок ответа запитываются соленоиды, они втягивают сердечники со шторками, билет падает в заблокированный приемник. – Ты смотри, Наташа, кажется, проще не придумаешь. – Надо сделать один соленоид, – вмешался Останин, – еще проще. – Но будет сложнее механизм привода, объем для его размещения, – быстро наглел Дилетант, – габариты вырастут. – Пожалуй, – согласилась Басина, – ты, Женя, откуда такой умный? – Не виноватый я… Просто каждую ложку с каменной солью ем. И яблочные косточки с детства обожаю… – Татьяна, как думаешь, – обратилась Басина к Луковой, с любопытством слушавшей разговор. – Раздувать объем, конечно, не стоит… – Таня внимательно посмотрела на самозванца. – Ну, Женя, от лица электроники спасибо. Дальше мы сами.

Компоновку и общий вид нарисовал Останин. Все делали чуть ли не на коленке. Собрали первую партию, долго настраивали схему – здесь пригодилась феноменальная усидчивость монтажника Туранова. Наконец, приборы заработали, их сдали заказчику.

– Уж больно корявый вид, да и плотность монтажа небольшая. Габариты можно уменьшить, все сделать элегантнее, – обратился к Смородину самозванец. – Валерий, давай я доработаю компоновку и корпус. – …Ну, давай. Попробуй еще разок нас удивить.

Женичка стал за кульман. Инженеры с недоверием посматривали на большой лист, где в путанице тонких линий разглядеть что-либо было сложно. Иногда за спиной возникала Танечка. (Было, конечно, приятно, но Тимо что-то втолковывает ей по часу…) Через неделю, наконец, компоновка стала прорисовываться, форма прибрела целостность.

Тиратроны он утопил в блоке из оргстекла, элементы схемы и коммутацию – разместил вокруг соленоидов. В итоге габариты наклонной лицевой панели приблизились к размерам тетради, верхняя грань поднималась всего на 90 милиметров. – Вполне современный прибор, – констатировал Черныш. – Только сварка, чур, полуавтоматическая, на заводе, – выставил условие автор. – Делаем образец, будем с ним ходить к заказчикам.

Экзаменатор пошел в люди. Удалось пристроить еще несколько партий, можно было подумать о новом промышленном образце для серийного производства. Но… – Давай, заканчивай диспетчерскую, – скомандовал Смородин.

Сделали макеты пульта контроля и связи (за “пультом” тут же угнездились программисты), шестиметровой мнемосхемы – все в натуру, строго, лаконично. Релейные шкафы “Сигнала” сами по себе смотрелись прилично. За ними находились кабельные вводы и помещение для дежурного электронщика.

Справа, за стеклянной перегородкой Женичка разместил ПРБ (планово-распределительное бюро) корпуса. Для него был придуманы картотечные секции. Подвесные потолки со встроенным освещением, само собой. В главный корпус диспетчерская, находящаяся на втором этаже, раскрывалась большим витражом.

Наш дизайнер пригласил начальника бюро Романовского. Молодой, но уже лысый инженер с волевым и интеллигентным лицом считался одним из наиболее заметных специалистов на заводе. Поговаривали, что на тезке держится все механо-сборочное производство. Он был симпатичен уже тем, что у него теперь работала все еще незамужняя Аллочка Курицына. Он был скор на решения.

– Все здорово, – решил Романовский, выслушав нашего героя, – будет ли польза, вот вопрос. – Конечно, будет, – не сомневаясь ни на минуту, заверил Женичка, – ускоренный вызов специалистов на рабочее место, объективная статистика простоев. Другое дело, окупится ли это, и когда. – Ну, насколько объективная… Впрочем, что деньги жалеть, не наши. – Евгений Константиныч, помоги. Вот эти, торчащие вентили, их нужно развернуть, полметра выиграем. – …Да ну, кто этим будет заниматься.

 Женичка отрисовал интерьер в красках. Все решения были высочайше утверждены директором, и наш герой вместе с заводскими конструкторами приступил к рабочим чертежам. Все делалось в крайней спешке, чертежи передавались исполнителям “с колес”.

Стеклянные двери не влезали под бетонные балки. Пришлось переработать их металлическую обвязку, поворотный узел. Нашлись хозяева трубопроводов, и те после недолгих разговоров осушили десятидюймовые магистрали и развернули вентили. Пошел монтаж оборудования, сетей.

Все решення приходилось растолковывать рабочим. Немолодые мужики с удовольствием клеили потолочные плиты, ставили фальшпанели, облицовочные щиты, высказывались по рисунку пола. – Мы с вами на следующий объект, – сказал бригадир, донашивающий офицерскую форму, – такую работу всем знакомым можно показывать.

Женичка рысью носился по корпусу: шла подвеска кабельростов, надо было обходить препятствия. И каждое решение приносило ему маленькую радость. Тем более, что он все чаще ловил на себе внимательный взгляд Луковой. Впрочем, и сам тайком посматривал на ее стройные ноги, красивые бедра, а при удачном раскладе – когда она смотрела в сторону – и на покатые плечи, высокую грудь.

Само собой получилось, что они шли вместе – он в заводоуправление, она – на автобус. – Неудобно получается: мы сидим, а вы, Женя, крутитесь, деньги на всех зарабатываете. – Сохатому виднее, а мне все интересно… Подождете меня? Я быстро. Я тоже в университет, хочу новинки по философии посмотреть. Не все вузовские сборники в публичку приходят. – А зачем вам они? – Да диссертацию пытаюсь написать. – Господи, еще и это успеваете? – В том-то и дело, что не успеваю.

Он стремительно обернулся в бюро технологических мощностей и помчался на остановку. В автобусе было тесно, они стояли на задней площадке, он старался оградить ее от других. Вид у нее был строгий. – Таня, вы сколько в библиотеке? – А что? – Я бы проводил вас домой. – Не стоит, я живу в поселке П. (это, в сущности, за городом). – Никогда бы не подумал. У вас такие братья… – У них свои семьи. Но все оттуда, из П. вышли. Огород есть, бычка держим. Я вижу, вас это шокирует? – Нисколько… А родители? – Отец в лесхозе работал, умер три года назад, мама на пенсии, болеет, ей уход, свежий воздух нужен. Так что спасибо за предложение, но не стоит.

Он растерялся, кивнул головой: ему надо почитать... Он сидел над сборниками, не видя страниц. Как она держится… Умен и красив народ, откуда порода берется… Что, впрочем, мечтать о несбыточном… Скоро начнется распайка схем, наладка.



Из Питера позвонил Воробьев: – Слушай, хочу к тебе подъехать. С девушкой. Извини за беспокойство, но иначе не получается.

Девушку звали Джекки, она была русоволосой и сероглазой, внешне очень славной. Родом из Бирмингема, из бедной, как она сказала, семьи – собственный дом и всего две машины. Она была слависткой и стажировалась в университете. Говорила практически без ошибок. Нельзя было не признать заслуги Георгия, внешность и манеры которого чем-то напоминали артиста Филиппова – он умел завоевывать сердца.

Круг передвижения Джекки, как во всех подобных случаях, был ограничен питерской городской чертой. Но ее желание самолично увидеть подлинные памятники и окружающее их бытие было неудержимым. Юра забрал у знакомой (подходящей лицом) паспорт и студенческий билет и парочка высадилась в Р.

Посидели на кухоньке, разговорились. – Ну, как пишется? – поинтересовался Георгий. – Спасибо, хреново. Времени нет. Две главы отослал Астафееву. – А он? – Материт меня ... Пишет, что нельзя одевать красивые идеи в лохмотья стиля. А я еле успеваю развить мысль

Салаты, истекающий соком копченый палтус, разварная картошка очаровали Джекки. Она, вслед за «старшими», даже выпила водки (что ей, баптистке, категорически возбранялось), захмелела и зарумянилась.

– Наконец я в провинции, – сказала она. – Как у вас славно, какие все здесь открытые, милые люди. Не то что наши – каждый в своем футляре. Как у вас все удобно (она указала на откидной стол), до всего можно дотянуться рукой (не вставая с места, она потрогала ручки подвесных шкафчиков). У нас дома места много, но все как-то бестолково. – Почему-то я завидую вашей бестолковости, – задумчиво произнес Женичка.

– Тут озеро рядом? – не без труда стал выяснять Георгий. – Ирина, извини, Юджин нас проводит на берег, немножко проветримся.

Отправились в путь. Он пролегал в “Черемушках”, тут же, на неосвоенной еще площадке валялись обломки сборного железобетона. Стало стыдно.

– Джекки, а в Англии может быть такое? – царственным жестом указал Дилетант на это безобразие. Джекки, наконец, соориентировалась по странам света: – Ну, конечно, – с гордостью произнесла она, – у нас может быть тако-о-о-е… если мусорщики басту-ю- т…

Наш патриот и ревнитель чистоты и порядка немного успокоился. Вышли на песчанный берег. Шелестели яркой зеленой листвой деревья. За губой виднелись домики Соломского предместья, за гористым Зимним берегом, в полнеба, ровно, в золото, расплавился закат, волны катили мелкое черненое серебро.

– Господи, какая красота, – Воробьев даже протрезвел, – Юджин, теперь я понимаю, почему ты здесь живешь. (Джекки стояла молча, подавленная величием картины и ее красками.) – Это правда, – признался виновник тихого торжества, – дарю вам этот мотив… И тебе, Джордж, как пейзажисту. – Как вы считаете, Женя, есть у Георгия будущее? – отбросив приличия, вмешалась Джекки. – Ну, перед лицом природы… Думаю, надо бросать ему лунные сонаты, всякое сочинение, пожил бы у меня, поработал. Иногда такие состояния, что Гоген позавидовал бы. Был бы я художником… Жаль, что не могу выходить сюда каждый вечер.

– Здесь, как в Японии, надо определять места любования пейзажем, – засвидетельствовала Джекки, – и люди здесь такие красивые. Евгений, Ирина у тебя как кинозвезда. – Спасибо. Это когда она в форме. Так-то она нечасто меня балует… И я ее не обвиняю. Жизнь такая, колотимся…

В небо с шелестом вступала белая ночь. Постояли, помолчали. – Завтра едем на ближние острова, к древнему зодчеству, – наконец опомнился Воробьев, – положи нас спатиньки.

Парочка вернулась из поездки онемевшей. – Женька, паразит, что ты гниешь в этой промышленности, – нашел доходчивые слова Юрий, – срочно перебирайся в культуру, все греби под себя. – Да с памятниками тут проблем выше ушей. – Сидите на золоте, – поддержала Джекки, – а сами нищие. Туалеты на острове надо сохранить как памятники эпохи. Вот такого в Англии нет. У вас, что, не понимают? – Да все понимают, только денег нет, не пробить. Такая система…

Снова вышли на берег. – Женя, хотим на Соловки, – разошлась Джекки. – Это поопасней, почти пограничная зона. – Хотим. – Я тут пытался из Кеми добраться. Час на катере. Пока я выяснял, на меня как на шпиона глядели. Двигай, мол, в Архангельск, а оттуда теплоходом пять, или два часа лету… Кстати, вспомнил, от нас кукурузник летает. Местные авиалинии, это недалеко. Если действовать, то нагло.

Наутро они отправились в местный аэропорт. Летел трехместный У-2. Оказалось даже, что есть студенческая льгота. Билет выдали не глядя, и счастливая парочка взмыла в воздух.



Женчика с грустью помахал им рукой и вернулся к «Сигналу». Он был горд, увлекся, получалось красиво, работы шли в две смены, иногда приходилось бежать на объект вечером, иногда – в субботу и воскресенье. Ирина привыка к этой суматохе.

– Не знают разработчики наших работяг, – охладил радость Дилетанта Романовский. – Он включит “начало смены” и уйдет курить. Или поставит указатель простоя в любое положение (“отсутствие крана”, “отсутствие заготовок” и пр.) и смоется за пивом. И что скажешь? То мастер на совещании, то механника не дозовешься, то электрика, то инструмента нет. А средний (заработок) ему хоть как нарисуют. – Выходит, одна деза пойдет? И ничего не сделать? – У нас, в России? Не-а. Больше будем тратить время на контроль, чем на анализ. – …А если вылавливать только время работы станка? – Да как его точно узнаешь? – А если мимо станочника? – Это как? – Да очень просто. На силовую подводку надеваем катушку, простейшее токовое реле. Уставку даем на ток нагрузки, то есть – есть усилие на резце или нет. Вместо многожильного кабеля подводим пару проводов, пульты не нужны, врать некому. Кругом экономия. Попал? – …Работает у тебя соображалка. Кажется, годится. Ты и займись. – Не будем торопиться. Пустим машину, потом займемся рационализацией. – Как и положено…

Танечка очевидно прислушивалась к разговору. Девушка держала себя по-прежнему строго, и наш герой не мог поверить, что бросаемые на него взгляды что-то значат. А Сохатый? Достает ее умными разговорами, лось чертов… Женичка делал вид, что “не просекает”, когда появлялась возможность проводить ее, он не хотел новых испытаний.

Что, впрочем, значат его намерения по сравнению с ее притягательностью? В 12 диспетчерская опустела. Заглянув за “Сигнал” (здесь все оставляли плащи и пальто), Дилетант обнаружил там Лукову.

– Мне заняли очередь, – сказала она, прислонившись к стене. И замолчала, опустив глаза. Женичка тоже замолчал. (Неужели это возможно, думал он.) – Наверное, мне надо быть решительнее, – наконец признал он.

Она молчала… Шаг вперед, руки легли на ее тонкую талию… Женичка склонился к ее губам, она не шелохнулась. Он ее поцеловал – сначала робко, потом все более страстно. Она ответила, тело ее изогнула конвульсия. Раздавить ее в мертвом захвате не удалось... Они снова пережили пароксизм. Была тишина…

– Надо идти, – робко сказала она, – меня ждут. – Он отступил, она взглянула на себя в зеркало, брови шнурком поднялись. – Господи, как я покажусь с таким лицом…

 Да, в этих темных глазах плескалось потрясение... Неужели она так неопытна? Или влюблена по-настоящему? Она ушла, в голове у Женички носились жалкие обрывки мыслей. Это было неожиданно и слишком... Тут двойной жизни не получится. Проклятая мужицкая судьба, тебя выбрали, а отказаться невозможно. Лицемер чертов! А дети? Что сказать Снежане – она звонила, напоминала? Он снова входил в мертвый штопор... Ни силы, ни воли…

Программисты вернулись с обеда. Две девушки – коллеги Танечки, которая была все еще не в себе, – все поняли. Женичка трусливо бежал из диспетчерской.

На следующий день он улучшил момент: – Как ты себя чувствуешь? Морально? – Плохо. Я не должна была позволять себе этого. – …Ты права. Нам будет очень тяжело. – …Ты – мой первый поцелуй, я никогда его не забуду.

Женичка грустно склонил голову: и это в двадцать три года, вот, что значит строгое воспитание. И большое домашнее хозяйство. Так намотаешься… Стало немного легче: проблема как будто снималась. Но – така-а-я девушка…



На заводе начались поиски начальника будущего отдела АСУ и Вычислительного центра. Первым, как ни странно, принес весть нудный Федоровский – оказалось, что Дилетант является конкурентом начальнику ОМА (отдела механизации и автоматизации, где Виктор работал). На казацком горбоносом лице заводского поэта застыло недоумение.

– Это за что тебя выдвигают? – спросил он. – Целуешься с девушкой, через витраж всему корпусу видно. Все заслуги? – Видимо за чувственность, – разозлился наш герой-любовник. – Я тоже так могу, – ответственно заявил Виктор, – а уж по технологии я тебе сто очков могу дать. – Не сомневаюсь. Мозги у тебя талантливые... Только говорлив больно, всех уличаешь, всех учишь жить. С моей женой был бы отличный дуэт! – Так правду же всем говорю! – Страна у нас такая, победивших дилетантов, понял? Правда, сказанная с завистью, со злобой – есть ложь, слышал? – Мне эти тонкости… – Общению надо учиться, просекаешь? – Ты меня на “понял” не бери! Еще один умный еврей при губернаторе! Все объяснил! – Именно! Всех после НОТа партия хорошо пристроила. А ты все в и. о. инженера! – Так несправедливо же! – Жуткое это дело, искать справедливость постоянно. Отдыхать надо… Ты пойми, начальство всегда дурнее снизу кажется. В Системе кресло диктует! Ее менять надо! Я пока в главные инженеры не сел, не пробивал!

Послуживший громоотводом Виктор призадумался. – Из детства у тебя идет, – посочувствовал держатель истины. – Ну да… Отца нет, мать в уборщицах… Макароны с маргарином, картошка… Да вся жизнь в обрез… Одним все, другим – ничего. – Что такое наше “все”? И почему виноваты те, которым “все”?! Может быть, потом они все и потеряют, как бывало? – …В техникуме учился днем и ночью, а ел, на день, не поверишь, буханку хлеба и арбуз. Пойду на базар, выпрошу кисть винограда с гнильцой, что-то срежу, и ем. – Так может быть все дело в кормежке? – Может быть… – Слушай, Виктор, не нужны тебе эти должности. У тебя рифмы интересные, ты рассказчик отличный. Характеры лепишь… Не знаешь ты своего счастья. Займись литературой. – Нет уж. Закончу институт, в аспирантуру подамся. – И что? Врагов кругом будешь искать и дальше? – Это как им повезет.



– Говорят о тебе, – сообщила Таня, внимательно глядя нашей кандидатуре в глаза, – ПРБ за тебя, не ожидали, такие картотеки. Сети контроля твои, развитие видишь... Людей знаешь, говорить с ними умеешь, Архипцев к тебе хорошо относится. Вот ты какой, оказывается. – Да не потяну я. Это же не сувенирный комбинат. – Давай, такие возможности открываются. Наберешь специалистов. И я буду тобой гордиться. – Я конечно, авантюрист, но не камикадзе. Да и уходить надо, диссертацию писать. – Напишешь. По системам управления. – Я готов, Танечка, слушать твои аргументы в другом месте. – …Проводи меня.

Он не столько провожал ее, сколько целовал. В каждом встречном подъезде, в сквере за деревьями. – Что я делаю, – говорила она потом, – не могу без твоих губ… Надо же было тебе встретиться… Что я скажу маме, братьям… И перед твоими детьми стыдно…

В обеденный перерыв они выбрались на берег озера. Сидели в густых зарослях, и Женичка завладел самым ее сокровенным. Танечка безумствовала. Было ясно, что он нужен ей до конца. И скорее.

– Мне некуда тебя пригласить, – сказала грустно она, – и тебе деться некуда. – Он сообразил: – Наша бригада работает в Питере. Мы можем поехать, заодно монтажом заняться. – Ты серьезно? Тебе надо бы здесь быть, вопрос ведь об АСУ решается, мне Сохатый говорил. – Он тоже хотел бы. Место предлагал? – С такими маслеными глазами… А где в Ленинграде будем?.. – Предупрежу Воробьева, у него в мастерской. – Мне-то придется жить у родственников. Иначе мама не отпустит. – Ну, хоть так…

– Направь меня в Питер, – попросил наш герой Смородина. – Чего это, тебе чистая работа надоела? – Ну. На пару недель. Диспетчерская подождет. Только с условием – пусть Таня тоже едет. – …А-а, тогда понятно. Что ж я могу. Надоело их программное безделье. Только работать, без дураков. – Это конечно.

Через день они сидели в вагоне, в разных купе: Таня ехала с братом. Никогда еще поезд не казался Женичке таким медлительным, сон его все время прерывался. Утром они вышли на площадь Восстания.

Брат, которому было на вид лет сорок, прищурил фамильные, темные, с чуточку косым разрезом глаза – которые так красили Танечку: – Надо бы поесть как следует. – Пошли в шашлычную, тут, рядом, от мясокомбината. Готовят неплохо, – предложил наш герой.

Вскоре они сидели в тесном зале. – Давайте возьмем бутылку «Бикавера». Мусульмане алкоголь не признают, но турки брали с мадьяр дань этим вином, – проявил инициативу Женичка.

Брат Тани, рывшийся в своем «руководящем» портфеле, с интересом вгляделся в новоявленного монтажника-ценителя вин: – Я хотел предложить по капельке «Двина». Мне по делам, но раз такое вино…

Оно было превосходно, салаты и шашлыки тоже были неплохи. Брат рассказывал о тяжелых проблемах (поставки продуктов), Дилетант поддакивал, Танечкой владели беспокойные мысли. Брат что-то уловил:

– Е. С., в вас чувствуется опыт и порядочность, поручаю вам сестру. Она впервые в такой командировке. Большой город, и вообще… Позаботьтесь о ней. – Спасибо за доверие. Танечка – девочка большая. (Слово «порядочность» он постарался не услышать.) Но я с удовольствием буду рядом с ней.

Оставив, несмотря на протесты, свою часть стоимости обеда, брат ушел. Женичка повел Таню на объект, в один из домов быта, где бригада монтировала внутреннюю телесеть, которая, по идее, должна была отделить приемщиков заказов от заказчиков, от «левых» заработков и чаевых. По дороге он позвонил Воробьеву. – Как договорились, – подтвердил Георгий.

Бригадир, отслуживший в морфлоте инженер Кубрикчук, наметанным взглядом окинул пару: – Валера звонил, помощь нужна… Но сегодня не буду вас запрягать. Устраивайтесь с жильем, завтра в девять здесь. Будем тянуть стояки, прокладывать кабеля по этажам.

– Господи, все всё понимают, – вздохнула большая девочка, – неужели я к этому привыкну? – Они, прежде всего, понимают, что мы не можем не пройти наш путь. Так где-то записано. Вот и сочувствуют.

Они поехали на Васильевский остров. Сидели в троллейбусе молча, прижавшись друг к другу, взявшись за руки. Летний Ленинград выглядел гостеприимным. Вышли на Среднем проспекте. Извинившись, Дилетант забежал в аптеку. – Изделия №2 выдаем только по прописке, – холодно ответствовала на вопрос фармацевт. Возмущаться сил не было.

Джекки и Георгий встретили их на проспекте. Он, представляясь, поцеловал руку Танечке, чем окончательно вверг ее в смущение. Она смотрела пристально, сохраняя спокойствие.

– Юджин, извини, не звонил тебе, ни писал. Мы ведь долетели до Соловков, все благополучно. Если не считать, что Джекки блевала. – Болтанка дикая. Но я в восторге, не знаю, как вас благодарить. Кремль, природа, это незабываемо… – Тряслась, конечно, что ее разоблачат. Да какие там секреты, чушь сплошная, – воспользовавшись тем, что Таня отвернулась, Юра показал нашему монтажнику большой палец.

Они поднялись в мансарду. – Танечка, вы простите, у нас чисто мужской момент, – он отвел нашего авантюриста в сторону. – Сексбомба! Ядерный заряд! Она что, не знает о твоей семье? – Знает. – Ну, старик, ты даешь. Я бы на твоем месте тоже бы на все закрыл глаза. – Я не знаю, чего мне это будет стоить. – Ключи, короче. Тут две комнаты. В большой не ложитесь, там клопы. – Как же они маленькую не освоили? – Джекки привезла какую-то приманку. Представляешь, они ее жрут, не могут отказаться. И подыхают. Вот англичане! Умницы! Не отпугивают гадов, а обманывают. Правда и те, сволочи, тоже с головой. Поняли, в чем дело, и не приходят… Ну, кухня, ванна, все-такое. Хозяйничайте. Джекки в общаге, а я пока поживу у Бахчияна.

Влюбленные, едва дыша, дождались его ухода. Они постояли, обнявшись. По мере того, как успокаивалось волнение, дыхание, нарастала сила поцелуев… Женичка освободил прекрасное тело от скучного советского белья. – Я не нашел предохранителей, – целуя ее, лаская влажный разрез рукой, проговорил он. – К черту! С первого раза ничего не будет, – постанывая, проговорила она.

Мне бы твою уверенность, успел подумать он…

– Спасибо, Женичка, наконец ты сделал меня женщиной, – проговорила она. – Сколько можно... Упустили братья сестренку. Все хотели выдать по первому разряду. Что бы ни было, я об этом не пожалею. Это лучшее, что я испытала в жизни.

Она была ненасытна. Вынужденный прерывать процесс, Дилетант измучился. Танечка же требовала, чтобы все было, «как в первый раз». К вечеру, наконец, она привела в порядок свои тонкие, слегка вьющиеся волосы, оделась. Он провожал ее к родственникам, которые жили в доме на Невском. Их не было, они, оставив ключи соседям, куда-то уехали, на неделю. Квартира была довольно уютной.

– Скоро мне брат будет звонить, может приехать. Я не могу тебя оставить здесь, – ответила она не немой вопрос Женички, – пожалуйста, не обижайся. Завтра все повторим, ладно?

Обида мешалась с радостью. Но, в самом деле, лучше было перевести дух. Он спустился в метро. «Выхода нет». Посидел у окна в мансарде. Он знал счастье.

Явились они на работу порознь. Она была в спортивном синем костюме, обтягивающем ее тело. Ее темные подглазья стали еще темнее, глаза провалились. Улучшив момент, она прижалась к нему, поцеловала с большим чувством: – Я не хотела бы ничего другого. Я чувствую себя взрослой… Спасибо, что в Ленинграде. Все это... прекрасно. Наверное, ты не зря занимаешься эстетикой… – Лучше бы я занимался только тобой.

Кабели крепились скобками под потолком, дело было нехитрым, но пыльным. Таня была «на подхвате», наш герой не слезал с лестницы. Пришло время обеда. Они шли по улице, полуобняв друг друга. Мужчины, обгоняя пару, окидывали их взглядом, в котором читались и зависть, и восхищение. Вернувшись из столовой, снова принялись за работу.

– Ну, даете, – заметил Кубрикчук. – Вы явно на подъеме. С чего бы это? Оставьте что-нибудь другим. – Трудовые будни – праздники для нас, – промурлыкал Женичка. – Ладно, закругляйтесь. Почему-то мне кажется, что у вас есть дела поважнее.

Влюбленные вернулись в мансарду. Вместе помылись в ванной. Собственно мытье занимало самую малость времени… – Пошли в большую комнату, – предложила Танечка, – солнечно, мольберт, картины, и вообще… смена обстановки… – Юра очень не советовал, паразиты набегут. – Днем? Вряд ли.

Они уже успели потерять ощущение времени… Но к действительности их вернули многочисленные зверские укусы. – Черт, ну как с ними бороться? Государственная проблема, везде ведь достают, хоть в ЦК пиши, – констатировал Женичка. – Да они на тебя сбежались, – нашла объяснения Танечка, – ты такой вкусный. Так и хочется вдыхать и вдыхать (она уткнулась ему носом в подмышку). – Зато ты такая большая и чистая девочка. И как прекрасно все у тебя устроено…

 Они вернулись в маленькую комнату и продолжили прерванный процесс…

– Как ты себе представляешь наше будущее? – созрела к вечеру для ответственного разговора любимая. – Я понимаю, что все очень непросто. Но без тебя... – Ты большой вулкан с маленьким кратером. – Вернись, пожалуйста, на равнину. – О жене с таким характером можно только мечтать. Вот дети, дети… Если бы я мог защититься, устроиться в Питере. (Господи, опять все повторяется. Неужели жизнь основана на этом?) – Если я попрошу, братья мне помогут здесь устроиться, и с жильем. – Давай так. Диспетчерскую сделаем, я возьму (отпуск) за свой счет, допишу диссертацию, начну ее продвигать. Она должна проложить мне дорогу. Решим эту проблему, примемся за следующую. Как тебе этот алгоритм? – Принимается, мой мужчина.

Так прошла счастливая неделя. Один вечер они провели в ресторане, быстрые танцы девушка не жаловала. Потом выбрались на концерт польского ВИА, игравшего что-то околозападное. Низкие обертона электрооргана и сила звука почти компенсировали незатейливую мелодику.

Пару раз наш изменщик звонил Ирине на работу, и, сумев придать голосу необходимое спокойствие, сообщал, что у него все в порядке, спрашивал о сыновьях. В голосе ее чувствовалось подозрение, но, слава богу, оно не выливалось в обычные обличительные периоды.

… – Дети, чем я могу вас порадовать? – Джекки, еще недавно, в Р., восхищавшаяся “славными мальчиками Малиниными”, красотой и кулинарным талантом Ирины, все это время сохраняла “английскую” невозмутимость. – Какой-нибудь дефицит?

Перед Джекки Танечка очень смущалась. Здесь она не выдержала: – Достань, пожалуйста, нам билеты на Товстоногова. Безразлично на что. – Конечно. Пойдем вечером, нам бронь оставляют.

В фойе БДТ творилось что-то невообразимое. Подняв руку с каким-то удостоверением, Джекки ввинтилась в гудящую толпу. Через десять минут она, едва переводя дыхание, сильно помятая и вспотевшая, вынырнула с билетами в руках.

– Заодно себе взяла, на завтра. – Извини, я не знал, что это такой дорогой подарок, – растерялся Женичка. Что-то подобное с благодарностью лепетала побледневшая Таня. – Пустяки… Только у вас такой духовный голод. Потрясающе, это компенсирует все остальные уродства. Я очень рада, что смогла для вас это сделать.



Актеры отдавались своим ролям сполна. Наш герой следил за ходом спектакля очень ревниво – все-таки речь шла о резчиках по дереву. Танечка впитывала постановку затаив дыхание.

– Я так счастлива, – прошептала она ему на ухо, не отпуская его руку, – всем, что с нами произошло. Когда бы я сюда попала? Это лучше всякого свадебного путешествия…

… – Резной потолок, как жанр… Промысел поднят до проблем высокого искусства. Так, неявно, но без всякой идеологии. Здорово, – философствовал в антракте искусствовед. – Тебе нравится? – спросила она. – …Ты знаешь, не очень. – ?! – Слишком много громких заявлений, пафос… Много хлопочут лицом, машут руками. Это не народ. – Женя, но это же театр. – Ну да. Нервы наружу, творческий процесс уходит в слова. Сдержанности больше бы, наполнения, эпичности… Тот, кто победил, вдохновляется исключительно любовью к женщине. А где его собственный импульс? (Наш герой судил по своей холодной “рыбьей” сути.) – Как ты резко… А я не способна критически воспринимать. – В какой-то степени я тебе завидую. – И все равно, как это прекрасно. – Нет, это ты прекрасна, моя любовь…

Вот она, релятивность эстетического, ступени развития личности, на каждом шагу. Даже сейчас он не может умерить свою страсть все взвешивать. Что он за тип, в коце концов? Нормально ли это? …Он позвонил Астафееву, извинился: очень важные дела (он не врал). Тот сказал несколько ободряющих слов. Надо было бы зайти на кафедру. Но видеть Кирпича совсем не хотелось.

…Все кончается, счастье в первую очередь. Телесистема была отлажена, сдана заказчику. Монтажники покупали импортные, по возможности, одежду и обувь, а также мясные продукты. Наконец, все погрузились в вагон. Никогда тот же самый поезд не шел так быстро, как сейчас. Полночи влюбленные простояли в тамбуре; впрочем, не только простояли…

 Ирина встретила мужа довольно спокойно. Возможно потому, что вскоре надо было ехать в отпуск, на море. Он прижал к себе сыновей, непутевый отец действительно соскучился по ним. Как в тебе, подонок, все это умещается…

На Тяжмаше продолжалась наладка-сдача системы. Программистов перевели в другое помещение, но влюбленные виделись часто. Иногда она приходила в диспечерскую после работы, и они “занимались друг другом” в соседстве с кабельростами, иногда – устраивались на квартире одной из программисток. О будущем по негласному уговору не говорили. – Ну, Сохатых тебе припомнит эту поездку, – задумчиво сказал Смородин Женичке.



– Тимо, ты котируешься на отдел АСУ? – как ни в чем не бывало спросил Женичка Сохатого. Тот недовольно пошевелил бровями, втянул носом воздух: – Думаю, что я – единственный, кто мог бы повести этот участок работы. – «Сигнал», Тимо, ты знаешь, а в производственные отношения не вписываешься. – Ну, главным инженером я конечно не был, но…

 Сохатых завершил полчасовое доказательство своего преимущества перед другими претендентами: – И мою кандидатуру поддержат в обкоме. – А я свою снял. Мне даже неудобно говорить, что у меня художественное образование. – Ты поступил правильно. – Представляю, что будет твориться в пусковой период, ни дней, ни ночей. Время, здоровье и девушки важнее. – …Я слышал, ты все-таки пошел на риск, – он посмотрел на нашего любовника тяжелым взглядом, – неприятностей не боишься? – Скажу тебе большой секрет: когда перед тобой такая женщина, и она ждет – не боишься ничего.

Он надолго замолчал, затем посмотрел исподлобья: – Ты прав… И Таня вся светится. Наверное, братья будут выжидать, что она скажет… Насчет отдела… Ты меня поддержишь? – Тимо, но ведь экономику нужно пройти от станка. А ты слышал о моем предложении по реле тока? – Мысль правильная, со временем…. Вся эта цеховая херня, знать о ней не знаю, и знать не хочу. Найму пару толковых ребят, все сочинят, распишут. Рабочих, мастеров построим, будут выполнять, как миленькие. – Эх, Тимо, наши люди приспосабливают любые системы под себя. – Посмотрим. Слишком многое партия поставила на карту.

Диспетчерская приобретала все более законченный вид. Женичка паял схемы, укладывал кабеля – людей нехватало, сроки поджимали. Все получалось довольно прилично. Изготовили пульт с полированной столешницей, в него встроили коммутатор связи главного корпуса, сумматоры (счетчики времени).

На огромной мнемосхеме каждый станок был представлен двухцветным индикатором (зеленый – работа, красный – простой). Работники ПРБ уже примерялись к удобным стеллажам, куда влезли их многочисленные картотеки, столам, рабочим креслам (довольно корявого отечественного производства).

В один из дней Сохатых, нервничая, крутился в диспетчерской. Причина вскоре выяснилась, сюда шел Архипцев. Он был один, пожал руку присутствующим, не успевшим скрыться от начальства; Женичку Архипцев остановил мановением руки: – Смотрится… Неплохо поработали. Привезу министра, покажу.

– Ну что, Тимофей Леонидович, когда сдадите «Сигнал»? – Отладка программы, обучение персонала (Сохатых обосновывал пятнадцать минут), полгода еще понадобится. – А когда заработает вычислительный центр? – Год нужен на монтаж (…), еще год (…), чтобы программисты своили машину. – Какие задачи первой очереди вы видите на ВЦ? – Тут не должно быть спешки… Опросим отделы, цеха, проведем анализ (…). За год определимся.

Архипцев, кивая головой, задумчиво слушал. Он молча побродил по диспечерской, посидел за пультом, задал Дилетанту пару малозначительных вопросов, выдержал паузу, глядя на него, пожал руку и исчез.

– Ну как ты оцениваешь разговор? – Сохатых возник снова. – Тимо, он же знает, что ты умный. Ну как ты можешь нудить… – Увидим. – Архипцева уважают за дело, а ты до сих пор не усвоил его стиль.

На другой день в диспетчерскую примчался Романовский. Он расстелил трехметровый сетевой график на миллиметровке, окинул его критическим взором: маловато получается. Затем он притащил отечественный калькулятор, “гроб” на лампах, который занял добрую треть пульта.

– Цех съедает все время, – признался он, – до девяти вечера кручусь. И ничего не меняется, надоело. Ни черта всех этих дел электронных не знаю. Боюсь, но очень хочется. – Берись. С “Минском” (вычислительной машиной) найдется кому возиться. Ты инженер-экономист, знаешь главное – специалистов, технологии. Ну и потоки материалов, продукции, информации, всю отчетность. Система сложится быстрее. – Ну, поддержи меня.

Вскоре позвонили с проходной – Архипцев на подходе. Начальник бюро демонстративно погрузился в график, набирая на клавиатуре калькулятора какую-то абракадабру; директор снова взошел диспетчерскую. На уже известные вопросы Романовский отвечал коротко, сроки называл скромные.

– Евгений Константинович, на чем основан ваш оптимизм? – спросил директор. – Что касается “Сигнала”, то примем предложение Малинина (наш герой кратко изложил суть). Монтаж, отладка предельно упрощаются. Будем иметь главное – реальный коэфициент загрузки станка. Если он низкий – будем спрашивать с рабочего, почему своевременно не сообщил о причинах. (Архипцев одобрительно кивнул головой). Те, кто хочет работать на ВЦ, будут учить программирование без отрыва от производства. Три месяца достаточно, машину за это время установят. Берусь подготовить программу расчета годового плана предприятия в нескольких вариантах. – Хорошо… Ну что ж, проводите меня.

Две фигуры неторопливо шли по пролету, затем Романовский удалился. К большому удивлению Женички, Архипцев снова возник в диспетчерской: – Меня уверяют, что АСУ должны заниматься специалисты по ЭВМ, – он обошелся без предисловий. – Электроника, Николай Васильевич, в данном случае не больше, чем технология обработки информации. Держать машину, периферийные устройства в порядке – для этого люди найдутся. – Что вы думаете о кандидатурах? – Романовский мыслит хорошими темпами, знает реальное производство, отношения в масштабе завода до мелочей, способен строить самостоятельную политику, и не чужд цехам, как Сохатых. – Да, цеховики не терпят резины и умствований. – Романовского никто не проведет, что всегда надо ожидать. – Спасибо... Хорошо, что вы снова на заводе, что вы объективны.

Начальником ВЦ и отдела АСУ назначили Романовского. Ходили слухи, что Сохатых ходил “на ковер”, просил найти ему место в новой структуре, и безуспешно. Он с трудом сохранял душевное равновесие, но не жалел времени, чтобы объяснить всем, почему он отказался от этой должности.

Диспетчерский комплекс открыли торжественно. – Я и не думала, что твоя картинка так обернется, – сказала Танечка, – талантливый ты у меня, горжусь. И скромный… А что дальше? – Ходят слухи, что такую же систему надо делать на литейном заводе. – Я про нас. – Миленькая, Танечка, очень не хотелось бы с тобой расставаться, но надо детей свозить к морю. – …Я это предвидела. Не очень увлекайся своей женой. Я тоже возьму отпуск. Я сильная, буду тебя ждать. Мне есть, чем жить.

Они провели два соленых часа в квартире у ее подруги. Неужели любящие люди могут выдержать разлуку в двадцать дней? Нет, наверное, он не человек…



Никогда еще жара в Гаграх не казалась Женичке такой изматывающей, а море таким горьким. Время тянулось, как очередь в ресторан. Ничто не отложилось в памяти нашего отпускника.

Провели неделю в Тбилиси. Сестра была счастлива в замужестве. Виктор был выдержан, внимателен, ласков, работал в строительном управлении пограничного округа, получил офицерский чин. Но детей не было. Живя у его родителей (в старом Тбилиси), в практически не отапливаемом флигельке, Милочка жестоко простыла зимой. И теперь упорно лечилась.

С трудом, по паролю (от конторы Виктора) “Феликс”, взяли билеты на рейс “Тбилиси–Москва”. Самый ранний, в 7 утра самолет был загружен полностью и все еще стоял у аэровокзала. Хныкали невыспавшиеся дети. Было сыро, но небо было чистое. Летчики, бортмеханики, стюардесы ходили через салон, по грузинскому обычаю громко переговариваясь. Так прошел почти час.

 – В чем дело, кацо? – разозлившийся Женичка схватил за рукав проходившего мимо пилота. – У меня дети, жена, пересадка, времени на переезд в Быково в обрез. Задержку не объявляют, вылета не дают. Тут что, сабурталинский базар? Вместо полета лапараки (разговоры) разводите! Люди для вас, что, мандарины?

– Зачем волнуешься, дорогой? – запел усатый в фуражке. Похоже, он был “после вчерашнего”. – Маленькие неувязки, вот такие (он показал фалангу мизинца). Эти врачи, за все цепляются, мало им дают. Сейчас, как орлы взлетим. В дороге все нагоним. Все будет в порядке, генацвале.

Взлетели в самом деле скоро. Самолет еще не набрал высоты, когда из пилотской кабины выбрался некто в рыжем свитере. Он что-то нес в руке. – Ты, что ли, тут выступал? – он добрался до Женички. – Ну, я. – А ну, пройдем. – Наш трибун забеспокоился, но последовал за невысоким ведущим.

Они вошли в отсек для стюардес. – Жанна, дай нам!.. – Нечто в руках ведущего оказалось маленькой черной канистрой. Он наполнил рюмки, по отсеку разлился чудный запах. – Я бортмеханик, – пояснил низенький не без ужаса наблюдавшему местные нравы пассажиру, – без меня обойдутся, не волнуйся, дорогой. Долетим…

В рюмках оказался коньяк, по вкусу много превосходящий его же запах. Это был божественный букет, какого Женичка никогда раньше (и позже; какие-то там “Вазисубани”, “Варцихе” и прочие “КВ”!) не пробовал. – Домашний, – возгордился бортмеханник, – отец делает. В деревне, в погребе еще две тонны вина. Ну, будь здоров и счастлив… – А “Салхино” (ликерное вино) есть? – У меня все есть. – Обожаю… Тебе магазин надо открывать. Чтоб мы все так жили, – пробубнил захмелевший с пятидесяти граммов Женичка. – Обижаешь, фирма у меня есть. Авиапоставки своим людям. А иначе и жить не стоит, – вынес приговор бортмеханик, – давай, познакомимся. Резо. Кто мой коньяк пьет – мой брат. Запиши адрес, я всегда тебя жду… Ну, давай еще… Теперь за социализм. Прекрасный строй!

На тебе вот такую эстетику… Чудный напиток обволакивал нёбо. Хмель проходил довольно быстро, оставляя после себя замечательное настроение. Дальше все пошло, как по маслу (по коньяку). Приземлились почти во время, успели перехать в Быково, во время сели на свой рейс, гладко приземлились в Р. Было бы все и дальше так складно…

Выйдя на работу, он не обнаружил здесь Танечки. Ничего не знал Смородин, пожимали плечами программисты. Он корчился душевно от предчувствий. Она появилась через две недели, похудевшая, с каким-то иссушенным лицом. Женичка примерз к полу посреди зала, лицо его кривила непроизвольная гримаса.

Она подошла к нему, не обращая внимания на монтажников, сидевших за столами у стен. – Я должна отчитаться, – вполголоса произнесла она. – Не хотела портить тебе отпуск. Я была у сестры в С. (Женичка знал, что та – врач.) Привезла липовый бюллетень. – На ее глазах блеснула слеза. Волосы нашего героя впервые в жизни шевелил ужас. – Прости, – это все, что он мог прошептать, спазм перехватил горло, – с работы пойдем вместе, – наконец выдавил он из себя. Будь оно все проклято…

– Я понесла с нашего первого раза… Я ни о чем не жалею, – по дороге повторяла она, – не терзайся. Сестра делала операцию под наркозом. Говорила, что очень бережно. Пусть все забудется. Я здоровая… Я рожу тебя прекрасных детей. Как минимум, двух. – Женичка шел, не поднимая головы, бормотал: – Нет мне прощения…Я не нахожу слов… Гад, сволочь… Всю тяжесть ты взяла на себя. Я не представляю, чтобы я стал делать… Я себя накажу… – Не надо. Молчи, – потворяла она.

Прощаясь, он прикоснулся к ней сухими губами. Он постарался забыться в писании. Какое-то время они встречались очень коротко – в публичке, иногда – на участке, после работы, он целовая ее очень бережно, они молча сидели, он молча провожал ее на автобус. От больной мысли, от глаз Ирины можно было скрыться только в работе.

Вечерами, в субботу, воскресенье, праздники – Женичка писал каждую свободную минуту под глухой ропот или (периодически) гневные тирады жены. Литературы стало гораздо больше. Пухлые тома угнетали, но навык уже был. Дилетант заглядывал в заключение: если там содержалась уже известная жвачка, то все остальное можно было смотреть по диагонали. Исключения были единичны – Зеленин, Колчанова.



Ирина перешла работать в краевую службу радиологического контроля. – В дождь не ходи без зонта или шляпы, – предупредила она. – Что так? У меня-то зонт есть, а другие мужики? – Про испытания (атомного оружия) читал? – Ну. – Твои кудри еще многим понадобятся. – Такая злая вода? Неужели до нас доносит? – И не спрашивай больше.

Вскоре она стала сетовать, что ее начальник, Левенштейн, на работе почти не бывает: – Стихи пишет, черт смоляной, все говорят. Хорошо, если позвонит, предупредит. Приходится прикрывать перед начальством. – Ну так проводите с ним работу. – А то приходится ехать к нему домой, записку оставлять. – Уважительная причина. Вдруг образы пошли. – Он уедет в район, наберет путевок в Союзе писателей и все с читателями встречается. А наши вопросы неделями висят. – Ну что тут скажешь, если мужик хочет заработать, то крутится на двух работах. – Да по девкам шляется, романы он крутит! Постоянно! – Одно другому не мешает. – Давай, защищай его, коллегу… Дело-то у нас ответственное. Хоть уходи. – Ну ты, как Федоровский, правдолюбица. Сиди крепче. У тебя режим свободный, день укороченный, для детей лучше.

Раф был удивительный ребенок. Он вставал утром пораньше и готовил родителям завтрак, при этом изобретал что-то вкусное. И это – несмотря на довольно жестокие наказания за шалости (до месяца без улицы).

Учился он неплохо, хорошо рисовал. Оставалось реализовать мечту родителей – ребенка отдали в музыкальную школу. Из-за опоздания долго не могли найти ему специальность. Наконец родителей уговорили согласиться на виолончель – преподаватель очень хороший, концермейстер симфонического оркестра, Майорова. Плата была символической – три рубля в месяц.

Инна Вячеславовна оказалась молодой, суховатой в общении, но по-своему обаятельной, интеллигентной. А у Рафа оказался абсолютный слух, феноменальная память, замечательные руки. – Такие дети рождаются раз в столетие, – тихо сказала взволнованная виолончелистка родителям, выйдя в коридор. – Не зря у него такое имя.

Двигался Раф по программе удивительно быстро. Правда, инструмент приходилось возить в основном отцу (благо работа позволяла), но что не сделаешь для вундеркинда? Играл он пока на обычной “коробке”, но Майорова поговаривала о настоящем инструменте. Пришлось купить и фортепиано.



Неожиданно пришла повестка – явиться к следователю. Нетрудно было предположить, что дело касалось «Сувенира» – слухи до Женички доходили, да и Слуцкий приходил жаловаться. Так и оказалось, новый «главный» пустил зарплату макетчиков на своих работнитков, «Тяжмаш» подал иск.

– Разбираюсь тут с вашим наследством, – заявил следователь. – Для чего вы купили камнешлифовальный станок? Явное разбазаривание народных средств. – Купил его Перхин, мои возражения не подействовали. – Ваша доля вины есть. – Нет, приказ и деньги министерства, на платежных документах моей подписи нет. – Ловко у вас получается. – Так и станок – вот он, на крылечке. Я его с собой не забрал. Пусть начальство его продает, покрывает убытки. – Ну, хорошо. А почему вы заключили договор на изготовление выставочных образцов? Это непрофильная для вас продукция. – Договор был согласован с Деминой, без нее я бы не взял. Предприятие имело большие убытки, это был выход из положения. Мы постоянно реализовали макеты памятников деревянного зодчества. – Но Артемьев (новый “главный”) воспользовался этим договором... – А при чем тут я? Он транжирил бы любые... – Вы, короче, абсолютно ни при делах. – Я виноват в том, что не стал кричать о дилетантах, берущихся не за свое дело. Я не только о чиновниках. И в том, что не подписал письмо о делах Помазковой. Вы поищите в архивах. Там столько упущений… – Срок вашей давности еще не прошел. – Предприятия проверяли комиссии, в том числе и обкома. Потревожьте их. – Н-да, вас не ухватить. – Меня отпустили без претензий. – Думаю все-таки, что суд вынесет в ваш адрес частное определение. – Это я переживу, только министра не забудьте. За кадровую политику надо платить. А почему вы беретесь решать за суд? – … – А что получит Артемьев? – Года два “химии” ему светит. (Так оно и оказалось.) – И слава богу, что придут новые люди. Может быть, им повезет больше.

Спохватились, называется, козлов ищут, может Перхин и перевел стрелки…

Тем временем на участок АСУ заявился Мейлах из проектно-технологической конторы строительного главка. Он был невысок, плотен, голубоглаз, решителен: – Ребята, нам нужна ваша тематика. Я чистый электромеханик, ничего не соображаю в этом деле, но знаю, что нужно сесть на него. Хочу ВЦ в главке организовать. Придумайте нам проект, рублей на восемьсот.

Ребята стояли озадаченные. – Женя, возьмешься? Объемы-то нужны, – почесывая череп, проанализировал ситуацию Смороднин. – Ну, раз партия просит… Тематика и нам нужна, но денег маловато… Разве что информационную модель какого-нибудь производства, – сообразил наш системщик. – А вот по ДОКу, – сообразил Мейлах, – эта столярка весь график строительства ломает.

Еще одна авантюра. Дилетант снова ощутил себя на вышке в бассейне. Надо прыгать. Он поехал на деревообрабатывающий комбинат. Задерганные командами трестов, срочными просьбами СМУ, люди. Фразы, в которых не содержались данные об объектах, штуках, погоных метрах, сроках, явно не доходили до их сознания.

У комбината был свой озерный рейд, куда пригоняли плоты, были пилорамы, довольно большой станочный парк, производство оконных и дверных блоков, встроенных шкафов, всяких плинтусов, нащельников. Цеха строились, расширялись. – Какой там план, – вздохнул начальник ПРБ, – не успеваем станки перенастраивать. Главк на все убытки глаза закроет, лишь бы обком не матерился.…

Какая ЭВМ сможет справиться с этой стихией? С другой стороны, нужна партии честная картина, или нет? Порывшись в информационных листовках Минприбора, наш идеалист обнаружил, что примерно такие же иллюзии питает системщик из Челябинска. Стало чуть легче.

На одном листе Дилетант стал выстраивать схему планирования – от годового задания, на другом – схему учета – от наряда рабочему. Для “бумаг” (которые, по идее, можно было распечатать в любой момент), Женичка придумал развивающуся шифровку “восходящих” документов. По коду можно было определить, откуда взяты исходные данные и на каком этапе сформирован документ. День закрывали рапортички мастеров.

“План – факт”, два информационных потока могли сопоставляться машиной каждый день. Также можно было считать рентабельность каждого вида продукции, экономику хоть каждого участка, а от нее – цехов, всего производства в целом. По идее, ни машину, ни пользователя нельзя было бы обмануть. Еще на одном двойном ватманском листе показывалось, как любое задание расписывается в узлы, детали, сырье, комплектующие, нормы времени, количество машиносмен, рабочих.

Листы выглядели красиво – “кубиксы”, стрелки, стройные ряды шифров, примечания. Инженеры и программисты уважительно молчали за спиной, разъяснения – для особо настойчивых – давала Лукова, с которой наш системщик не мог не консультироваться. Пояснительную записку он отпечатал сам, все сброшировали и переплели, четыре экземпляра были отвезены заказчику.

После недельного глухого молчания Мейлах попросил Женичку “доложить вопрос”. Взоры небольшого синклита явно терялись в ватманских просторах. Дилетант изложил суть своих опытов. Не помогло: – Ну, и как нам пользоваться вашими моделями? – выдавил из себя Мейлах.

Дилетант тактично покашлял: – Петр Валентинович, так здесь ведь элементарная организация производства и его экономика. – Это все мы сдали и забыли с тех времен. Ты давай нам как на ликбезе.

Дилетант стал все разжевывать от яйца. – А что, здорово получается, – восхитился один из присутствующих – видимо у него в голове что-то еще оставалось с “тех времен”, – только маловато, надо бы воспроизвести всю отчетность ДОКа. – Так ведь и вы мне только месяц работы с небольшим оплатили. А тут работы на полгода, целой группы. Ищите деньги... – На что именно? – поинтересовался Мейлах, записывая. – Ну, если по-хорошему… Математический анализ частоты использования сечений, исходных сортиментов, определение оптимальных объемов запасов заготовок, а дальше – АСУ деревообработки главка, – дух Хлестакова явился не ко времени и повелевал Системейкером. – Дальше – оперативный контроль производства на базе машины “Сигнал” в транзисторном исполнении, – он, наконец, перевел тот самый дух.

Синклит глазел, сам того не подозревая, на совершенно неизученное явление – полного самоуверенности, невесть откуда взявшегося специалиста по никому еще толком неизвестной АСУ. В Москве, надо думать, они, системщики, только взошли на грядках (строчках) очередного Постановления. Никто не посмел спросить, какое, собственно, образование и опыт позволяют нашему Бендеру предлагаться с этими темами. Мейлах отпустил коллег. – И ты за все берешься? – спросил он.

Наш прожектер задумался. – Это работа большого отдела проектного института, на два-три года… Но большевики не привыкли отступать. – Деньги я вырву, – Мейлах поклялся, положив руку на “модели”.

Содрать? Но откуда? Литературы не было. С другой стороны, Женичка примерно представлял, как все это должно выглядеть. Система не может быть сложней описываемого объекта. С “третьей стороны” надо было с чего-то кормиться.

Мейлах явно расчитывал сесть на эти разработки, подготовиться к взыскуемой роли и должности. – Сколько это будет в рублях? – По минимуму, три человеко-года, с учетом повышения норм выработки, срочности... Система оперативного контроля производства, проектирование, изготовление машины, монтаж – отдельно.

Мейлах вздохнул с облегчением – это было меньше сумм, которые ему называли в Москве. – И еще, Петр Валентинович. Проектирование нам категорически запретили. Договор заключаем на программирование. – Да хоть на переноску пьяного прораба.

Смородин обрадовался новостям: – Все бы так искали объемы! Да и математиков надо использовать. Никакой отдачи… Хотел их пристроить в другую фирму, так Сохатых не дает. Сейфулова ему нужна, услуги вне работы. – Я загружу одного-двух. Я смотрю, он командует, как хочет. А ты, навереное, ему платишь. – …Еще и поносит меня, плантатор, на глазах у негров. Пока на Тяжмаше кормились, имел право. А теперь…

На ДОКе выделили место в помещении заводской АТС, здесь сели программисты. Женичка принес им ГОСТы на “столярку”, чертежи продукции. Сам засел в заводоуправлении, углубляясь в делопроизводство, отчетность.

В конце дня он приходил к коллегам. Они никак не могли отказаться от усвоенного образа жизни – пили бесконечный чай, обсуждали языки программирования, “светские” новости. Чертежи они читали слабо, никак не могли сообразить – как, собственно, приступить к статистическому анализу.

К счастью, рабочий день кончался, и все, за исключением Танечки, уходили. Влюбленные запирались, и на длинной лавке предавались – как бы это помягче сказать – разнузданному и сладостному, до звона в ушах, до колотья в сердце, сексу. Что может сравниться с погружением в сокровенные глубины, с потрясающим взлетом? Все писанные и неписаные нравственные нормы и законы отодвигались... Он был осторожен.

Она не задавала ему вопросов, не упрекала. – Пока живу с мамой, меня это устраивает, – сказала Танечка, – дом, хозяйство. Но, учти, деньги на кооператив собраны, сейчас братья ищут удачное место. Как только квартира будет построена, приготовься вселяться. – Стало страшно. Потом Женичка трусовато сообразил, что строят у нас долго.

Любовь – любовью, дело – делом. Через два месяца Женичка не выдержал, он отобрал у программистов все бумаги, и за неделю сделал все необходимые расчеты, написал пояснительную записку. – Попрошу главного инженера собрать совещание, будешь выступать, – сказал он Тане, – тебе три дня на изучение текста.

– Математика не бог весть какая, – вскоре сказала Танечка, – в пределах здравого смысла. – Так сложнее и не примут. – А записка, Женичка, очень логичная… Мне бы так.

После ежемесячных авралов Иваницкому, “главному” ДОКа – высокому, дородному мужику – никакие проекты не были страшны. Пригласили ведущих специалистов комбината, Мейлах привез Шестакова, начальника “перспективного” отдела из главка. Увидев такое собрание, Танечка начисто отказалась выступать.

Наш Прожектер держал речь двадцать минут. Народ оживился: один из начальников цехов тут же предложил другой ряд типовых сечений, с большими припусками на обработку, молодой мастер возразил. За дискуссией уже забылась основная идея – создание переходящего запаса наиболее дефицитных длиномерных заготовок. С трудом удалось вернуть людей к теме.

– Анализ дал перспективные предложения, – Иваницкий был доволен конкретностью “высокой” темы, – но мы работаем с колес, еле успеваем сушить древесину. Самостоятельно войти в проектируемый режим мы не сможем. Нужны деньги, чтобы опробовать варианты, создать полноценный, пополняемый магазин сортиментов.

Шестаков не проронил ни слова. – Акт приемки работ я вам подписываю, – сказал “главный”, – но подготовьте мне письмо с обоснованием объемов и сроков финансирования. И приготовьтесь к совещанию в главке.

– Я думала, что они отнесутся как к очередной компашке, – признала Танечка. –. А тут разговор сразу об использовании. – Был бы железобетон – все пошло бы аллюром. А дерево, считается, все перетерпит. – Покормил, ты, нас, непутевых, спасибо… Что теперь, Женечка? – Скажу Мейлаху, чтобы он нашел деньги на алгоритмы и программы для “Сигнала”. Я буду постановщиком задачи. Но, Таня, умоляю, нужны как можно скорее распечатки. Результаты, пусть на условных данных. А то инженеры и монтажники говорят – сколько можно учиться за их счет. – А Сохатых говорит, что это не их собачье дело. – Обломают ему рога. Тоже за их счет живет, лесной гигант в буреломе.



 На остановке вдруг встретился сокурсник Полещук, все такой же, невысокий, хрупкий. Обнялись. Он, как оказалось, работал дизайнером в Днепропетровске: – Адрес Юлька (Лифшиц) дал, – пояснил он, – любопытно стало, как ты… И командировку взял на Тяжмаш, по обмену опытом с родственным предприятием. Удовлетворяю любопытство за госсчет. Привет тебе от Трубицына, хороший мужик, но болеет он, часто.

Дилетант не без гордости показал ему диспетчерскую, рассказал об АСУ, программировании. – Здорово разворачиваешься… Ну, нам это не грозит, – невесело пошутил Полещук, – у меня мелочевка, графика. И все-таки… Помню все истории, связанные с тобой, ты же бы номер раз. И все? – Да я в соискателях, пишу, – застеснялся Женичка. – Пора бы уже публиковаться, – грустно сказал Полищук. – Телевидение молчит, в журналах почему-то никто на тебя не ссылается… – Ты меня достал, – заскрипел зубами Женичка, – все, сажусь за текст вплотную.

Он подошел к Смородину: – Валерий, спешного вроде ничего, а мне нужны четыре недели. За свой счет. Если хочешь, ставь мне восьмерки, зарплату я тебе буду отдавать.

 Предложение понравилось начальнику участка. Дилетант укоренился за столом. В самом деле, сколько можно читать этих классиков современности, осталось немного, две последние, решающие главы. Наверное, надо излагать все подробно… да, разжевывая. Сокращать будем потом.

Он сидел, опустив голову в ладони. Он ощущал, как напрягается его мозг, взламывая старые определения. Он пробивался через завалы дефиниций, словеса хрустели, опрокидываясь, поднимали тучи пыли, и ему это нравилось. Он шел напролом: длинные определения неверны.

Все виды творчества равноправны с Искусством. Наконец-то, заносился наш ниспровергатель, он похоронит намозолившую всем глаза и уши, ставшую навязчивой идеей верноподданных кафедр, концепцию искусства, как исключительной сферы эстетического (и как идеологии). Ну, конечно, красота – высшая качественная оценка формы, прекрасное – это высшая форма качественной оценки вообще – любого явления, предмета. Теория имела точки опоры, он строчил лист за листом.

Единственная идеология (любого) творчества – гуманизм. Искусство есть вторая реальность (которая может быть убедительнее первой). Он раздавит проповедников соцреализма. Он покажет, что определения творчества, искусства, прекрасного, etс могут состояться только одновременно. Нужно было пойти дальше. Ведь постоянно появляются новые виды деятельности, а с ними – и новые эстетические отношения. Хорошо было бы показать, что независимо от жанра и изменчивости процесса, результирующая его постоянна. – Я собирась показать эти отношения графически и в формулах, – сказал он Тане, – новые ворота будут для некоторых. – Она с удивлением посмотрела на него.

Они посидели вместе в публичке. Изменяющаяся скачком творческая практика была описана некоей функцией, с разрывом постепенности, другая функция обозначала изменяющееся к ней (практике) отношение. Оказалось, что отношения функций всегда тяготеют к константе. Что и требовалось доказать.

Иными словами, где бы и чем бы не занимался человек, каким бы сложным не казались его достижения, он всегда может оценить результаты постоянной (той или иной) формой эстетического. Что полностью соответствовало реалиям, но расходилось с утверждениями теоретиков, постоянно талдычивших о некоем социалистическом идеале, и. о. Бога. У Дилетанта идеал становился растущим “снизу”, релятивным понятием.

– А все-таки ты мыслишь математически, – искоса глядя на него, отметила любимая. – Да как-то пытался изобразить логику алгебраически, даже головоломки решал... А это может быть подходом к диалектике. Вот тут мне по шее и настучат…

Не зная выходных и отдыха, наш упрямец сидел по двенадцать часов в день за столом. Сегменты сферы эстетического познания, весь опыт – все абсолютно равноценно, утверждал наш первопроходец. Идеологи должны сразу писать донос. Плевать. Глава о партийности как научности уже написана, вот вам кость. Теория стояла прочно. Он пинал ее возражениями, но она не перекашивалась и не опрокидывалась.

На Тяжмаше Женичка нашел хорошую машинистку, которая за двадцать рублей напечала две сотни машинописных листов. Здесь же нашелся переплетчик, одевший рукопись в белый переплет с превосходной фактурой. – Как красиво, – оценила Танечка, – так в руки и просится. Надеюсь, твой монастырь закончился? – Ты – первый читатель.

Том был отправлен Астафееву, они снова читали друг друга.



Бегая по заводоуправлению, Женичка увидел Ниеми. Фолке остепенился (по-видимому, выпил свою цистерну спиртного; он был теперь лауреатом комсомола, заслуженным художником России), прогремел своим большим групповым портретом, и был теперь председателем местного Объединения художников. Пожали друг другу руки.

– Выбиваю договор, нашим подзаработать, – Фолке о чем-то размышлял. –Хорошая вещь у вас получилась, – имея в виду “Тяжмашевцев”, сказал Дилетант, – не “рыцари труда”, глядящие в никуда, которые всем надоели, а разные люди, чем-то симпатичные, чем-то особенные. Ничего лучше я в этом жанре так и не видел. Ни в Москве на выставках, ни в журналах. – А “С Новым годом!”? – Тоже вещь. Неожиданно, правда, неоклассицизм какой-то. (Там была цитата из Рогира, метафора.) С чего бы? – Толком не скажу. Напросилось, понимаешь… – Все собираюсь в Объединение ваше придти. Да эстетика заела. – А я все твою статью о сувенирах вспоминаю. Сколько шуму было. Здорово написана. Да и другие заметки… Слушай, у нас же краевая выставка. Что, если ты сделаешь обзор? – Да я же… как я вылезу судить знатных художников. Неудобно. К тому же Ананасова… – Вот и интересно, что скажет человек, не связанный ни с кем. А то у нас группки уже. Кто там, первый художник края? И молодых нужно двигать. Через правление я тебя проведу, за работу заплатим. – Страшновато. – Поверь глазу портретиста. Я характеры вижу, пора начинать, потом в члены тебя примем. – А, была – не была. Давай, я напишу кусок, расскажу его тебе, а там уж решим. – Если ты настаиваешь.

Женичка поехал в музей (выставку разместили здесь), поболтал с Вавулиной. – Какие наши дела, – вздохнула она, – директрисса гребет в фонды кубометры графики, всякую шушеру, побольше единиц хранения, категорию заработать надо. Мы сидим, карточки заполняем, не поднимая головы. – Вы бы Мишку Яффу купили. Герценовский худграф, конечно, не вершина, но, смотри, с каким темпераментом высказывается. – Вот это и пугает. Сам знаешь, кто в закупочной комиссии. И некоторым из них самим хочется продаться. – Да хорош он, говорю тебе. Цвета, фактуры не боится. Нужно поддержать мужика, а то сопьется… Знаешь, Фолке предлагает делать мне доклад на обсуждении. – Конечно, берись, – заверила Сима. – Лента о Лессонене у тебя получилась. Для первого раза особенно. До сих пор там вспоминают… Что это ты больше не хочешь с ними работать? – Да некогда. – Брось свои обиды. Хватит Клавдии с ее репертуаром. Мы сами, мышки музейные, не больно тяготеем к публичной деятельности. А как заговорим, все комплименты получаются. Вот ты и сказал бы, как мужчина.

Дилетант обошел большую экспозицию раз, другой. Впервые он смотрел на этот ряд так пристально. Надо будет говорить, по делу. Перед специалистами, публикой. Его пробрал озноб… Он давно не углублялся в станковые вещи. Да, не классика, разнобой полный. Надо постоять, может быть, что-то прояснится, обобщится…

Поначалу глаз беспомощно скользил по поверхности. Затем почувствовалась кисть, рука, темп движения, характер. Наконец полотна, бронзы и листы, линия, рельеф, отношения цвета заговорили… в основном, об авторах. Что-то выявлялось в глазах, мимике, жестах, состояниях героев… Или не выявлялось. Разрозненные впечатления стали сливаться в нечто единое (или не очень) целое.

Их, кажется, можно было перевести в слова, фразы... С какой мыслью художник выбирал мотив, героя, о чем при этом думал, и думал ли вообще, с каким настроением, мыслью работал… Пейзажи еще ничего. Вот портреты большей частью необщительны. Кто-то отвернулся, глаза прячет… Волею художника. Нет, надо приехать еще раз, проверить.

 Первое впечатление, к сожалению, оказалось верным. Женичка насписал три страницы. Резковато… Встретились с Фолке в музее. Тот внимательно выслушал – как оказалось – критика, указал на несколько фраз, звучавших не совсе ясно или недоказательно. – Хорошо, что о портрете. Со мной совпадает. Даже боевито. Продолжай и больше меня не дергай. Встретимся на обсуждении.

Постоянно хватая себя за руку в острых местах, Дилетант напечатал около двадцати страниц. С ними он и явился в день обсуждения в музей и остолбенел. Большой зал был полностью забит людьми. Многие стояли.

– Все на новенького? – пошутил наш герой плохо слушающимися губами. – Да я как-то пару слов сказал о твоих подходах, так сразу слух разнесся. Вот народ и прибежал, – объяснил Фолке, пробивая дорогу к “председательской стенке”, где вывешивали заглавные вещи экспозиции.

Здесь за столиком сидела непременная и монументальная Клавдия Павловна. Она скромно представила молодого человека и дала ему слово.

Слово не очень давалось. Первые фразы он произнес с усилием. Глаза с трудом отрывались от строчек и плохо видели зал. Но вскоре Женичка с удивлением заметил, что голос его постепенно крепчает, звучит вроде бы неплохо. Было тихо.

Затем стали различимы художники, сидевшие в первых рядах. Их лица выражали внимание… иногда – стеснение – если речь шла о их работах, иногда досаду или несогласие. Профиль метрессы не выражал ничего. Женичка потерял счет времени, испугался, где-то попытался сократить текст, и, наконец, к собственному удовлетворению, добрался до завершающей фразы. И ощутил себя одиноким.

– Поблагодарим докладчика за его размышления, – провозгласила Ананасова, – и сделаем перерыв. – Ну, Е. С., какая щедрость, 70 минут держали зал в напряжении. – ? – Критично, но, в общем, доказательно. А для первого раза совсем здорово. Так требовательно еще с художниками не общались. Только почему вы так странно ставите ударение в слове “средства”? – Заводская привычка, черт бы ее побрал. Да и волновался… – Поздравляю, поздравляю.

После перерыва маститые авторы сидели все еще в ошеломлении, говорить не торопились. Немаститые выражали несогласие экивоками, сквозь зубы. Ананасова, музейные слегка поддерживали нашего ударника, где-то осторожнее возражали.

Когда основная масса народа с неохотой разошлась, Фолке добавил к своему “спасибо”: – Видишь, я не ошибся. Из этого материала надо делать статью. И давай, показывай свой дизайн. На следующей выставке обязательно.

Затем его окружили музейные женщины: – Приходите к нам на работу. – У вас, девушки, директорское мнение и режим, все жесткое, а мне многое надо успеть. Лучше звоните, я всегда приду.



Насколько можно было понять Мейлаха, информационные модели по ДОКу возили куда-то в центр, на рецензию – и она оказалась положительной. Это вселяло.

Участок АСУ переехал в центр города, занял большой полуподвал. В одной его половине разместились проектировщики, программисты. В другой работали электронщики и наладчики; монтажники крутились на объектах.

Участок жил непросто: хозрасчет Минприбора оказался традиционным – рост производительности труда планировался ежегодно, все те же 6%, поэтому услуги фирмы становились все дороже. Заказчики уже морщились.

 Черныш и Басина проектировали “Сигнал”, Дилетант рисовал “железо”, пульты, сети системы для ДОКа. Вскоре его пригласил Мейлах. Теперь он сидел в здании главка, цокольный этаж которого отдали под ВЦ; кругом шел ремонт. Рядом сидел его заместитель, длинный, желчный Сопин, из строителей: – Ну, что, Женя, деньги есть, давай смету на АСУ-ДОК.

Черт, все-таки поперло, мелькнуло в голове Дилетанта: он и не мог предполагать, что окажется таким дальновидным, а его связь с главком – столь плодотворной. Назвался груздем, а в кузове страшно. Еще одно колебание вместе с линией партии?

Можно было сослаться на запрет, отказаться, пока не поздно. Но было интересно, да и деньги нужны. Съезжу в Питер, в крайнем случае…

– Взяться-то можно, – изобразил компетентность наш системолюб, – но как договоримся насчет состава проекта? Иначе потом не разойдемся. – А вот и они, – с удовольствием проблеял Сопин, протягивая толстый красный том, – “Типовые требования к проекту АСУ”. Только что из Москвы привезли.

Скрывая ужас, Женичка полистал страницы руководства, потом пропустил их между пальцами. Он с трудом удержал глаза в орбитах – с первого взгляда понять было почти ничего нельзя, знакомые слова тонули в специальной терминологии. Пришлось насупиться и изречь что-то вроде: – Ну, наконец-то.

Контрагенты ели его глазами, понятно было, что они здесь узнавали не больше, чем он.

Пообещав дать смету через неделю, Женичка удалился, сохраняя, по возможности, плавность движений. Сев за свой стол, он тоскливо листал том, гипнотизировал заголовки. Тупо… Надо попытаться читать все сначала… Так прошел день. Но к концу его что-то стало брезжить.

Помог опыт чтения философских текстов, где многое становилось понятными во взаимосвязях. На следующий день до него стал доходить смысл отдельных терминов и даже словосочетаний. К концу дня он был почти уверен в правильном понимании большинства названий глав и смысла некоторых абзацев.

Нет, догадки были похожи на правду. И ничего особенного, не сложнее того, что заведено. Разделов столько-то, примерный их объем таков… Считать стоимость приходилось “по психологии” – сколько заказчик выдержит. С Танечкой прикинули затраты на программирование. График сдачи этапов, смета, все выглядело веским и реалистическим.

Он заявился к Мейлаху на день раньше срока. Примчался Сопин, углубился в бумаги: – Уже готово? Так, так, и за все беретесь? – Чертовски хочется поработать. – Ну как, все будет по красной книге? – Натурально. Не вижу проблем.

Мейлах переглянулся с Сопиным, потом взвесил цифры: – Не дороговато? – Петр Валентинович, не будем экономить на первом в крае проекте АСУ. – …Договорились. Главное, меня устраивают сроки. – Возможна экспертиза в министерстве, – встрепенулся Сопин. – Мы в этом заинтересованы, – наш канатоходец излучал респектабельность. Руки у него не дрожали, когда договор и аванс были подписаны не сходя с места.

Женичка довершал копания в отчетности ДОКа, когда ему попалось недавно испеченное закрытое письмо ЦК. Высший орган страны гневался на оскудение кассовых поступлений. Приводились угнетающие цифры отрицательной динамики. В переводе на обычный язык это означало, что стране нечем было торговать.

(К тому же в крае значительную часть импорта направляли в леспромхозы. Но там не покупали модную одежду светлых тонов, изящную обувь – где все это носить? По грязи? Со временем товары уценяли – а то и закрывали целые отделы – и отправляли в Р., в магазинчики потрекооперации. И вот здесь Женичка перехватывал нужные вещи, даже дубленки, джинсу, пластинки. Вы делаете вид, что у нас зарплата? Мы делаем вид, что покупаем. На Западе сейлы никто не стесняется посещать. Очень задешево он выглядел очень модно. Впрочем, не он один был такой умный.)

Люди, почему вы не покупаете товары, которые сами и производите, недоуменно спрашивал между строк самый центральный комитет, как вы можете так подводить нас? Мы ведь, в общем-то, вам добра желаем… Да где оно, что купить можно? “Население” несло деньги в сберкассу. Письмо – самоприговор, доказательство нежизнеспособности Системы, сколько она может еще протянуть с таким “кровообращением”, думал наш структуровед.

В заключение ЦК требовал от всех предприятий новых товаров массового спроса. Конечно, и на ДОКе что-то делалось. Решетки под ноги, сиденья для ван, полочки, прищепки. Но все это было известно уже сто лет. Нужны были новые технологии. Нет, новый интерьер, дизайн… Нет, нужен был иной уровень, образ жизни…

Что изменит его писанина? Трехсотмиллионная (в рублях) программа строительства в крае оказывалась под угрозой. Надо себя еще раз попробовать… да и деньги нужны, оправдывался Дилетант. Кирпичные и сборные коробки будут глазеть пустыми дверными и оконными проемами. «Половой вопрос» (доска для полов) становился ключевым. Положение предприятия он описал быстро. Цифры кричали, подтверждали известное: возможности комбината отставали от растущих потребностей главка.

Говорить правду, зная, что далеко она не пойдет, было нетрудно, Женичка отнес главу на ВЦ. Вскоре оттуда заявился новый работник, Андреичев, который и вручил фирме замечания Сопина. Бумага была мелочной, вздорной – к удивлению Дилетанта, ее автор обнаруживал полное незнание экономики предприятия.

Столько же знал Смородин. Он утратил душевное равновесие, насупился, уставился на Дилетанта лысым теменем: – Зря мы взялись за это дело. Никто в крае не проектирует, а ты рискуешь нашей репутацией. – Чем-чем? Реноме у нас – рвачи мы, хозрасчет называется. – … – Достоверность годового планирования главка – 65-50%. Вот секретаря парткома и заело, решил поизгаляться… Вопрос у меня стоит так: будем переводить этот бедлам на ВЦ? – Если бы заказы были… – А тут такой прирост объемов. Нашел бы программистам и мне другую загрузку, я бы не стал рисковать...– Нет уж, ищи сам. – А ты будешь высказывать сомнения? Дай сюда письмо, больше ты о нем не услышишь.

Приложив к письму брошюру «Основные экономические показатели» стоимостью 25 копеек, наш герой отправился к Мейлаху. – Петр Валентинович, я не стал идти в ваш планово-экономический отдел. Могу везде показать, что Анатолий (Сопин) ни черта не знает. Если вам нужен на ВЦ прораб в заместителях, то держите его в стойле. Пусть выучит книжечку.

Мейлах был раздосадован: – Так уж и ни черта? – Думаю, что экономическую учебу надо провести для всего персонала ВЦ. Хорошо, если бы вы возглавили это. Надо изучать организацию производства, строительства. – Да тут ремонт, технику осваиваем, столы никак не расставим, должности не поделим… – И не позволяйте мимо вас рассылать письма. Что за самодеятельность? – Ладно-ладно, мы посмотрим.

Вторая глава была посвящена шифровке продукции по группам учета и видам изделий. В довольно большом перечне удалось ограничиться двузначным кодом. Далее вполне логично выстраивались разузлование и деталировка сборок. Двигаться дальше лучше было с одобрения заказчика и наш рационализатор отдал главу на заклание. Предчувствия были нехорошие, но лучше раньше…

Придя в обусловленный час к Мейлаху, Женичка застал здесь не только Сопина, но целую комиссию. Здесь были руководитель группы программистов Айрола, Андреичев, системщица Леонова, кто-то еще. Слегка трясясь и потея, Дилетант доложил результаты своих изысканий. Народ молчал, Сопин иронически хмыкал.

Повод, окаывается был: предложенная двухразрядная система шифровки поставила Мейлаха втупик: – Как-то непонятен ваш подход. В Москве, на курсах, нам сообщили, что существует всесоюзный пятнадцатиразрядный классификатор продукции. Почему вы его не используете? Как можно дальше проектировать АСУ? Как вы считаете, товарищи? Раздел надо доработать…

Теперь уже наш проектант не знал куда деваться: – У нас же локальная система, Петр Валентинович. Зачем эти сложности? – Мы должны руководствоваться государственными интересами. – Они требуют более экономных способов описания. – Звучит неубедительно. Давайте приведем в соответствие. – Уверяю вас, это вызовет недоумение. – Пусть вас больше заботит мнение заказчика. Что вы думаете Армас Акселевич?

Айрола закряхтел в бороду, выдержал паузу и опустил взгляд: – Но, Петр Валентинович, зачем нужно, чтобы в каждой строчке болтались лишние пятнадцать разрядов? Память (машины) не резиновая. – Это всего лишь “Минск”,– вставил Женичка, – мы только замедлим обработку массива данных. Да и IВM… – Я звоню в Москву, – начал вращать глазами Мейлах, – к начальнику отдела АСУ (Минстроя).

Не взирая на увещевающие жесты Айролы, он набрал номер, сообщил NN о заседании совета, и довольно косноязычно объяснил суть проблемы. По мере поступления разъяснений лицо его краснело, а количество междуметий стремительно сокращалось. Кроме прочего, ему, по-видимому, посоветовали вести такие разговоры без свидетелей. Несколько минут он молчал, отдуваясь.

– Эти коды мы будем присваивать автоматически в отчетности главка наверх, – бросил ему спасательный круг Дилетант. Наконец лицо Мейлаха обрело обычный цвет, он откашлялся: – Ну, что, я думаю, надо принять проделанную работу. Еще замечания есть? (Комиссия безмолствовала.) – Акт у вас заготовлен, Е. С.? процентовка? Давайте сюда.

В корридоре нашего изыскателя догнал Айрола: – Отличная структура, Е. С. Как вы до нее додумались? – Мне она показалась единственно возможной. – Черт знает что. Мы бы неделю всем отделом ее придумывали. – Да ладно вам… Ну, спасибо. Надеюсь, что и дальше так пойдет.

Затем с сочувственными словами подошли Андреичев и Леонова. Такое начало вселяло надежды, дальше уже писалось легче. Типовые и нетиповые спецификации заводились в память машины. Теперь вместо обычных, прикидочных оценок годового объема можно было все считать с абсолютной точностью. Хоть до по последнего шурупа и форточной завертки. “Большой калькулятор” позволял быстро получать различные сортировки, выборки, пересчитывать планы. Формы пополнялись удобными в работе данными, документооборот шел в машине, мог быть безбумажным. Промежуточные сведения распечатывались по необходимости. Все эти главы хищно поглощались ребятами с ВЦ. – Красивые у вас формы… Вот бы по железобетону такую штуку нарисовать, – размечтался Андреичев, – что думаете делать дальше?



Мейлах беззвучно подписывал акты. Наконец, он не выдержал: – Женя, чего ты там, в подвале живешь? Давай, переходи к нам. Даю сразу начальника отдела системных разработок. Через полгода будешь моим замом.

Дилетант ждал этого предложения и боялся его. Заманчиво. А с другой стороны – бардак крепчает. ВЦ мучается с машиной, начальство главка поносит “нахлебников”, сидящих на шее честных монтажников, которые и в зной, и в холод… Мейлах стал секретарем парторганизации. В значительной степени для того, чтобы обезопасить себя от критики. Он будет писать планы партийной учебы, а ты, самозванец, будешь тащить на себе планы ВЦ, служить для битья…

– Спасибо, Петр Валентинович... Но, вроде, диссертация моя пришла в движение. – Это которая? – Да по эстетике. – Да зачем тебе эта фигня? Ты у нас белым человеком станешь. Может быть мною еще будешь командовать! – И рвать нервы с утра и до утра? Ведь лучше не будет, сами знаете. Только все сосчитали, разверстали, управляющий звонит: это переделай, это консервируй, а это начинай вчера. А сколько долгостроев уже? Душа болит, лучше не знать всего этого. – …Да, здоровье надо иметь марки 500. Мыслишь ты правильно. – И по анкете проблемы... Вы хоть по паспорту русский… – А ты, значит, инвалид по пятому пункту? Это меняет дело, у нас «норма» превышена.



Зря Женичка использовал диссертацию в качестве щита. Новый разговор с Астафеевым его ошеломил: – Понимаете, Е. С., я, только вчера добился от Карпиченко ясного ответа. Оказывается, он тогда, в 68-ом, так и не поставил на вашем заявлении своей визы. Ведь этот крючок его ни к чему не обязывал, а поди ж ты… Крепко, видать, вы его уели. – Выходит, четыре года вы работали с призраком? – Да уж, это не учитывалось. Но не будем преувеличивать мои скромные усилия. Вы сделали рукопись с заделом. С математикой, солидно. Есть хорошие виды на докторскую…. Лично я бы присвоил вам “гонорис кауза”. То, что вы не раскрыли всех задумок, хорошо. А то знаете, пока читать будут, уведут самое ценное. Если не собираетесь приезжать, пришлите мне домой новое заявление. Я дам положительное заключение по рукописи. И буду двигать ее официально. И через пару месяцев позвоните.

Вот ведь сволочь Кирпич, думалось Дилетанту. Какая там наука, какая репутация кафедры, какие приличия… Я здесь хозяин, плати неофит, лижи задницу начальства за эти же деньги. Двинуться в университет? Там Каганский, вокруг него нагнетается “общественное” мнение… Хорошо, что не ушел в преподавание. Будет эта степень, когда ее выбьешь, в партию идти надо – вон, Снежана сколько мается со вступлением…

Он с грустью поведал новости Танечке. – Все симметрично, – в том же миноре ответствовала девушка, – наш дом не строят, никак не можем отладить программу (обработки данных “Сигнала”). Черныш с Басиной закончили разработку, а мы... Хоть беги в другую контору. Ты меня держишь, а то приглашают – программисты везде нужны.

Принципиальные схемы плат (около сотни) нового “Сигнала” теперь надо было перевести в монтажный вариант. Как ни лень было Женичке влезать в электронные подробности, а пришлось кое-что понять и вызубрить. Транзисторы паялись с двух сторон платы, электрические связи довольно сложные. Выручало пространственное воображение. Помог и оформительский опыт – к удивлению инженеров, с помощью стеклянных рейсфедеров связи были вычерчены очень скоро. Теперь их надо было фотографировать на пленку, печатать на фольгированном гетинаксе, травить платы в ваннах. Требовались реактивы, вытяжка едких паров, промывка. Оказалось, что единственное место, где могут принять их заказ – родственный участок в Ашхабаде.

– Но это же цирк собачий, – удивился Женичка, – платы будут золотыми. И сколько мы их будем ждать? – А, пусть. Питер платит, – энтузиазм Валерия был беспределен.

Господи, сколько усилий, затрат, чтобы проконтролировать работягу. Ну, нехватает ему социалистической сознательности. Так заинтересуйте его, дайте заработать десятку в день. Нет, за дикие деньги обвешаем его датчиками, машинами, программами. И будем иметь снова то, что имеем…

– Меня тут упрекнули, что рановато я занялся этими вещами, – покрасовался на совещании в главке Иваницкий, – не то мол, предприятие, которое должно иметь выход на ВЦ…

Он выдержал эффектную паузу: – А я им сказал: – я думаю, а не запоздал ли я. Дорогая получается машина, но назад дороги нет. – Помяни мое слово, – шепнула Женичке Леонова, – он на разговорах об этой машине в замы Чаплыгина (начальника главка) въедет. На этом сердце успокоится.

Было похоже на правду. Дилетант продолжал разрабатывать макеты документов, писал к ним пояснительные записки. Теперь к проекту подключился отдел программирования ВЦ. И здесь преобладали необученные девицы, но спасал положение начальник, Женя Кудряшов, с ним можно было обо всем договориться. Как это ни было удивительно, начали работать отдельные блоки системы. Мейлаху было чем рапортовать, он стал спокойнее, выражал свои мысли более или менее гладко.

– А сколько будет стоить АСУ железобетона? – поинтересовался он с невинным видом. – Примерно в десять раз дороже, Петр Валентинович. – Ну, ты даешь. Образец-то есть. – Основные расходы – на нормативную базу. Сколько у вас заводов, полигонов – у всех своя маркировка, один и тот же блок может иметь пять, десять разных обозначений. – Ты-то откуда знаешь? – На КСК работал. Везде свои расценки, нормы материалов, времени. Будет полнейший бардак, если в первую очередь мы все это не унифицируем. – Нет, столько денег нам не дадут. – Покупайте мое руководство. – Надо подумать.



Дилетант уже всегда был готов к худшему, но Астафеев утешил: – Поздравляю, теперь вы соискатель. Пришлось поговорить, ох, пришлось… Я высылаю вам свои замечаниям. Там немного, надеюсь, у вас они не вызовут возражений. И позвоните Карпиченко. Нужны две публикации, сами знаете. Готовьте автореферат. Как у вас с кандидатскими минимумами? Надо все подготовить за год.

Но это же не поднять, ужаснулся Дилетант. Даже если бросить работу. Как будто он не знал. Но Кирпич сразу снял “напряг”, изъяснялся он сухо: – Пришлите текст. В следующем году, возможно, нам дадут сборник. Возможно, попадете в него. Следующий сборник? Годика через два, три… Ну, тогда ищите другие возможности.

Нет, торопиться было некуда. Плюясь и матерясь, Женичка отредактировал давно написанную статью и отправил ее на кафедру. Зачем он это все делает? Он пребывал в горестном раздумье, когда ему позвонили из Министерства культуры: – Нам дали ваш телефон в музее. Вы не смогли бы подойти для переговоров?

Ну, конечно, он смог бы. Министр его не помнил, он повертел в руках диплом и вернул его владельцу: – Вы работали главным инженером? А сейчас чем занимаетесь? – Сейчас старший инженер, занимаюсь АСУ для “Главстроя”. – Это хорошо. Не буду тратить время на вступление. Есть предложение поработать в музее деревянного зодчества. Главным инженером. Реставрация храмов требует такого специалиста, как вы. Нужны также системы охранной сигнализации, пожаротушения. – Предложение для меня неожиданное. – Сначала надо создать техническую базу. – В чем и дело. Мне надо подумать. – Недели вам хватит?

Дилетант погрузился в раздумья. Малинина взвоет: а Раф? Ноты он читать не любил, но с рук преподавательницы запоминал целые пьесы. Она советовала переезжать в Ленинград, готовить ребенка в музыкальное училище; затем – консерватория, затем – мировая известность. Ирина была готова на размен, переезд.

Придется влезать в дело “с ушами”, будет не до детей. С другой стороны, рано или поздно придется уходить из промышленности. Может быть, в музее оно и лучше. Выдержит ли он, насквозь городской человек, жизнь в районе? Но, главное, сам погост… Наверное он заслуживает того, чтобы Женичка посвятил ему часть жизни. Воробьев прав, здесь будет один из центров мирового туризма. Когда-нибудь до партии это дойдет.

Через неделю он позвонил секретарше и попросил передать, что он согласен. – Спасибо, – сказала та, – мы вам перезвоним. – Женичка стал углубляться в литературу, прикидывать – с чем он явится к Оренскому, главному в крае знатоку деревянного зодчества (который как раз в это время читал его статью по планировкам Р., предназначенную в сборник краеведческого музея).

Смородин обещал перевод… День, однако, проходил за днем, а никто Дилетанту не звонил. Прошел месяц, пошел второй. Хамство, положительно. Дилетант решил поговорить с директором музея Коски.

Зимой тот сидел в городской конторе, на втором этаже все того же здания на Круглой площади. В кабинете со все той же старой мебелью, обтянутой зеленым сукном. Он оказался маленьким человеком, который – возможно к встрече – “надел” неприятное выражение лица: – Да-да, слышал, вам предлагали должность у нас. Знаете, как это делается – не поставив директора в известность. – Вот именно, наши нравы, не в первый раз. Я, кстати, не набивался. Все-таки согласие я дал, мое начальство в курсе. Время идет, министерство молчит. Мне надо кое-что планировать в своей жизни. Если я не подошел, сообщите, к примеру, что не выдержал конкурса документов. Мне есть, чем заниматься. – Давайте, я выясню, позвоните мне через неделю. Или зайдите.

Через неделю Женичка явился в замшелый кабинет. Коски вывел его в коридор. – Сложности с вашей кандидатурой. Что-то не устраивает в анкете, – сообщил он с плохо скрытым удовольствием. – Спасибо за откровенность, – поблагодарил Женичка, – нет, и не надо. Знаете, я не раз убеждался, что всем, кто плохо со мной обходится, не везет.

Но чинуши-то каковы? Он спустился этажом ниже. Коридоры будто вымерли. Министра, к счастью, не оказалось, ему бы он наговорил. Жертвой оказался сравнительно молодой его “зам” – из библиографов и комсомольских деятелей. Он явно отсиживал свой срок, в ожидании более масштабных дел. На его богатом складками лице с потупленным взором застыла несмываемая печать значительности. Окна узкого кабинета смотрели в заснеженные пространства бывшего губернаторского сада, варварски расчлененного автобазами.

Дилетант представился и сказал, что привело его сюда. – Я не решаю этот вопрос, – вяло промолвил единственный “зам”, – какие такие анкетные данные? – Полно, Михаил Олегович, вы у Коски спросите, что он имел в виду. А у меня нет желания иметь дело с министерством такой культуры. У вас работать я никогда не буду. – Зам поморгал глазами за толстыми очками и решил обидеться: – Обойдемся. – Я тоже, – Дилетант выскочил за дверь.



Он вернулся к своей АСУ. Все “дерево” и комплектующие к нему для типового дома указывалось шифром проекта. Новые изделия, если они появлялись, по заявке, автоматически, заносились в базу данных. Это было большое облегчение для всех.

С машинограммами получился довольно толстый том, проект был сдан Леоновой. Читала она недолго. – Стиль местами тяжеловат, – сказала она, – фразы как в диссертации. Смотри, кто-нибудь воспользуется. Но все понятно, логика прозрачна. Пробные расчеты есть, формы все, так что… Андреичев будет читать, потом Сопин. Думаю, примем.

Через месяц Женичку в главк пригласил Шестаков. Он удостоил Структуроведа очень сочувственного разговора. Положительные симптомы были налицо.

 Комиссия собралась у Мейлаха, возглавил ее заместитель начальника главка (естественно – по снабжению) Фридман – высокий, крупный и довольно циничный мужик, не упускавший повода пошутить: – Ну, чем порадуете, наконец, макулатурщики? Сколько кубометров распечаток отправили в корзину?

 Наш системщик сделал короткий доклад, показал, что документооборот решительно сокращен, обучить работе с формами будет нетрудно и в районах. Он берется за этот участок работы, можно провести заказную компанию. Система радикально сокращает объем ручной работы, увеличивает быстроту расчетов и позволяет оперативно проводить перерасчеты, экономия средств составит… Специалисты смогут сосредоточиться на управлении строительством непосредственно…

– Отвечает ли проект “Требованиям”? – подал голос Сопин. Женичка взял в руки красный том: – Сверх типового состава разработана дополнительная форма.

Сопин принялся лихорадочно листать книгу. – Ну, спохватился, – подал голос Мейлах, – чем был занят раньше? – А почему в оперативных сводках ДОКа нет полного реестра об исполнении сменного задания? – в задумчивости вопросил Фридман. – Зачем? Руководитель не должен этим заниматься. Сверяет машина. На стол ложатся сведения об отклонениях от планового задания в виде короткой рапортички. – Господи,– вздохнул Фридман, – неужели как люди будем работать. Но почему бы не попробовать? У кого еще есть вопросы?.. Нет?.. Отлично. Появятся в процессе внедрения. Поздравляю вас, товарищи, с первым проектом АСУ. Кажется, вы не зря кушали белого хлеба с маслом. Хочется, чтобы все это жило, размножалось, цвело и пахло. Деньги на опытную эксплуатацию и доработку системы мы найдем. Я пошел делить “столярку” между объектами.

Женичка принес акты начальству. – Ну, чем теперь займешься? – полюбопытствовал Смородин. – Так ты уж, наверное, мне что-нибудь приготовил? – Не-а. – А мог бы… Прости, но ты заявляться на работу стал только в конце месяца, когда надо собрать процентовки. Хоть Сохатый и лезет в твои дела, но это не причина для такого режима. Когда-то ты его ведь пошлешь? – Это уже наши дела. – Но ведь ты живешь и его кормишь с наших рублей. – Никак хочешь поруководить? – Нет, под Сохатого я не пойду. – Ну, так живи сам, и давай жить другим. – Мой человеко-месяц уже стоит почти две с половиной тыщи, а зарплата – десять процентов. Хотя я трачу только бумагу и чернила. Нас перестанут покупать. – Вот тогда и будем думать. – Да уже давно пора, ты не заметил?

Нет, этого парня не переделать, он уже почувствовал вкус безделья. Придется снова крутиться самому. Пораскинув мозгами, Женичка решил соблазнить крупный Соломский лесопильно-мебельный комбинат. Его директор – Исаак Ефимович Татарский – был очень рачительным хозяином. Известно было также, что здесь подвизается Ласкарев, кандидат наук из института лесной промышленности.

В назначенный час Дилетант вместе с Басиной сидел в кабинете директора. Татарский был сед, некрасив, мал ростом, говорил медленно, как будто боясь выразиться неграмотно: – Что продаете, молодые люди? Почем? Пощупать можно?

Здесь же сидел невысокий, крепенький Ласкарев. Женичка описал ДОКовскую систему. – Проект принят главком? – не поверил математик. – На той неделе. – Красный день календаря, – пробормотал математик, – горячо вас поздравляю. Если б мы могли также командовать леспромхозами, как они СМУ. – К вам мы еще придем, – обрадовал его Дилетант. – Милости просим, я даже директора института подготовлю. Вот взгляните, – он передал “молодым людям” свою разработку. – Вы опоздали, кое-что у нас есть, в печати сообщалось, телевидение приезжало, – включился Татарский.

Женичка листал синий томик, решительно ничего не понимая в символике, лившейся через поля страниц. Но еще ни один автор не мог обойтись без введения и заключения. Они-то все ставили на место.

– Простите, Исаак Ефимович, это не АСУ, а проект оптимизации расчетов по лесопилению, вещь тоже очень нужная, – возразил, глядя на Ласкарева, наш резонер. (Тот кивнул головой.) – Мы же предлагаем не только перевод на компьютер нормативной базы мебельного производства, годового, квартального и месячного планирования, но и систему оперативного контроля.

Эмма коротко ее описала. – Да я и так все контролирую, – хмуро сказал Татарский. – Я сам себе компьютер, с ногами, постоянно в цехах. Народ местный, далеко не убежит от своих огородов. Они мне не соврут. А соврут, так я быстро поймаю. – Ну как же, Исаак Ефимович, все теперь АСУ обзаводятся, – напомнил математик. – Я не стиляга, чтобы за модой гоняться. И в план не включат. Уйду на пенсию, тогда... – если у нового директора головы и ног хватать не будет. На проклятом Западе обходятся без “Сигналов” и «Минсков». – Вы хозяин, вам решать, – сказал Женичка. – Не потянем таких денег. Да с вами только начни, весь жирок сгоните. Если что, позвоню.

Ласкарев исполнил прочувствованную надпись на титульном листе насквозь математической брошюры (“Коллеге” и все такое, незаслуженное) и вручил ее Дилетанту. Это было единственное утешение за время переговоров.

– Хотелось заработать на мебели, – погоревал Женичка, – но он, конечно, прав. – Как он быстро посчитал, – сказала Басина. – Ты, как член партии, должна была напомнить ему о генеральной линии. – Должна, но зачем ему этих игрушек?

На другом, С-ком мебельном комбинате люди оказались покладистее, но дальше проекта сетей дело не пошло. Долгими разговорами ограничилось дело в конторе, проектирующей лесовозные дороги. Компания ЦК тихо угасала. Поход в НИИ “Леспрома” возглавил сам Смородин, решивший поработать. Засели у директора.

– Мы связались практически со всеми отраслями, – заявил Валерий, – но до сих пор нет отношений с лесной промышленностью. – Счастливые люди, – вздохнул Полянский, – лучше бы вы о ней ничего не знали. – А что так? – Вы что, газеты не можете прочесть правильно? – Вот мы и поможем навести порядок (“зам” директора саркастически хмыкнул). Е. С. расскажет об АСУ ДОКа. – (…). – Завидую вашему оптимизму, – директор улыбнулся, – нам один леспромхоз “подарили”, сделали его опытным. Оперируем без наркоза. И неизвестно, кто на кого больше влияет... Отдел автоматизации рисует проект оперативного контроля, можете с ними связаться. Но иллюзий мы не питаем. Здесь не компьютер нужен… – Вы хотите сказать – не сегодня, – вздохнул наш Иллюзионист. – Ну да… Пилы и трактора устаревшие и ненадежные, механизация кусочная. В общем, сходите, поговорите, может быть, найдем точки соприкосновения.

Разговор в отделе не обрадовал. На каждый лесовоз на диспетчерском пульте ставился свой контроллер. На нем программировалось время в пути (на лесосеку), загрузки, пути обратно, разгрузки. Предполагалось, что (когда будет радиосвязь) шофер будет сообщать о себе. В случае задержки (или, не дай бог, опережения программы) контроллер устанавливался в новое положение. Эти задумки электромехаников носили чисто внешний, чтобы не сказать – показушный характер: из конторы делянку или машину не проконтролируешь.

Затем данные по телефону устно, сообщались в НИИ, вручную заводились на перфоленту и обрабатываись на ВЦ… М-да… Можно было передавать информацию в кодированном виде по телефонным проводам, принимать на “Сигнал” – и снимать перфоленту с него. Начальник лаборатории Кичугин, оказавшийся давним (по Сельхозпроекту) знакомым нашего прожектера, оценил предложение. – И сами машину сделаете? – удивился он. Но пыл его быстро угас.

Хорошо видимая печать безнадежности лежала на людях. Ощущалась усталость от многочисленных попыток уйти от “лесоповала”. – Одно хозяйство довели до ручки, – признался Кичугин, – теперь за второе взялись.

Пошли на ремонтный завод “Леспрома”. Иллюзии относительно АСУ еще питал главный инженер. Однако, поговорив в цехах, Дилетант ужаснулся – плановый ремонт в главке не налажен, леспромхозы шлют “убитую” технику, которую впору выбрасывать, организация производства на заводе фактически отсутствует, зато люди пьют вполне системно. Отсюда надо было просто бежать.

Было еще несколько заходов, с такими же примерно результатами. Очередная кампашка ЦК оставляла памятники в виде ВЦ с рядами лентпротяжек. Они превращались в большие калькуляторы – пишущие машины, не оправдыващие затрат на их содержание.

Как бог из машины появился Трубицын. Начальник крупного опытно-проектного производства, от уже давно попал в номенклатуру министерства.

– Женя, я за тобой! – провозгласил он. – У меня знаешь какая база? Приглашаю главным инженером или замом! – Да ты что, Толя. Неужто оскудела кадрами Хохляндия? – Нет, нужны именно твои мозги. И тебе я смогу верить. – Ты уверен, что я справлюсь? – Ты знаешь меня, как человека, который принимает обдуманные решения. – …Спасибо, Анатоль, очень это неожиданно. Но я, наверное, откажусь. – Да ты что? Жилье, климат, фрукты-продукты, зарплату гарантирую! Все – не сравнить! – Чем больше работаю в промышленности, тем меньше хочется продолжать. Уходить надо в искусство. – Ну, подумай, место я для тебя держу. Приеду через пару месяцев. Пакуй чемоданы.

Как ни ломал себя Женичка, но переезжать ему не хотелось…

Приехал коллега из Риги, разработчик системы для ДОКов Латвии. Женичка ждал его со страхом – вот тот, кто найдет слабости его проекта. Однако гость с интересом разглядывал Дилетанта.

– Вы нас опередили, – с уважением заметил он, – нарисовано все грамотно. Но у нас система посложнее – пять комбинатов, строительных объектов намного больше. Основная задача – транспортная, расчет наиболее эфективных схем доставки продукции. – Ну, это типовая задача, с давней историей. Нас она не лимитирует. – Решение, конечно, заимствованное. А почему вы не сравниваете варианты загрузки станочного парка? – А нет системы приоритетов. Нет даже четко выраженного единственного приоритета. Вернее есть один: что прикажут сверху, то и делают в первую очередь. – И у нас так часто бывает. – И кому нужны расчеты, которые завтра могут быть опрокинуты волевым решением? Один сбой в графике – и все надо переделывать. А где гарантии, что послезавтра не последует новая команда? Пусть лучше машина отдыхает. – М-да-а. Поэтому вы не беретесь за железобетон? – Я бы взялся, но ребята решили обойтись... Мотаются по стране, ловят чужие идеи. Не хотел бы каркать, но, думаю, что затянут они надолго.



Стабильно считал и сравнивал варианты ВЦ “Тяжмаша”; Романовский сумел взять на себя основные информационные потоки.

– Обещание я выполнил, – с гордостью сообщил он Женичке, – годовой план предприятия Архипцев подписал в день выхода его из машины. А ты знаешь, что творит Сохатых? – Да ребята как-то сказали, что идею с токовыми реле он выдает чуть ли не за свою. Только и удивляются. Я-то ему вроде как был должен, но собираюсь с ним пообщаться. – Что интересно, ему не стыдно. – Да он что хочешь обоснует. Отольются ему хитрости. Тому, кто меня обидит, не везет.

Вращаясь “на уровне” обкома, Сохатых очевидно не находил времени для объяснений, столкнулись у Смородина.

– Ну, что АСУ? Как там моя идея? – прижал его к стенке Женичка. – Мы радиосеть до каждого рабочего места довели, функциональные музыкальные программы… И опросы ведем… – Помнишь, Тимо, мои прогнозы? – позлорадствовал Дилетант, – теперь все разговоры о социологии. Поняли, что отношение к людям важнее контроля. Ну и, толку-то. Как уродовались с планом, так и шкандыбаете. Как разносили мастера на цеховых планерках, так и имеют его разными способами. – Надо, чтобы руководство привыкло к таким понятиям, как рейтинг, научилось считаться... – Система задает характер отношений, Тимо, все остальное – примочки. Сказали, что ты переделываешь “Сигнал”. – Да вот, собрали компактную схему на типовых логических элементах. Ставим твои токовые реле, снимаем в цехах пульты. Теперь так. Приходит токарь в ОТиЗ (отдел труда и зарплаты), жалуется. А они ему распечатку – так у тебя коэфициент загрузки 0,32. Ты уж сам следи, чтобы тебя загружали. Тот поматюкается, а возразить нечего. – Хорошо меня цитируешь, только не забудь автора. Хотя, для людей, все это припарки… – Ну да, экономия условная, так что насчет денег ничего не могу сказать, как получится. – Мне славы недостаточно… Командировки ты хорошо делал. Давай мне в Тбилиси, в порядке компенсации.



Народное хозяйство не имело перспектив. Или он становится брюзгой? Не похоже, то же самое говорят в Главстрое.

Подоспело предложение из педагогического училища – знакомый, Толя Афанасьев позвал преподавать на художественно-графическом отделении историю искусств и эстетику.

– И сами читали, и Пантелеймонова из музея приглашали, и Кусака, архитектора, а все не то, – посетовал он. – Мезенцева тоже пробовалась, знаешь ее – инвалидка. Старается, материал знает. А студенты не воспринимают. – Да злая она на жизнь, на людей, нельзя таким преподавать. – Давай, попробуй, говоришь-то хорошо, как будто сам живописец.

Афанасьев постоянно попивал, как художник он так и не состоялся, но его дикий темперамент преобразовался в сильный педагогический посыл; ребята здесь учились достаточно взрослые.

– Герценовские (выпускники пединститута) в среднюю школу почти не идут, – продолжал Толя. – Да и твои не больно туда стремятся. Кругозор у них маловат, – высказался Женичка, – в оформители уходят. – Некоторые дальше учатся. – По выставкам не чувствуется, а Толя? В конечном счете экономия на школьниках получается. – Вот я тебя и приглашаю.

Новое, неизведанное занятие, один на один с аудиторией, страшновато. Опять же шесть часов в неделю, почему бы не попробовать? …Отделение ютилось в нескольких, с трудом выделенных аудиториях, творческий опыт преподавателей был миниимальный. Но, что нравилось администрации училища, стенды наглядной агитации (забитые фотографиями выступающих) теперь выглядели богато – мебельные щиты красного дерева, «золотые» объемные шрифты отвлекали от проваливающихся полов.

Женичке снова пришлось писать шпаргалки, вспоминать полузабытые сведения. Первая «пара» оказалась пыткой. Он ощущая на себе оценивающие взгляды тридцати молодых людей. Но, видимо, у него было свое счастье – черпать уверенность в собственном голосе. При этом он иногда набредал – сам себе удивляясь – на содержательные мысли.

Просто «читать» ему не хотелось, наш «препод» брал в библиотеке альбомы и монографии и на руках носил их между рядами, демонстрируя плохие репродукции. Тем временем он мог немного перевести дух.

С эстетикой было легче, все-таки ему было что сказать. С проверкой приходили преподаватели основных отделений (дошкольного воспитания-образования) и уходили с благодарностью. Вскоре он стал ловить на себе восхищенные взгляды учениц, сил прибавлялось…

В общем, это было невыгодно по затратам времени, но дела на участке все ухудшались, нужен был запасной вариант. Стали уходить программисты. Загрустила и Танечка: – Помнишь, ты делал проект ВЦ для пароходства, вместе ходили. – О-о! Самые приятные воспоминания. – О ВЦ? – Нет, когда к Сейфуловой по пути завернули. И отправили ее в магазин. – Да-а… Но… Женечка… меня зовут в самое пароходство работать. – …Когда-то это должно было случиться. Конечно, иди. Как бы мне не хотелось быть рядом с тобой. Моя диссертация – синица в небе… А должность? – Боюсь я, начальником отдела. Такой масштаб, сотня судов. И как я оставлю тебя? – Берись. Надо о своей карьере подумать. Такие предложения редко бывают. Будешь встречаться с крупными специалистами, в Москву будешь ездить, учиться. А наше от нас не уйдет.

Ее дом вроде бы начали строить. Странное дело, люди внесли деньги, и все стоит уже год, бригады перебросили. Танечка раздумывала, колебалась три месяца, и все-таки перевелась. Она, скорее всего, тоже понимала, что теперь встречи будут гораздо реже. Может быть, это к лучшему? Она понимала, что дети для него важнее. Возраст, опять же… Он ее терял, терял какую-то другую жизнь; стало пустынно, зябко. Не к добру…



.Наказание последовало. Майским утром он вышел на улицу. Было солнечно, он закатал рукава рубашки. Навстречу дул ледяной ветерок. Согреюсь в ходьбе, подумал Дилетант, ощущая, как остывающая в локтевых сгибах кровь разносится по телу. Через трое суток он почувствовал себя плохо. Сил хватало только на первую половину дня, потом он клал руки на стол и на них опускал голову. Соратники выпроваживали его домой.

– Иди, проверь кровь, – скомандовала Ирина; он высидел два часа в очереди в поликлинике. Здравоохранение, здравохоронение… Он вспомнил, как прыгая на лыжах с импровизированного трамплина, заработал трещину лодыжки. – Рентген будет с понедельника, – сказал хирург в «травме», – думаю, перелома у вас нет. – Я тоже так думаю, – сыронизировал Дилетант. Три недели он проходил в гипсовом ботинке. Не везет ему с конечностями.

Ему стало чуть лучше, и он почти забыл о сданном анализе. Его разыскали на работе, по телефону, еще через три дня. – Где вы пропадаете, мы вас разыскиваем, – изобразила сочувствие участковая, Оловянова, гром-баба, относившаяся к больничным листкам, как к своим собственным банкнотам. – Но вы же прекрасно знаете мою жену и где я живу. Знаете, что я могу терпеть? – У вас воспалительный процесс, похоже – в почках. Вам давно пора лежать в больнице на обследовании. Зайдите за направлением.

Ирина устроила его в краевую больницу, здесь было больше порядка. В урологическом отделении работала «сионистская тройка» – Дробнин, Креймер и Гольдфарб; их сосредоточенность на «нижнем этаже» человеческого тела вызывала даже сомнения.

Состояние нашего пациента было сносным, но Гольдфарб заподозрил пиэлонефрит. Пока «уротрибунал» неторопливо раздумывал над казусом, больной, скучая, бродил по этой юдоли скорби, перенаселенной людьми с забинтованными поясницами (удаленная почка), лежащими на промывании (от них тонкие шланги тянулись в туалеты). Во второй половине этажа размещалось женское отделение.

Гольдфарб, усатый красавец, признался, что сюда его привлекли старшие – блестящие врачи… и молодая медсестра, русская красавица. – Началось с общего профессионального интереса. – Юмор почище еврейского. – А куда ей деться? Знаешь, сколько в больнице наших? Чуть не треть, и многие ведущие специалисты. – А в городе сколько? Процентная норма ни к черту. – И что нас сюда тянет? – Тонкая прелесть женщин Севера. И их ораторский талант. – Это во вторую очередь. – Давид, отпусти, пожалуйста. Все вроде в порядке. – Сначала попью твоей крови.

Кровь брали из вены. – Я вас со всех сторон боюсь, – сказал он рослой медсестре, постоянно строившую ему куры, – вы столького навидались. – Ну и зря боитесь, – ответила она. – У нас саперный опыт. Здесь мужчина голый, во всех отношениях. Так что давайте знакомиться… (Кровь бежала по стеклянной трубке.) Какой красивый цвет, – вздохнула сестра. – Напряженно думавший над ответом, Женичка почувствовал, что с ним творится что-то неладное. – Нашатырь у тебя есть? – спросил он. – Сейчас понадобится…

После этого он, по ее рассказу, медленно опустил голову на стол. Его привели в чувство скоро, но это был серьезный сигнал. Урография была очень унизительной процедрой; на графике хорошо было видно, что фунция правой почки ослаблена. Давид торжествовал – это не было похоже на пиэлит.

Лечили Женичку ударными дозами антибиотиков. Они быстро приелись, и наш пациент стал выбрасывать их в унитаз. Зато он всячески приветствовал усиленое питание, которое ему прописали, и электродинамические массаж. По истечении стандартных 20 дней ему снова ввели изотопы и отвезли на обследование. Некоторое улушение функции наблюдалось. Давид вызвал Ирину и прочел супругам строжайшую лекцию о правильном питании и питье.

– И зачем ты согласился снова, – посетовала жена, – это же все радиоактивные материалы. – А что же ты меня не предупредила? – Мог бы и сам догадаться…

Дома было хорошо. Однако вскоре Женичка почувствовал, что Ирина кормит его довольно солеными блюдами. Обычно молчаливо воспринимавший ее редкие кулинарные неудачи, супруг не выдержал: – Я смотрю, ты меня не лечишь, а калечишь?

Она молчала. – Очень я не нужен? Я это честно заработал? – Оправдания были маловразумительными. – Все, диета отменяется! – И он снова налег на приправы и прянности. Как ни странно, никаких неудобств он не чувствовал, да и Ирина стала варить ему необыкновенно вкусные брусничные морсы.

– Ты бы встал на очередь в санаторий, – сказала она. Он отправился в свой профсоюз. – Мы вас запишем, – обрадовали его. – А как скоро?.. – Очень большая очередь. Постоянно обследуйтесь, заходите, приносите справки, позванивайте. – Ну, лет сколько? – Пять, десять, кто знает? – (Вот философы.) Придется долго жить. Так Россия же.

…Снова приехал Трубицын. Они хорошо сидели, вспоминая недавнее былое. – Я разговаривал с одним художником, – сказал Анатоль, – так он удивляется, что ты хочешь в культуру. Это издали заманчиво, а присмотришься – такой гадюшник. – Накушался я этого народного хозяйства, Анатоль, и отвечать ни за что, ни за кого не хочу. Только за себя… – Ты, Леонардо, прирожденный конструктор, изобретатель, я тебя прикрою, не сомневайся. – Спасибо, Анатоль, я тебе верю. Но как сам я при этом буду себя чувствовать? И людям рот не заткнешь. Это же не «Сувенир». И боюсь я теперь авантюр. – Все просчитано по нескольким эпюрам. – Понимаешь, не сломать нам эту систему. И жаль мне бросать эстетические идеи… Да и с почками проблема появилась. Врач не советует менять воду, плохо кончится. – Да у меня то же самое, я же не боюсь.

Женичка снова отказывался от другой жизни. (Как оказалось, дальновидно – почки Анатоля не выдержали жесткой воды Днепропетровска, он снова заболел и умер; впрочем, неизвестно, насколько жестким было бы сопротивление местных специалистов заезжему варягу и какую это сыграло роль в его судьбе.)



 Может быть, что-то стронулось на кафедре? Кирпич был официален: – Сборник несколько отодвигается, так что статью вашу пока не смотрели.

– Да он сборник в сторону жены повернул, – пояснил по телефону Астафеев. – Боится он, уровни не сопоставимы. Не дай бог защититесь, захотите преподавать у нас. Ваш текст аспиранты читают, не могут понять, как это вы ухитряетесь тянуть время. Переезжать надо, пробиваться. – Да у меня в глазах пример Маклиной. А у нее поддержка не чета моей. – М-да-а. Позвоните через пару месяцев… Да, вас искал Кунин. Предлагает аспирантуру по конструктивизму. Пробил якобы. Как вы? – Приятно, конечно. Но теперь менять коней… – И правильно. У вас такой задел по эстетике. Грех бросать. Хотя там более надежно. И легче.

…На участке людям все больше приходилось заниматься пожарной и охранной сигнализацией. Одно утешение, “Тяжмаш” заказал автоматизированную проходную. Дисциплина на заводе падала, вахтеры у многих были “свои”, проходной двор, а не “почтовый ящик”. Антиобщественный, как его называл Женичка, транспорт работал все хуже. Скользящий график для предприятий, казалось, решал проблему, но ввести его никак не могли, люди давились в переполненных автобусах и троллейбусах.

Считывающие устройства на проходных должны были быть связаны с ВЦ. Дилетант разрабатывал “железо”. Он вычертил пластмассовый пропуск со скрытым кодированием, нарисовал приемное устройство для него – небольшой двухсторонний пульт с качающейся запорной рамкой и табло.

Листы были разложены у Романовского; дискуссия об учете времени и дисциплине быстро достигла пика. – Табельщицы не нужны! – утверждал наш прогрессист. – Цех не отдаст единицу! Это святое! (Прямо как в полку.) – Параллельная отчетность! – Мы найдем ей применение! – Нужен хотя бы один безработный за воротами! – Вот это правильно!

Вот тут Романовский разглядел табло. На одном горела надпись “Стойте”, на другом наш системщик разместил текст “Иди ты!”. Начальник ВЦ расхохотался: – Я вижу, что проект глубоко проработан. Здесь схвачена самая суть. Давайте бумаги на подпись.

(Три проходные были смонтированы. ВЦ выдавало табель, но рабочие ухитрились обманывать автоматику – встраивали ложные метки, заделывали перфорации; вместо опозданий или раннего ухода фиксировался сбой системы. Наш народ непобедим – таков был реалистический вывод автора и заказчика.)

Участок все чаще оказывался в простое, заработки падали, но Смородин по-прежнему и в ус не дул, свою деятельность ограничивал “закрыванием” нарядов и отчетами в Питер.

Брожение в массах тоже росло, и люди просили почему-то именно Дилетанта поговорить с начальником. – Вступать буду, – в ответ на его осторожное начало Валера продемонстрировал Женичке бумаги, – смотри, какие характеристики, рекомендации. Стану ЧП (членом партии), войду в номенклатуру, – его волоокие зрачки блестели. – Валерий, ты неплохо пожил, давай, принимайся… – Главное, в Питере у меня репутация! – Эти писули тебе дороже, чем мнения людей, которые уже три года работают на тебя? Они бы тебе ничего не подписали. – Пока у тебя с Луковой роман крутился, ты помалкивал, – съязвил Смородин. – А как она ушла, я стал плох? – А ты что, к моей жене пойдешь с докладом? Или анонимно информировать собрался? – Ну, это ты брось. – Ты-то должен знать, что я меньше других страдаю. У меня свои заказчики. Я и статьи пишу, и рисую, и преподаю. Люди ко мне идут, потому что председатель профкома у тебя в кармане. – Ты меня предаешь. – Я тебе клятв не давал. Я тебе не раз говорил... Это ты предаешь наше дело.

Бывая в Ленинграде, Женичка заговаривал о Смородине с начальником СМУ, главным инженером. Те вежливо удивлялись, поднимали документы: – Ну, вроде у вас все в порядке, показатели хорошие, – но обещали разобраться. И все оставалось по-прежнему, участок далеко, Смородин худо-бедно справляется, а ропот к делу не подошьешь.

Наш герой отправился к Сохатому: что за риск, он делает все открыто. Тимо согласился, что проблема есть, но он не при чем (так уж; кто придет вместо Смородина, и будет ли он ему платить, вот в чем вопрос, запоздало сообразил Женичка). По крайней мере Тимо обещал сохранить нейтралитет, и это было очень уместно с его стороны. Очередной его эскперимент: а что будет дальше? Оставался единственный путь – коллективное письмо. Но надо было написать его так, чтобы “хозрасчетая” система не могла отмахнуться от народного мнения так же, как Перхин. – Валерий, твой прием в партию может не состояться, – предупредил Смородина наш интриган. – Видали мы эти письма, их место в корзине, – улыбнулся начальник.

Тогда Женичка составил короткую, но убедительную, с цифрами, бумагу. Подписались почти все, “телега” ушла в Ленинград. Каково же было всеобщее удивление, когда в город на парах примчался разгневанный “главный” – высокий, волевой мужик. Начались жестокие одиночные допросы: действительно ли все так, почему подписал… Выходя из кабинета, люди шли к нашему Стукачевичу. Все держались прилично – и инженеры, и рабочие. После недельного следствия, последним, вызывали Женичку.

– Отдельные факты подтверждаются, – заявил главный, – и все-таки эта история выставляет наше управление в крайне невыгодном свете. – Смородин давно выродился в болтуна, я вас не раз предупреждал. Главное отрицать невозможно – участок по полмесяца погашает долги. Мы ждали достаточно долго. – Народ вытерпит еще и не то. Смородин создал участок от нуля, и мы готовы ему простить некоторые недостатки. – Некоторые! Он бездельничал годами, перспективой не занимался! Создавали участок все. Все искали и осваивали объемы, а он милостиво принимал их в план. Нам пишут рекламации, качество монтажа падает… – Что это вы беретесь все оценивать?! – А вы это собираетесь всем запретить?.. Повторяю, я и не рад, но люди ко мне идут. Ради кого вы тащите бездельника? – Выбирайте выражения! – И вы тут неделю сидите, давите на людей, на отказ от подписи, зачинщика ищите! Вы поездите по объектам, послушайте заказчиков!

“Главный” оторопел от наглости Дилетанта: – И поеду! Я все выясню! – Наконец-то. – Один вопрос: письмо отправлено в три адреса, как вы отправили копии? – Как обычно, бросил в ящик. – Не заказным? – А зачем? Здесь все рядом. – Да? Я вас попрошу: в следующий раз такие письма посылать с уведомлением о вручении (эту фразу он произнес с крайней озлобленностью). – Вы уверены, что будет следующий раз?

Как и мыслилось, идти в обком, выяснять судьбу письма “главный” побоялся. А от заказчиков он вернулся с иным настроением. Созвали собрание. – Люди болеют за дело, за репутацию фирмы, – возвестил главный, – можно даже сказать, что такое обращение в СМУ было необходимо. Единственное, что смущало – это копии в обком и Народный контроль. Я пришел к выводу, что Е. С. – не тот человек, который будет втягивать в наши разбирательства инстанции. (Он произнес это с явным уважением и облегчением: никто «оттуда» на горизонте так и не возник. Дилетант сидел с непроницаемым видом.) Мой приезд оказался своевременным. Мы сделаем оргвыводы, а также подыщем участку дополнительные объемы.

– Что, добился своего? – Смородин исходил желчью. – Я ведь не смогу, как ты, старшим инженером работать. Уходить придется. – Валерий, дело не в том, что за тебя Сохатых думал. Ты бы давно понял, что никакой ты не руководитель. Как и я, например. Утешься тем, что это редкий случай, когда подчиненные достали начальника. И, главное, как это сделано. Я получил эстетическое удовлетворение. Надо знать возможности системы и их использовать. – Ну, хорошо, хорошо. Пока я начальник участка, иди паяй платы (“Сигнала”). Там работы надолго-о-о хватит. – Я еще ни от какой работы не бегал.

От плат отказывались все, кто как мог, работа была очень нудной. Но кое-что уже было сделано. Дилетант впаял недостающие элементы, оставалось связать выходы схемы двадцатью проводниками с контактной гребенкой, которая именуется в народе “папой”.

 Более нудное дело трудно было представить – приходилось каждый раз смотреть схему, постоянно себя контролировать. Но, где-то на третьей плате, наш Монтажевич обнаружил, что запомнил обозначения контактов и все связи наизусть, а движения приобрели необходимый лаконизм.

В комнате никого не было – еще заставят помогать. Никто и не мешал. Если в первый день удалось сделать четыре платы, то второй – семь, на третий – двенадцать. Пришла секреташа, присмотрелась: – Как у вас ловко получается. – Затем по очереди стали появляться инженеры, наладчики. Молча постояв, уходили.

К концу третьего дня явился Смородин: – …Ну, ты артист. Это все готовое? – До двадцати плат могу сделать в день. Как будешь платить, Валерий? Деньги ведь по машине давно съедены. – Я думал – два-три человека будут месяц сидеть. А ты к концу недели справишься. – Я-то справлюсь. И ты постарайся. – Не знаю, как получится…

Все-таки обидел, да черт с ним. Басина придумала схему для полуавтоматической проверки плат. Вскоре машина стояла полностью укомплектованной. После отладки она (через переходное устройство) стала выдавать перфоленту с контрольными данными.

Она была несколько больше “Сохатого” варианта, но компактнее релейного прототипа, и стоила гораздо дешевле. Оставалось сдать ее заказчику. Съездить к нему вызвался Дилетант. Леонова была права: деньги давно были списаны, “главный”, заработав репутацию прогрессиста, уже перевелся в главк, все остальные были либо в полном неведении, либо вспоминали проект, как страшный сон и носились в обычном рваном ритме  по отделам и цехам. Директор ничего не хотел больше слышать.

– Ну, когда приступаем к монтажу? – обступили Дилетанта инженеры участка. – …Ребята, мы сделаем большое дело, если освободим заказчика от этой химеры, – решился Женичка. – Ты что, старичок, в себе ли? – ласково спросил Черныш. – И в твердой памяти. Иваницкому теперь вся эта бодяга по хрену. Денег на сети и пульты не дадут. Значит, машина будет в лучшем случае стоять где-то под замком, пылиться. Но, скорее всего, ее просто раскурочат. И спишут. – И что ты предлагаешь? – спросила Басина. – Никто ее искать не будет. Пусть еще постоит у нас, целее будет. Но лучше найти действительно нуждающегося в ней заказчика. И еще раз продать. – И на этом меня добить, – прозрел Валерий. – Да нет, я уйду раньше. Это тебе мой подарок. Поправишь экономические показатели, людям заплатишь по-человечески. И меня не обидишь. – Ну ладно, мудрец, спасибо за заботу. Раз ты такой умный, и пока не ушел, лети в С-к, к Поповскому. Нам Питер заказ подкинул, ты же этого добивался. “Сигнал” с сетями на “Нордмаше”. Бригада Туранова уже там. На тебя получен допуск. Двадцать дней для начала хватит.

Все были смущены – боролись-то за объемы в своем крае. Пахло откровенной расправой, но формально все было правильно. И все молчали. – Ты что, думаешь я с монтажом не справлюсь? – разозлился Женичка. – Забыл, как я выручал тебя? – Да нет, не забыл. Работать ты умеешь, пьешь мало. Объект ответственный. Потому и посылаю.

Допуск второй категории на Дилетанта был получен. КГБ, видимо, не имел формальных поводов запрещать ему работу в страшно секретном предприятии. Кроме этой бумаги нужно было иметь еще три других, без которых людей из автобуса высаживали еще в пригороде. Вместе с нашим героем летели на подкрепление инженер и двое монтажников.

Довольно большой город неподалеку от А-ка, состоял из “деревянной” части, возникшей в 30 – 40-х годах, и более поздней, кирпичной. Последний барак “зэковского” периода пожарные сожгли, дождавшись приезда нашего монтажера. Центральная площадь была выделена зданиями с угловыми башнями, все остальное было довольно скучным, хотя и солидным. Появились и панельные микрорайоны.

Остро нехватало деревьев – они не росли на рефулированном грунте – намытой земснарядами на болотах песчанной платформе. Было мало магазинов, кинотеатров. В центре, по прихоти директора завода, были прекрасные кондитерские, здесь, как ни удивительно, работали “эспрессо”. Соскучившийся по хорошему кофе (в Р. можно было с трудом достать килограмм-другой обесцвеченных, тусклых зерен), Женичка налегал на напиток, не брезгуя свежайшими эклерами. В столовых были мясные блюда, порции были полновесными. Так можно ездить…

В городе жила сестра Епифанова, муж которой работал начальником главного сборочного цеха. Но чтобы не осложнять им жизнь, Женичка не стал обнаруживать своего присутствия. Хотя секретность была относительная, для своих: как поговаривали, недавно “Голос Америки” поздравил завод с выпуском пятидесятой атомной подводной лодки. Не было секретом и то, что на стапелях десятый год достраивалась лодка с титановым корпусом. По слухам, он уже стоила миллиард долларов и получила прозвище “золотая рыбка”

Получив пропуск на завод, Дилетант первым делом обследовал нужный цех, затем проехался на автобусе, который курсировал по бесконечной территории, где, по слухам, работало пятьдесят тысяч человек. Цеха были спроектированные явно талантливым архитектором – как впоследствии выяснилось, это были братья Веснины. Кое-где стояли цилиндрические секции субмарин высотой в три-четыре этажа.

Затем Женичка вышел к причалам. Злые холодные волны бились об огромные черные туши подлодок. Они давали нашему экскурсанту более или менее ясное представление о том, чего стоила Союзу гонка вооружений. Он был ошеломлен.

К этому впечатлению можно было прибавить и другое, не менее сильное: утром из гостинниц выползали мрачные тучи подполковников и полковников – все они были в черных флотских шинелях, фуражках и шапках. Начальники и главные специалисты КБ – занимающиеся вычислительными комплексами и атомными реакторами, ракетами и ходовой частью. Было удивительно, что на производство бройлеров, яиц и молока (которые еще были в магазинах) деньги в стране все еще оставались.

Командировку бригада начинала с “генеральной” пьянки, подключались и те, кто уезжал, и кто оставался работать дальше. От славной традиции отказаться было трудно. “Мероприятие” требовало нередко двух дней, после чего некоторые переходили на “трехразовое питание” (три раза в неделю). Новичку было легче – он решительно уходил после первых трехсот грамм, увещевания на него не действовали.

Поповский, который просидел на заводе с бригадой два месяца, был зол: проект, по которому они работали, был сугубо поверхностным, все приходилось уточнять на месте. – А что ты хочешь? – взорвался Дилетант. – Смородину нужно было сорвать побольше и побыстрее, думать было некогда. И тебе с тех денег платили.

Николай потупился. – И как пульты ставить не знаем, – признался он, – иногда по две, три штуки на одну трубостойку. Вот смотри, как изгибаем. – Ну, ты эстет. Зачем эти сложности? Вари консоль под прямым углом, легче и красивее… А развлекаетесь как? – На танцы хожу, в дом культуры. – И как туземные девочки? – Да ты что, тут в цехе проблема такая вылезла, с сетями. Пока не решим, никаких баб.

В одном из огромных механических цехов ставили релейные шкафы в диспечерской, пульты, тянули сети для них, подключали к аппаратуре. Станочный парк был приличным, многие фрезерные станки имели программное управление. Работницы (их было подавляющее большинство) вместе с полярной надбавкой получали очень хорошие деньги. Они были одеты не без кокетства, на ногах модельные сапожки (пусть не первой свежести).

Дисциплина была строгой, и здесь, возможно, контрольно-диспечерская система могла дать эффект. Впрочем, станочницы успевали и пообщаться между собой, и пригласить приезжих мужчин в гости, и на вечер отдыха, обещали познакомить с красивой дочерью. Нет, здесь действительно было довольно мило.

Проблема, о которой говорил Поповский, требовала срочного решения: было необходимо срастить бесчисленное количество многожильных кабелей. Собрались на совет, в голову ничего не приходило.

– Если паять, – сказал Туранов, бригадир, – всех надо посадить на три месяца. Съедим все деньги по договору. Что будем делать, Е. С.? – Женя, иди к начальству, – сказал Николай, – я уже не в состоянии. – Так идти нужно с предложением, – промямлил Дилетант, – “Минск” (ЭВМ), например, делают на скрутках, а телефонисты используют обжимные гильзы. – Ну, короче, проси денег, как хочешь.

– Никаких гильз у меня нет, – отрезал насупившись, Гармаш, громоздкий, как шкаф, низколобый начальник отдела диспетчерских систем, – паяйте, только без кислоты. – Это ж каждую жилу шкуркой зачищать, иначе канифоль их не возьмет, Павло Васильевич. Это ж сколько работы? – А я причем? Договор подписали? – Да кто знал? – Будете вола крутить – засудим. Вы кто? А мы кто? Просекаете? – Послушайте, – начал припоминать наш организатор, – я в журнале “Техника – молодежи” читал о сварке в домашних условиях. – Нашли, что читать, – хмыкнул Гармаш. – Так вот, берется латор, к одному выводу подключается угольный электрод, к другому – свариваемае детали… Давайте попробуем. Что мы теряем?

Гармаш начал обзванивать лаборатории, склады. – Латоры – таторы… Может, чего попроще? – И у вас дефицит, надо же.. Ладно, просите 12-вольтовые трансформаторы. Авось мощности хватит, – предположил Женичка, – еще электроды, “крокодилы” (зажимные контакты), защитные очки, рукавицы.

Вскоре и то, и другое, и третье было получено. Подключение было сделано моментально и, о, счастье, маленькая дуга весело засверкала на скрученных медных жилах. Зачищать ничего не было нужно, никаких присадок не требовалось. – Ну, красотища (тоже эстетика?), – Туранов только качал головой. Монтажники тут же взялись за работу.

Соединение выполнялось за две-три секунды. Не нужны были даже защитные очки, рукавицы. Оборудование легко переносилось в любой уголок цеха. – Все, вы свою командировку окупили, – сказал Туранов, – на свободу с чистой совестью. – Да нет, Толя, я остаюсь. Что ездить взад-вперед. Тем более, что с женой снова разругался. – А-а, это уважительная причина. Рацпредложение-то оформите. Должны быть неплохие деньги.

Работа понеслась, кабели только успевали прокладывать, процентовки – подписывать. Три недели пролетели как один день, даже на танцы особо не тянуло. Смородин и здесь ухитрился промолчать – ни слова не сказал о спасенном договоре. Но рацпредложение подписал без звука.

– Расскажи Сохатому, он у себя будет использовать, – высказался он вместо поощрения. – А предложение оформит? – невинно поинтересовался Дилетант. – Это как повезет. Есть еще делишки для тебя. – Неужто нашел? – Сами пришли, слух идет.

МВД заказало интерьер и оборудование зала дежурного по министерству. На мнемосхему должна была выводиться оперативная обстановка, пульт должен был быть и преставительным, и удобным для работы.

В пульт надо было встроить два авиционных магнитофона для записи поступающих сообщений, в столешницы, единым блоком – допотопный коммутатор, телефонные трубки, громкую связь, что-то еще по мелочи.

– Всю апаратуру “разоблачаем” до несущих конструкций, – провозгласил Женичка, набросав компоновку. – Да зачем, – привычно выступил Смородин, – все спрячем внутри. – Совесть инженера что требует, Валера? Ничего лишнего. – Да ты наше дело с искусством путаешь. – И это дело – искусство. Даже если никто не увидит, даже если не будет лишних габаритов… Полчаса работы, что мы торгуемся? Хорошо, я сам сделаю. А в тумбу кросс спрячем.

 Пульт получился компактным и нарядным. Он хорошо сочетался с прозрачной мнемосхемой, панелями отделки зала, “красным углом” (знамя, “доска почета”, награды министерства и т. п. ). Дилетанту приходилось самому слесарить, подгонять все по месту. Оказалось, что такая “дежурка” – одна из первых в России. Все смонтировали на месте, отладили связь, запись. Министр был доволен чрезвычайно.

Вдруг поступила жалоба – на пульте неудобно работать. Туда и примчался наш перепуганный Дизайнер. Объяснение было простое – майор сидел развалясь, в низеньком кресле-раковине для отдыха. Естественно, что руки его не доставали до всех органов управления, но зато висели до полу. Плохо были видны и глазки сигнализации. Зрелище было комическое. Милиция, дело известное.

– Вы бы еще здесь пуфик поставили, и трельяж, – переведя дух, желчно посоветовал майору-связисту Женичка, – или столик, бар, туда же. – Вы мне не иронизируйте, – насупился полковник, замминистра. – А что, нужно объяснять? Нужно рабочее кресло с регулируемыми параметрами. – Да где мы его возьмем? – Вы же сила, ищите. В природе оно есть. Попросите на “Тяжмаше”, в порядке шефства. Корявое, но все лучше, чем ваш “бержер”… Я беру обычный канцелярский стул, – продемонстрировал Дилетант, – и, видите, все оказывается под рукой. – Да?.. Ну, ладно, мы сделаем такую вот такую подставку под кресло (полковник показал рукой). – Ну что вы, ей-богу… Ну какой это ансамбль? – Чего? – Только смотрите, чтобы человек не свалился с нее вместе с креслом. Еще и травмируется…



Наступила зима, Смородину все еще искали замену. Находилось все меньше желающих покупать АСУшные услуги. Реформа в министерстве (да была ли она?) выдыхалась на глазах. Снова пришлось ехать в С-к (благо скандалы дома не кончались, Женичка даже стал подозревать Ирину) – ставить пульты на стойки, подключать их.

В городе заметны были перемены к худшему. Станочницы выглядели не столь щеголевато, мясные блюда подавали теперь только в цеховых столовых (был стимул приходить на работу), меню было нищим. В центре города кофе появлялся эпизодически, эклеры стали редкостью.

Вернувшись, Женичка встретился с Мейлахом: деньги на внедрение системы автоматизированных расчетов по “дереву” нашли. Дилетант возился с договором, сметами, когда из С-а пришла жуткая весть: в ночную смену, при работе на подкрановых путях насмерть раздавило инженера Панова.

– Женя, давай, лети, – обычно смуглый Смородин был бледен, как полотно. – Мне не выдержать, сердце…

Как оказалось, на “Нордмаше” была своя прокуратура, но почему-то не было видно адвоката. К счастью, журналы по технике безопасности успели заполнить, роспись Панова за инструктаж имелась.

Вместе с Турановым явились в один из бесчисленных кабинетов. Прокурор и следователь – молодые рослые парни – сразу взяли Анатолия в оборот: – Вы ответственный за проведение работ, вина полностью ваша. – Простите, но по показаниям бригады, ваш крановщик слишком разогнался, – влез Женичка. – Панов не принял мер, наши свидетели подтверждают, – стоял на своем следователь. – Ваши люди по понятным причинам сговорились. – На то и мы, чтобы установить истину.

– Да заводскую статистику они берегут, Толя. (Они вышли за проходную. Туранов не знал, куда себя деть.) – Кричали ведь – и ему, и крановщику. Все грохочет… Что за работа на высоте без радиосвязи… Сами могли бы сделать переговорники. Нет, все некогда. И он тоже, как не видел. Мог ведь вскочить на мост… С женой разошелся, третью неделю переживал… (Сердце Женички дрогнуло.) Знающий ведь мужик был.

Вскоре Туранова вызвали снова. – Смертный случай, тут без крайнего никак. Предлагают взять вину на себя, – сообщил он, вернувшись, – обещают по минимуму. Уж очень уговаривают… Да и человек погиб. Я хоть как буду чувствовать себя виноватым. – Смотри сам. Но я тебя понимаю. – Обещают самолетом гроб отправить… Это важнее.

Суд был закрытым, правда, срок дали божеский – год условно, с удержанием части заработка. Бригаду отозвали ради общего собрания. Смородин оправился, разговаривал жестко: позор для нашего участка, для СМУ, Минприбора. Люди слушали все это, потупившись.

Дилетант не выдержал: – Виноват ты, Валерий Николаевич. Туранов хороший электронщик, но ведь это совсем другой монтаж. Ставишь бригадиром человека, не имеющего даже среднего технического (образования). В то время как опытный инженер работает у него в подчинении, на высоте… Сам должен был ехать, организовывать, контролировать. Я, конечно, не суд, не прокурор, но… Мотаемся по Северу. Хотя у нас, в крае, в городе поискать … – Ты за себя говори, чего ты за всех! – побагровев, крикнул Смородин. – У нас тут что, пионерское собрание? Но могу и за себя. Я бы бригадиром не взялся, опыта нет. Слава богу, свои командировки оправдываю. Но договор с “Главстроем” лежит, сроки уходят, а меня – с глаз долой. После собрания звоню главному инженеру, снимаю с себя ответственность.

 На следующий день в Р. приехал новый начальник. По иронии судьбы он был полным тезкой Дилетанта и был владельцем столь же темного и курчавого волоса. Смородин вскоре уволился.

– Не хотите возглавить участок? – спросил тезка нашего интригана. – Зачем, Е. С., повторяться? Я пять лет назад дал себе зарок не связываться с руководством. Тем более, что реформы выдохлись. Да и жалобщика на это дело не поставят. – Это как жаловаться… Подумайте. – Остается монтаж-наладка, мне неинтересно. Участок передадут в какое-нибудь СМУ. – Жаль. Кроме Главстроя чем хотите заниматься? – Рационализацией.

Женичка развернул бурную деятельность, попытался провести еще одно предложение – держатель инструмента для монтажника. Идею подсказал Туранов, как бы благодаря за поддержку. Два мощных полосовых магнита крепились на “нагруднике”, а к магнитам – все, что может понадобиться для работы, например, на высоте – до сих пор все это привязывалось, рассовывалось в монтажную сумку, по карманам; держались и вынимались инструменты плохо, падали при каждом удобном (неудобном) случае.

По самым приблизительным подсчетам производительность труда должна была увеличиться на 4-5%. Даже по масштабам одного СМУ это была огромная цифра, ленинградское начальство милостиво кивнуло головой. Дилетант написал техническое задание, выяснил адрес разработчика магнитов и отправил туда бумаги.

Затем съездил во Псков, где это призводствоо находилось. Там тоже кивали головами: да, это могло бы найти широкое, на весь Союз, применение, конечно – на самых разных монтажных процессах. Да, можно подумать о сотрудничестве… И дело почти не двигалось. Правда, и наш рационализатор не особо торопился, благо “по пути” можно было зайти в Академию, встретиться с Астафеевым, заглянуть в музеи, на очередную эстетическую конференцию.

Древние, вросшие в землю, стены кремля, приземистых храмов создавали вокруг себя мощное силовое поле. Тысячелетнее время Пскова как будто поглощало немногочисленные современные здания. Женичка бродил по крепости, монастырям, залам Поганкиных палат. Кажется он что-то начал чувствовать в иконах, росписях…

Дизайнера в КБ не было, нанимать – пусть временно – они никого не хотели, похоже, что и зарабатывать им не было смысла. Тема никак не попадала в план… Она никому не была нужна!

…История упрямо учила Дилетанта. Она была не виновата в том, что он плохо усваивал ее уроки. В очередной приезд улыбчивый инженер выдал Дилетанту стандартные длинные магниты и посоветовал их укрепить “на чем-либо”. Наш изобретатель, озадаченный, “закрыл” договор и отправился в универмаг.

Он купил два хоккейных щитка, в мастерской КБ закрепил скобами по два магнита. Теперь на них можно было вешать молоток, плоскогубцы, бокорезы, узкогубцы, гаечные ключи, набор отверток, пакет с крепежом, можно было довесить что-то еще. Все держалось железно. Тесемки завязывались на шее и вокруг пояса.

Дилетант отвез все Ленинград, в СМУ. Предложение начисто отказалось рассматривать. – Мы тут подумали, – сообщил главный, – нам и так каждый год автоматом 6% добавляют. – Так вот, в обеспечение… – Это сверху получится. Ты, наверное, уходить собрался, раз такую свинью подкладываешь. Если хочешь, у себя на участке, как рацпредложение, это я оплачу. И в архив, побыстрее.

 Где он, главный ленинский завет – высокая производительность труда? Над невосприимчивостью, инертностью (инерционностью?) Системы можно было только устало посмеиваться. Сюда бы его, звериный оскал капитализма.



На конференции эстетиков царствовал Каганский – его школа уже становилась вполне назависимой от Москвы, и, пожалуй, выглядела более цельно, чем все столичные авторы в сумме. Открыв собрание, он ушел.

Женичка зарегистрировался как соискатель Академии, и ощутил почти открытое недоброжелательство собравшивхся. Да, разговоры подтверждались, его альма матер по-прежнему имела репутацию “серовника”. Впрочем, это трогало его мало – он знал, что конференцию поведет Зеленин. Лев Александрович, опубликоваший у себя в Горьком любопытную книжку о системе эстетических категорий, оказался высок ростом и матер, имел седую гриву волос, взгляд его внушал….

Улучив минуту, Дилетант написал записку: передавал привет от учителя и его просьбу – познакомиться с рукописью диссертации. Найдя автора глазами (Женичка сделал знак рукой), Зеленин протянул руку – и скоро белый том оказался у него. Отвлекаясь только для того, чтобы объявить очередного выступающего, Лев погрузился в текст.

Он читал его более двух часов. В конце дня ученики Астафеева познакомились поближе. – Вы знаете, я сохранил к Виктору Тимофеевичу самое лучшее отношение, – сказал Лев. – Уж на что я оригинальничал, но он совершенно не давил. То же самое, смотрю, и с вами. И связи у него сохранились, без них, мне было бы много труднее… Текст вполне диссертабелен. Конечно, традиция требует более развернутой исторической части. Ну и щедрость у вас излишняя. Надо бы что-то оставить на докторскую. – Да у меня идей хватит, – скромно заметиил наш соискатель. – Я еще подумаю над вашими подходами. Позвоните мне через пару месяцев.

Отношение собравшихся к Дилетанту заметно изменилось. Что касается содержания выступлений, то оно было вполнее обычным – частные аспекты второстепенных вопросов. Окрыленый, Женичка вернулся домой, а затем срочно переписал и отослал Зеленину две статьи.

 Вскоре метр прислал отзыв доцента кафедры, одобрявшего основные идеи, но требовавшего решительно развить исторический раздел. Были и другие советы, они заметно изменяли направленность текста. Все это продиктовано желанием сделать диссертацию проходной, сообщал в сопроводительном письме Зеленин.

Ну вот, устроился, подумал Женичка. Да еще ездить в Горький придется, не ближний свет. Оно мне нужно? Нужна ли мне такая проходимость? Он написал новому шефу письмо, попытался свести изменения к минимуму. Ответа от него долго не было.

 – У него крупные неприятности, – сообщил по телефону Астафеев, – он ввязался в защиту каких-то диссидентов. – “Бульдозерная выставка”? – Нет, местные. Не мог остаться в стороне. Не тревожьте его пока.

Не было смысла тревожить и Карпиченко – он лаконично сообщал о новом переносе сроков. Да и участие в примитивном сборничке становилось малопривлекательным. Не лучше «обстояло» и у Снежаны, настроение ее было совсем безнадежным. Рукодитель работы никак не мог найти время, чтобы заняться ее диссертацией. Кругом полный абзац…

Что ему планировать? Куда податься? Вернуться на завод? Скучно… Идти преподавать в училище? Но где там найдут “часы”? Чем бы еще заняться? …Вот, вспомнил Женичка, есть дело, давно собирался. Он написал письмо на рижский завод, производивший дезинсектали – теперь уже в аэрозольной упаковке.

Эта “химия” стала дороже, но эффективности не прибавилось ничуть. У себя дома, в Питере, у друзей, в Архангельске, Женичка видел безнадежную борьбу с паразитами, которые кочевали из квартиры в квартиру совершенно свободно – благодаря многочисленным щелям между перегородками сборных домов.

В письме он просил не загрязнять атмосферу фреоном без пользы, а обратиться к английскому опыту, перейти на изготовление приманки-отравы… Ответа он не ожидал. К его удивлению пришло письмо от главного инженера завода. Сообщалось, что комбинат выполняет установленные ему планы на столько-то %, что он борется за звание предприятия коммунистического труда (“кому–нести–чего–куда”, переформулировали в народе), за “знак качества” (опять же, “какачества”); автору была высказана благодарность за внимание. Сообщалось также, что программа предприятия определяется Главком.

Время было. Дилетант, вызнав адрес, написал в Ригу, в Минхимпром республики. Как ни странно, ему ответили. Ему сообщалось, что главку вручено переходящее Красное знамя, перечислялось, сколько работает на заводах передовиков, орденоносцев, как организовано соцсоревнование. Затем доводилось, что разработка новых средств возложена на отраслевой ЦНИИ (Центральный научно-исслеледовательский институт), находящийся там-то.

На выставках было по-прежнему глухо, уровень их продолжал падать… от нечего делать Дилетант продожал писать. Начальница отдела из ЦНИИ сообщила ему, что пьют кровь клопиные самки, а не самцы (кому же еще?), что стимулом для них является тепло человеческого тела. Сразу стало легко и приятно… Далее страница была занята комплиментами дезинсектали. И ни слова о приманке-отраве.

Здесь у нашего писателя возник спортивный азарт. Женичка направил бумагу теперь в Минхимпром СССР, прося руководствоваться не валовыми показателями, а необходимостью беречь здоровье населения; он доверительно сообщал, что если невозможно самим разработать новые приемы борьбы, то можно купить лицензии на эффективные заграничные препараты, вряд ли это будет слишком дорого.

И здесь нашелся вежливый респодент, который сообщил ему, что производство дезинсекталя налажено на предприятиях различных главков министерства, что потребность населения в препарате полностью удовлетворяется, увеличивается выпуск дополнительной продукции, что планы перевыполняются… И ни слова об освоении зарубежой тактики. Стало еще любопытнее.

Адрес отдела химической промышленности ЦК КПСС узнать было непросто, но с помощью дяди Ефима вполне возможно. Вслед за извинениями за беспокойство, которое, возможно, касается мелкой темы, наш испытатель изливал страстную мольбу. Он утверждал, что паразиты окупировали крупные города, что бесконечная борьба с ними с помощью имеющихся неэффективных средств унижает народ. Он нажимал на то, что от аэрозолей особенно страдают дети. Что фреон разрушает озон. Что вал не может служить измерителем эффективности работы главков, что негоже строить коммунизм, постоянно поминая пьесу Маяковского, что можно купить лицензии на приманки-отравы, что, возможно, есть другие щадящие людей приемы борьбы с клопами (и тараканами), что его обращения к исполнителям остались, по существу, без ответа (они прилагались)…

Письмо было опущено знакомым, по специальному поручению, в почтовый ящик в Москве. Женичка не питал особых надежд на ответ. Каково же было его изумление, когда через два месяца пришел толстый пакет. Какой-то инстуктор отдела благодарил его за обращение, сообщал, что его предложения были направлены в НИИ бытовой химии, ответ прилагается.

В многостраничном, довольно подобострастном приложении главный инженер НИИ сообщала… Что кровь пьют исключительно женские особи (эта, постоянно встречающаяся родовая черта, видимо, должна была сделать мировоззрение Женички более цельным, примирить с лучшей половиной человечества), что институт разрабатывает более эффективные аэрозоли, что их выпуск доведен до уровня в столько-то кг на душу населения, планируется увеличить…

В душе Дилетанта шевельнулось желание отписать персонально инструктору письмо: вы бы хоть сопоставили то, что я писал, и то, что мне ответили. Но поражение искателя истины стало фактом истории... Впрочем, отрицательный результат эксперимента был в своем роде положительным. Было очевидно, что отраслевые отделы ЦК живут интересами министерств, что мнение народа, его здоровье их ничуть не интересует.

Кто-то вбивал деньги в ничего не дающие “Сигналы”, кто-то – в дизенсикталь, который не решал проблем… Кто-то занимался наукой.



От Зеленина вестей не было.

– Я слышала, вы эстетикой занимаетесь? – спросила Женичку Вишневецкая, хирург, с которой он познакомился во время лежания в больнице. – Да, а что? – Да у меня муж приезжает, Безмодин, может слышали? – Читал его статью в “Философских вопросах”. – Он в Ташкенте преподает, докторскую пишет по технической эстетике. – А как вы живете, простите? Он там, вы здесь? – Да вот так. Инвалидность по пятому пункту, ближе кафедры не нашлось. За семестр все прочитает, потом полгода здесь живет, работает. Приходите в среду, потолкуйте.

Иосиф Захарович оказался мужичком лет пятидесяти пяти, среднего роста с внешностью плохо скрывающего свою сущность злодея из советского фильма – с зализанными волосами, один глаз его был подозрительно прищурен. Опытной рукою он полистал том, где-то вчитался, задал несколько вопросов, заглянул в заключение.

– Диссертабельно, щедро, – сказал он, – вы навели меня на несколько плодотворных мыслей. Позвольте за это подарить вам монографию (он надписал аккуратный томик). …Зеленин, говорите? Да, это интересный теоретик. Но далековато, согласен… Как и я. И я не тот, кто продавит вас в ряды. И докторскую мне надо разворачивать в сторону диалектического материализма. Техническая эстетика уже не проходит… Я к тому, что не надо далеко искать. К вам в Р. переехала Альбина Степановна Колчанова. – Знаю! “На цвет, на вкус ”, превосходная книга! – Чего же боле? Я замолвлю ей слово. Нужны же ей готовые аспиранты.

На все почти готовый кандидат перехватил Колчанову в теоретическом корпусе медицинского факультета. Она оказалась невысокой, полной женщиной с простым круглым лицом.

– Посмотреть несложно, – сказала она, принимая текст, – вот дальше что? – Докторскую писать будете? – намекнул он ей. – Уже и не знаю. Такие нагрузки мне в Ульяновске не снились. Там мы изредка приходили на собрание и занимались своими делами. А тут партийная обязаловка. Собирают часто и все на полном серьезе. Накачивают. Когда заниматься наукой, неизвестно. – Извините, тут еще я … – Не берите, пожалуйста, на свой счет. Это мне нисколько не трудно, даже интересно…

Через три недели они встретились в тесном кабинетике. – Вы знаете, я долго думала, может ли быть такая постановка проблемы – “Эстетика и эстетическое”. Объять необъятное. А затем поняла – дело в союзе, “и”! – Да, проблемы этой науки надо решать только одновременно. – Вы нашли какой-то верный срез, уровень поиска, не уходя на большую глубину и охватывая несколько показательных практик. Мне надо еще привыкнуть к этому решению, но, думаю, здесь все верно… Я попыталась выяснить перспективу для вас. Ее пока нет. Я напишу вам рецензию, а вы идите в университет, к Каганскому. – Так тут же никаких касаний к нему нет, – растерялся наш кандидат в кандидаты, – совсем даже наоборот. – Он широкий ученый, поймет.

Все-таки ему было неловко. Может быть, попробовать в Москву? Он позвонил на кафедру Овсянкину. – Если Колчанова дает рекомендацию, то это реально, – сказала ему некая доцентша, – верю, что у вас есть ценные идеи. – А то, что я закрываю ключевые проблемы, не опасно? – А вам не жалко оставлять нас без куска хлеба? – Ну, вы можете разрабатывать мою эстетику. – С юмором у вас все в порядке, значит… Павел Петрович предпочитает аспирантов из провинции, но он очень занят. К тому же на соискателей отводится очень маленькая норма. Стало быть, вы должны заинтересовать его не только идеями. – Я понимаю.

Дари ему идеи и плати за это… В очередной командировке, перед пересадкой, он заставил себя зайти в Ленинградский университет. Женичка долго маячил в коридоре, поджидая завкафедрой. Наконец к нему подошел Сильвестров, автор недавно вышедшей книги о первобытном искусстве: – Лицо у вас знакомое, давно тут ходите… – На конференции виделись, я у Зеленина хотел защищаться. – А-а, да-да… Слышал, у него неприятности. Дела стоят? – Теперь жду вашего шефа. – …Знаете, он все равно отправит вас ко мне. Будем экономить время. У вас готовый текст? Давайте, я посмотрю. Рекомендации есть? – Да. Колчановой. – О-о. Прекрасно. Позвоните мне через две недели.

Чтецом Сильвестров оказался внимательным и первым заметил те слабости, о которых знал только автор. – Но это не принципиально, – сказал он, – для диссертации достаточно первой главы. – Помилуйте, мне уже тридцать семь. Защищаться, так по большому. – Зачем рисковать? Усильте исторический ракурс. – Современный опыт ничем не хуже, его надо осмысливать. – И как вы это сделаете? – Я работаю по системам управления, в конкретной экономике, в дизайне, искусствоведении, могу судить… – О-о… Вам впору мною руководить. И все-таки подумайте, защищаться вы будете у нас. Что у вас с публикациями? – Через Академию я так и не смог ничего пробить. Но год назад я выступал у нас, в Р., на конференции министерства образования. И вот выходит сборник, а в нем, вы будете смеяться, моя концепция полиэстетического воспитания. В том смысле, что все предметники школы должны научиться пользоваться эстетическим инструментарием. – Это очень интересно, пришлите мне. И готовьте кандидатские минимумы, надо бы сдать все за год. Когда появится возможность публиковаться у нас, я вас извещу.

Опять эта головная боль. Ну как ему поднять эти минимумы-максимумы. Нет, чтобы за совокупность блестящих идей…

Но, очевидно, что давно пора пересаживаться в культуру. Он уже стал постоянным “выступальщиком” на обсуждениях. Он постоянно публиковал не лишенные яда статьи, он добился того, что кое-то в обкоме и ниже решительно его невзлюбил. И кто-то, как можно было понять, решил, что такая желчная фигура, как он, нужна.

В пандан тем, кто его сторонился, Женичка принес на выставком несколько своих рекламных изданий и товарных знаков. – А что, неплохо, – задумчиво сказал Фолке, рассматривая листы, – это я тебе как «мухинец» говорю. К тому же графического дизайна у нас еще не было.

К удивлению нашего героя выставком все принял, и работам Дилетанта был отведен стенд. Больше того, на обсуждении о его вещах говорили как о радующем явлении. Рисовать-то он будет; вот бы пробиться в журналы, с текстом помонументальнее…

Надо было только отрешиться от остаточной застенчивости, надо было перейти от газетных трех-четырех страничек к проблемной статье. Ну что пишут коллеги? Оценки, если есть – робкие, мысли – осторожные. А журналисты? Вообще не о чем говорить…

Благо в крае издавался свой литературно-художественный журнал “Арктика ”. Благо здесь теперь работал Патронов, ставший профессиональным литератором. Дилетант с трепетом вступил в священные чертоги: редакция размещалась в низеньких комнатах цокольного этажа типовой пятиэтажки, глядевшей на озеро.

– Виктор, помнишь, ты советовал мне писать? – Долго собирался… Созрел? Что-то есть? – Да вот хотел сделать большую статью о портрете. В наших журналах место дают скупо. – В портрете и вправду, много интересного. Почему бы нет? Давай. До одного авторского листа. – Правда? Даже страшно. А возьмете? – Это уж как напишешь. Гарантий в нашем деле никаких.

Объем казался Дилетанту огромным. Рисковать? Вдруг не примут? Но и отступать было некуда. Ладно, в случае чего спишем в плановые убытки. Мало он упирался за других? Он раздобыл у знакомых портативную пишущую машинку, стал набрасывать фрагменты статьи. Как их выстроить? В чем причины расцвета жанра? В чем причины его уже очевидно начавшегося упадка?

Две недели Женичка присутствовал на работе номинально. Он звонил, сообщал, что находится в таком-то тресте (главке, СМУ и т. п.). На самом деле он сидел дома и судорожно строчил и стучал. Вскоре стопка листов ласкала руки.

Разговор шел о работах живописцев, графиков, скульпторов. Такого подхода он не мог припомнить. Ужели везде одни тенденции? Да, так и получалось. Есть, значит, какие-то общие для всех видов искусств законы. Надо попробовать их сформулировать. Так, прозрачненько…

Авторский лист! Это так звучало! Он отнес Виктору свой, полный скрытых надеж, труд. Через две недели тот его пригласил. Для начала он удовлетворенно похмыкал: – Ну, что же, для первого раза совсем неплохо. Размышляешь все вроде по делу, без болтовни, заинтересованно. Правка небольшая…. Дам Ивану почитать.

Следом читал статью заведующий отделом критики Роговцев. Через месяц он принял Дилетанта: – Лучше всего читается там, где вы говорите о ваших, специальных вещах. Буду рекомендовать в печать.

Если Женичка и не летал, то только потому, что боялся столкнуться с самолетами ПВО. Все! В искусство! В искусство! Ну, а эстетика – так, по мере возможности… “Летное” настроение сменялось неуверенностью, даже страхом. На нем же семья, дети, он столько раз терпел поражения. Но, с другой стороны, ведь судьба столько раз шла ему навстречу. Что ей стоит еще раз?

И судьба пришла в виде Людмилы Худяковой. Изредка ее встречая, Женичка видел, что она все прибавляет в весе, округляется повсеместно, узнавал, что она училась на искусствоведческом, затем перевелась на художественно-графическое отделение герценовского, что стала директором школы искусств.

Теперь оказалось, что ее тщанием цокольный этаж одного из жилых домов перепланировали под эту самую школу, резко расширяется набор учеников, вводится ставка завуча. И она видит его в этой роли.

– Давай, давай, хватит тебе с железками… Слушай, почти пятнадцать лет тебя знаю, а ты никак не хочешь меняться, – заметила она. – Раз надо жить долго, надо оставаться молодым. Есть несколько секретов, Люда. – Поделись, ты – мне, я – тебе. – Соль – только каменная. Если нет лимонов, пей чай, кофе, воду с лимонной кислотой. Желательно с детства. – Тут я немножко запоздала… А зачем? – Свободные радикалы окисляются и выводятся из организма. – Еще? – Обязательно морская рыба, сельдь, килька, два раза в неделю, как минимум. – Ну что ты, я на озерной выросла. – Придется привыкнуть… Дальше. Кварцуйся каждую зиму не меньше двух циклов. Купи лампу и вперед. – Годится, можно. – Будь доброжелательной. Не бери огорчения в сердце, не пропускай их дальше кожи. – Это сложнее. Вряд ли получится. – Ну, сразу начинай думать, как выйти из положения. Или как обернуть потери в преимущества. – Ничего себе…Еще? – Не заглядывай в чужой кошелек. – Легко сказать. И тебе это удается? – Ну, чаще всего. Грузи мозги интеллектуальными проблемами, постоянно… Печатай на машинке. Высококоординированное движение очень полезно…

Она надолго задумалась, потом вздохнула: – Начала разговор на свою голову. Лучше тихо состариться. – Какие твои годы… Прощай своих врагов. Кто-то, наверху, кто банкует, сам их накажет. Обязательно. – Прощать? Это невозможно. – Может быть, это главное, Люда. Я и сам не могу всегда… Я на дипломе когда был, подрабатывал на съемках телефильма. Четырнадцатая симфония Шостаковича. Ну и сыграл там несколько эпизодов, лицо скептика, Фомы, крупно. Так одна девушка мне сказала: а ведь вы правы, зависть интеллектуальная, духовная, пострашнее материальной. – Да ладно тебе, гнать-то. – Чего гнать, я на себе это уже сколько раз ощутил, в самых разных сферах, одновременно. Я к тому, что опыт широкий, проверенный…

Она вздохнула еще раз: – Ну, что там еще на твоих скрижалях? А с друзьями как? – Ну, они или любимые предавать не могут. А по мелочи почему не простить. Но, вообще-то, друзья – это роскошь. Я больше волк-одиночка. Критик. – А семья? – Детям я благодарен. Такое счастье. А жена жалоб не принимает. – Да что тебе жена. Я слышала о твоих подвигах столько… – Ты будешь смеяться, но ее я люблю, по-своему. Жалею. Детство голодное, кишечник испорчен, сейчас на язву желудка подозрения. Потому у Ирины один взгляд, черный: это не получится, это будет плохо… Так она помогает. И мне, и детям, под руку. – У нас с Николаем полная гармония. – Нота бене. А у нас по Троцкому: ни мира, ни войны. Вру, конечно – она все о разводе напоминает. Но дети… Младший валенок совсем, сколько раз она просила его пороть. Не могу. Уйду, она его, как Рафа… Отказался он от вилончели. Ну и пошло, как ее саму сестра когда-то. – Накипело у тебя, чувствуется. – Ты их не воспитываешь! Она так на них наорет, мне уже добавить страшно… Какие еще могут быть накачки после этого? Где время и нервы взять? – А на танцах вместе блистаете. Можно подумать – идеальная пара. – Вообще-то Ирина права: вместе тесно, врозь – невозможно. От любви до ненависти, и обратно… Ну я и закаляюсь. После этого никакие неприятности не страшны.

Постояли молча. – Ну ладно, заболтались… Переходишь? Хорошо. У нас старых преподавателей – четверо, – сказала она, – беру еще восемь новых, даже боязно. С верхним образованием. Я на тебя расчитываю, мне с ними не справиться. – Люда, у меня никакого опыта преподавания. – Освоишь. И будешь давать историю искусств. Две ставки, двести семьдесят рублей. По-моему неплохо. – Оно-то конечно, но как меня воспримут… – Ты теперь участник краевых выставок. Этим не каждый может похвастать. Преподавал в педучилище. – Да комиссия там была. И мне сказали, что лекции, конечно, очень профессиональные, но я неправильно читаю: опираясь нередко задом на стол. – Шутишь? – Это я над ними пошутил, старперами. Взялись за совместителя, вместо того, чтобы по делу. – И слава богу, что ушел, нечего распыляться. Дальше. Много печатаешься, есть авторитет. Будешь входить в дела постепенно, невелика премудрость.

Женичка еще некоторое время раздумывал... Увольняясь, он договорился с тезкой: тему по ДОКу завершать по совместительству.

Казалось, что он закрывал за собою некую дверь. Было ли все прожитое до сих пор черновиком? Но, казалось также, жизнь начиналась сначала. Летний Север был тих и прозрачен… Хорошо, что он приехал сюда.





Е. С. Калинин



Часть II



Его постиг кризис среднего возраста.

Школы он боялся, были плохие предчувствия. Будет отнимать много времени, надо заново готовиться. Не училище, все-таки проще, успокаивал он себя.

Для очистки совести он побегал по предприятиям: хотелось заниматься дизайном или конструированием. Но либо заводы и заводики не были настроены менять продукцию (хотя бы ее «внешний вид»), либо это было им «не положено». Даже полученное свидетельство не гарантировало, что его предмет будет «внедрен». И Слуцкий – которому он сочинял диссертацию по ТРИЗу – пожимал плечами: «вал» правит бал. «Занаряженную» продукцию заказчики брали в любом случае. Дудинцев даже не подозревал, на сколько десятилетий вперед он оказался прав.

Критика. Постоянно заниматься этим невозможно, пришлось бы повторяться. Да и некоторые музейные женщины стали к нему в оппозицию. Стоило ему (на обсуждении выставки) упрекнуть художника в неточном выборы натуры, неглубоком психологизме, слабой живописности etc, etc, как поднималась, например, Сорокина и с апломбом заявляла, что художник не ставил себе такой задачи. Пару раз таким образом ему заткнули рот, Вавулина, которая стала директором музея, помалкивала.

– Тебе, Надя, художник об этом сказал? – не выдержал он в третий раз. Сорокина оторопела. – Некоторые, по-твоему, получается, вообще никаких задач не ставят. И что это за искусство получается? – Для тебя, Малинин, свободы творчества не существует! – Задачи ставит не автор, а жанр, логика его развития, а не деградации, – обрушил на зал, на коллег свой последний довод Женичка. Теперь промолчали они.

Искусствоведение. Надо бы начинать, но с чего? Идти в издательство страшно.

Эстетика. Он просматривал десятки пухлых книжек по теме, философии, методологии науки. Все остановилось. Было впечатление, что авторы не способны услышать друг друга, ничем и никем не интересуются, кроме собственных взглядов. Дилетант старался не быть пристрастным, он просматривал и рецензии – весьма скромных и несистемных догадок. При некоторой разности «школ» авторы повторялись, повторялись, повторялись.

А для него, провинциального гения, никто не собирался стелить красную ковровую дорожку. После того, как Сильвестров увел у него – вероятно, этого не заметив – целую главу, наш герой понял, что предлагаться дальше просто опасно.

Он уже жалел, что не принял предложение Кунина. С ним он бы написал что-то по конструктивизму. И защитился бы. Но преподавать в вузе? Надо переезжать.

В бесконечной суете время – запас которого раньше казался неисчерпаемым – уходило неизвестно куда. Тридцать семь, жуть какая-то, вспоминался Пушкин.

Как ни страшился наш герой, а давно замышлявшаяся пересадка в культуру медленно и мучительно, но совершалась. И было кое-что сделано… Но хотелось большего, потому что ему было что сказать чуть ли не по любому поводу и вроде бы нечто содержательное.

В местном издательстве вышла книга столичного специалиста Дроздовой о пейзажисте Хуттунене. Дилетант два раза ревниво прочесал текст. Он бы смог лучше. Несколько дельных мыслей, но, в общем, ровный, «замкнутый на себя» материал. Национальная характерность, интереснейшая тема, и упущена… Зато автор явно набирает объем. Оплата-то с листа. Учись, школяр.

Заранее краснея и покрываясь испариной, Женичка мучительно настраивал себя: надо, надо идти, предлагаться. Нужных знакомых нет, интроверт чертов…

Самым «провинциальным» и оперативным, занимавшимся современным искусством, был «Российский художник», обосновавшийся в Ленинграде. Здесь Маклина сделала подборку (несброшированный альбомчик) о Ниеми.

Летним днем, после долгих самоуговоров, Дилетант заявился в скромное здание на Охте. Он смог только потому, что был уверен: его завернут ни с чем. Но дальше тянуть было невозможно.

Вахтерша увидела посетителя в пижонском кримпленовом костюме, в лакированных ботинках с квадратными носами и с блестящими кнопками и услышала несколько наивных вопросов. Она же направила его к некоей Филимоновой, должность которой Женичка моментально забыл. Ничем не приметная женщина выяснила, что товарищ идет не «от кого-то», а буквально с улицы, он, видите ли, хотел бы попробовать себя. Затем она переадресовала его к полноватой даме с фамилией Петяева.

Та с неменьшим недоумением выяснила, что Малинин имеет только «газетно-журнальный актив». – Я создал прецедент? – Дилетанту осталось только иронизировать. – Но о провинциальных мастерах кому-то надо писать, верно? – Ну, это надо, чтобы ваше Объединение ходатайствовало в Москву, затем Правление включает тему в план, потом мы смотрим на актуальность… – Я слежу за вашими изданиями. Вы меня извините, но наши мастера кажутся мне значительнее многих тех, кому вы отдали альбомы. Лукконен, Хуттунен… – Ну, если бы это соображение было решающим, – промурлыкала Вера Федоровна, – Ниеми вашего мы ведь издали. Кстати, как ваше мнение?

Женичка помялся. – Неловко перед автором, я ее хорошо знаю, но не могу не сказать, что это легковесно. И Фолке перед Снежаной не скрывал своего мнения. Не ожидал, что будет упущена возможность хотя бы обозначить проблемы жанра.

Петяева с любопытством воззрилась на нашего героя поверх очков и согласно покивала головой: – Я – редактор этой подборки. – (Женичка моментально покраснел, вспотел и смешался.) Извините. – У меня такое же впечатление, но за автора просили. Правда, мы заплатили ему по низшей ставке. И вы считаете, что могли бы написать лучше? – Да я не считаю, я пишу. Можете поговорить с Маклиной. – Ну что ж, скромный молодой человек… – Относительно. – А что так долго собирались? – Эстетика, дизайн, …получалось. В девичестве я инженер. Даже главный. – Как вас заносит. Извините. И зачем вам искусство? – Накушался производства. А в культуру комплексы не пускали. Сейчас чувствую, что больше тянуть нельзя. – Ну, раз нельзя, то можно. Мы-то ничем не рискуем… (Петяева склонилась над бумажной простыней.) М-да, ваш край у нас никак не значится. Вот вам тема – Тутунян. Что-то залежался у нас Андрей, несколько лет в плане стоит, с чего бы это. А ведь москвич… Сможете там поработать? – Сколько угодно. А какой объем? – Все начинают одинаково. До шестнадцати репродукций, авторский лист текста. Поезжайте, посмотрите, привозите заявку, рассмотрим.

Скромно, но для начала годится. Женичка, удивляясь собственной раскованности, позвонил художнику. – Вам повезло, – сообщил тот, – я на этюдах, случайно в Москву заехал. Я уж не чаял, что кто-то займется моей скромной персоной. Когда будете?

Они договорились о встрече и вскоре искусствовед (корявое все-таки слово!) сидел в мастерской. Это был один из тихих районов столицы. Андрею Андреевичу было около пятидесяти, об армянских корнях напоминали седые кудри, хотя и тонкий, но длинный гнутый нос. Оказалось, что он окончил отделение театральной декорации суриковского института, но, как это часто бывало, не нашел себя в сферах Мельпомены.

Живописец ходил раскачиваясь, одна нога была укорочена и не сгибалась. Горожанин, он любил деревню и писал (в пейзаже, интерьере) обожженных солнцем и судьбой, грубовато сколоченных, плохо отесанных сельчан. Они резко отличались от преобладающих в живописи вдохновенных рыцарей труда в брезентовых робах. Это и объясняло небольшой к нему интерес. Но сразу убедило нашего провинциала, вооружившегося блокнотом.

– И как метко вы таких типов находите, – восхитился Женичка. – Да через раз встречаются. Каждое лето сижу на Оке, дом купил. Общаемся… – (Инвалид с детства наверное, что-то родственное к ним, деревенским, вырождающимся, что ли, ощущает.) Я-то по деревне поездил в свое время. Даже проектировал для нее. Вижу – правда, только правда. И славно относитесь к ним. На равных. Аналогов не знаю. – Вы считаете? – Какой контраст между фактурами героев, их психологией и вашим лиризмом...

Тутунян стал выставлять довольно большие холсты. И в цвет, фактуру он «попадал», не перегружая полотно. И, главное, хороший вкус! – этот вывод Дилетант подкреплял по возможности короткими суждениями.

– Давно пишете для издательства? – не выдержал Тутунян. – Честно сказать, только начал. – В отличие от ваших коллег вы ухватываете существо. – Спасибо, Андрей Андреевич. Статьями обходился. – Ну что ж… Вы уже много зарисовали, у вас интересная система кроки. – Только что придумал. – Давайте завтра досмотрим. А сейчас посидим, выпьем. Что вам приготовить – может быть, рыбу? С реки, свежая. Мясо? – Если можно, – Женичка помялся, – лучше мясо. – У нас с ним тоже проблемы, – улыбнулся Андрей, – есть только печень. Не умею доставать, жена злится. – Печень мы вообще не видим.

Они умеренно выпили, рассказывали – каждый о себе.

За три дня Дилетант изучил все, хранящиеся в мастерской, работы, посмотрел фотографии, каталоги, что-то взял с собой. Его блокнот распух, мозги, кажется – тоже. Ночь он провел в поезде, утром стоял перед Петяевой. – Ну у вас и темпы, Е. С. – Кадры задают ритмы. – Звучит многообещающе. – Это нечаянно сорвалось… Вот заявка, Вера Федоровна.

Она пробежала листок глазами, удовлетворенно кивнула головой: – Тоже жанр. Хорошо сказано, исчерпывающе. Вам понравился художник. – Весьма. – А вы ему? – Смею полагать – тоже. – Значит, все получится. Давайте, за дело, срок – полгода. Текст и перечень репродукций, согласованные с подзащитным. – Будет сделано раньше, пришлю почтой. – А потом встретимся, раз вы так легки на подъем.

Определенно надо идти в школу искусств. Главное, там есть время. Малинина – вряд ли обрадуется.. До трех часов дня муж свободен, чем занимается – неизвестно. Но может детей из школы встретить, накормить. Вечером до девяти занят. Отец недоуменно пожмет плечами... Мама? Та, скорее, будет довольна.

Справится ли он? Ну не наглый ли он тип? Что он помнил о своих студийных потугах? Что он сможет поведать преподавателям, авантюрист чертов, перманентный самозванец?

Надо бы почитать литературу, но все некогда… Конец лета был теплым, приветливым, и ему уже шла зарплата по должности, а он все закруглял свои дела в СМУ, изредка наведывался в школу. Новый кооперативный жилой дом, в полуподвале которого размещалась школа, был врезан в косогор. Со стороны подъездов ее окна были на две трети утоплены в приямки, а главный фасад школы, обращенный к проезду и Лосиной реке, зеленому ее ущелью, был обильно застеклен.

 По оси полуподвала шел темный, поднимающийся плоскими маршами бесконечный коридор. Вдыхая запах свежей краски, сырости, Женичка прошелся по большим новым классам. Имелся довольно просторный выставочный зал с подмостками и старым роялем. Рекреация была крохотной, неуютной. Естественного света явно нехватало, но потолки класов были обильно оснащены люминисцентными светильниками примитивного дизайна.

– Люда, кто рисовал проект? – Ой, это целая история. Сколько я уговаривала Сепякова (мэра)… Школу ведь нельзя, во всех бумагах тут магазин. – Узнаю систему. – Воскресенский проект делал. На триста учеников. Потом горсовет нам передал. – Эрик – архитектор хороший, только ведь специфика… – А что такое? – встревожилась Люда. – Так из всего оборудования только самопальные шкафы. А где натюрмортный фонд хранить? – А чего его хранить, все будет выставлено на табуретках. – А при перестановке, уборке куда? Линолеум прямо по бетону? – Холодновато, это да.

Женичка нажал выключатели, лампы нехотя, с треском зажглись. – Ты меня прости, Люда, но все они холодного света. Насколько мне известно, их надо было чередовать с «теплыми» трубками. – Что было, то, наверное, и ставили. Заменим, если что. – Так они долго стоят. Другое дело, что все это мерцает, для детского зрения худо. Почему бы не повесить люцеты, молочное стекло, без шума, нужный спектр… – Ты, главное, помалкивай. Въехали, такие площади, уже здорово! А постановки на торшерах осветим. Устроит? – Так ты представь, сколько их будет. И розеток… две штуки на шестьдесят квадратных метров? Это ж сколько «соплей» через класс протянется? И как дети будут в проводах путаться, лампы ронять? – Да что это тебе все не нравится? Не успел придти… – Люда, надо было меня позвать на проектирование.

Только что не тучное тело директора затряслось от негодования вместе с перманентом, щеками, курносый нос возмущенно уставился вверх: – Так проектный институт ведь! – Да там обыкновенные люди сидят, дилетанты в этом жанре! Надо было гнать полку, еще лучше – емкости, вдоль стен. И фонд можно спрятать, и местные светильники бы повесили. Все ведь за счет города! – Вот критик–дизайнер! Знала ведь! И зачем тебе, при твоей красоте, такие мозги?! – …Ну, так получилось, с родителями повезло. Извини. Короче, нужно все это планировать, искать деньги. – Ладно, ладно, давай только не сразу, а то сам знаешь, что скажут.

 Библиотека в школе была крайне скудной. Как преподавать, задумался Женичка, что показывать? Не таскать же снова, как бывало, монографии на руках? Здесь же дети, их не отправишь делать домашнее задание, листать альбомы. Решение пришло быстро, при очередном посещении любимой библиотеки. Здесь лежали списанные «Огоньки».

 В течени двух дней, мысленно благодаря Софронова, он штурмовал полки хранилища. Вдыхая кубометры пыльного воздуха, наш герой выдирал репродукции из пользовашегося дурной славой у интеллигенции и все-таки пулярного журнала. Затем в несколько приемов перетащил их в свой класс, разложил по папкам. Стало немного легче. Обнаружилось несколько десятков черно-белых диафильмов, нашлись два проектора. Женичка повесил плотные шторы – при окнах, которые в его классе играли символическую роль, затемнение оказалось достаточным. До начала занятий можно было перевести дух.



Август уходил, не меняя благожелательного выражения своего лица. Женичка носился по городу, по привычке не поднимая головы: с Мейлахом он договорились о том, что будет доводить свой проект в консультативном режиме. Начальника участка детали вообще не интересовали, была бы процентовка – зарплату платить он будет. Пересадка, таким образом, обещала быть мягкой, и наш герой смирился со своей участью. В самом деле, сколько он может участвовать в этом маскараде, прикрываемом теперь километрами машинограмм? Даже его усилия не могли спасти народное хозяйство.

В школу он явился через два дня и с удивлением обнаружил на паркете коридора песок, мелкие камешки, следы глины. – Пока ты гуляешь, у нас тут ЧП, – не без обиды сообщила Худякова. – А что такое? Почему не известила? – Да некогда было, не знали что думать, что делать.

Оказывается, после сильного дождя в полуподвал прорвалась вода. Хорошо днем, основной поток успели отвести через вестибюль на улицу. Женичка взял альбом чертежей, посмотрел генплан. – Это что же, дренаж не нарисован? – всполошился он. – А что это? – Грунтовку перехватывать. Прорезается траншея, закладывется щебень, перфорированные трубы. На нагорной стороне, обязательно. Иди к Вознесенскому, выясняй.

Вернулась Худякова растерянная: – Подняли изыскания, тут даже ключи когда-то били. – Дела-а-а… «Мокрорайоны» их ничему не научили. Ну, подруга, пиши письма, иди в горисполком, в ОКС, требуй… – Да как я буду разговаривать? – Иначе тебя же и обвинят – во время не сигнализировала.

Вернулись из отпусков преподаватели, появились новые – свежеиспеченные выпускники Герценовского педвуза – сын живописца Хуттунена, его жена; не нашедший применения на производстве, на подмогу своему отцу пришел выпускник Мухинского училища Пустышин. Появились знакомая по училищу Бажанова, немолодая и очень мягкая в общении девушка, Поярков – театральный, с большим самомнением художник.

Все они почему-то восприняли явление завуча, как должное. Почти все, более или менее, были о нем наслышаны. Двое старейшин – Иванченко (она) и Пустышин имели среднее специальное образование и вели себя скромно. Также держался Высоцкий, основатель школы: именно с него, нередко «злоупотреблявшему», Худякова сняла обязанности завуча.

Полы нижней части школы вымыли, штукатурку подсушили обогревателями. Соорудили постановки. Начались занятия. Женичка испытывал трепет. Ученики младших классов показались ему мелковатыми. Смущался, подбирал слова не без труда, испытывал даже озноб, не мог представить, как он будет укладываться в программу.

Он удивился, но слушали его вполне прилично. Чтобы обнаружить порог понимания младших, не переусложнить терминологию, пришлось задавать им вопросы, они отвечали. Довольно активно: им действительно хотелось понимать искусство. Их ответы казались интересными, к тому же создавались паузы для отдыха. Может быть, так и вести урок? И со старшекласниками так же, хотя они напоминали училищных ребят. Эти вообще вникали. К урокам не надо было готовиться, хватало и того, что навечно засело в памяти.

Кроме своих двадцати двух часов в неделю, оставалась еще уйма времени – ежедневно, с трех до восьми-девяти вечера, которые надлежало заполнить, оправдывая завучскую часть зарплаты. Бесконечно колеблясь, Женичка решил, что безопаснее будет начать со «стариков», и известил их о своем желании посидеть у них на уроке. Возражений быть, конечно, не могло.

С отчаянием безоружного, попавшего в львиный прайд, Женичка закрыл за собой дверь класса Иванченко. Четвероклассннки рисовали гипсы. Он присел подальше, на низкий подоконник. Какое-то время он жил тихо, покрывась время от времени испариной, но никто не обращал на него внимания. Что-то говорила – сидя у мольберта – ученику Серафима Федоровна. Они знают, что ему нечего сказать, догадался он.

Надо что-то делать, надо что-то делать… Наконец, от отклеился от подоконника, подошел к мольберту Антипова. Мир не рухнул. Какое-то время он бессмысленно пялился на рисунок, переводил взгляд на голову Антиноя. Затем он вдруг обнаружил… Пару минут он стоял, перепроверяя себя, переводя взгляд на другие мольберты; Антипов стал посматривать на него, как показалось, со снисхождением.

– Послушай, ты же не взял наклон головы вперед, – робко сказал наш герой. – Вправо есть, а… – И, правда, – удивлся рослый парень, – как это я? – А что такое? – поспешила к ним, переваливаясь, преподаватель. – Да вот, он вовсю штрихует, а построение не проверено... И тут заузил… – Да, действительно, Коля. – И вот тут, посмотрите, зачем-то отрисовывается постамент, остальное брошено. Рита (Женичка уже знал, конечно, имя великолепно сложеной десятиклассницы), ты что, не знаешь – эту часть гипса вообще рисовать не надо… – девушка смутилась, посмотрела на преподавателя.

– Не успеваю я, Е. С., – со смущением сказала «Серафима», облизывая седые «усики» на верхней губе; они вдвоем отошли к окну, – упускаю… – Да их всего-то двенадцать человек, – удивился завуч. – И культура штриховки… Гонят кусками, никакой последовательности… – Да лучше сказать – не вижу, – тихо сказала преподавательница, – очки не помогают. Стара стала...

Завуч растерялся. И такое может быть в школе искусств? И он должен поправлять такие очевидные недочеты? Нет, такое возможно только в стране непуганных дилетантов. Он сразу не нашелся, что ответить. – Ну, вместе со мной все-таки увидели? И успеть должны. Пожалуйста, Серафима Федоровна. Это же дети. Если сейчас не привьем, как это потом отзовется?

Может быть, у старшего Пустышина дело обстоит лучше? Третий класс, высунув языки, работал над композицией. Это были плоские, наивно построенные и нарисованные сценки из школьной и семейной жизни. Все, как один, раскрашивали их акварелью и прорисовывали сверху пером, тушью. Получалось довольно нарядно.

– Мои детки постоянно участвуют в выставках, – похвастал седовласый ветеран, улыбаясь и щуря глаза в отечных мешках. Сидя на табурете у мольберта, он проходил «рукой мастера» чей-то рисунок; левая его нога, протез, была вытянута, преграждая проход в класс. – Можно посмотреть ваши фонды? – проявил вежливость завуч, и, не дожидаясь согласия, перешагнул через «военную хитрость», открыл шкаф-стеллаж.

Женичка порылся в учебных работах. Он надолго задумался, затем прошелся вдоль строя мольбертов и вернулся в преподавательский угол. Листы были единообразными, и это была манера «старшого».

– Николай Михайлович, табуретку они рисуют в прямой перспективе, вполне прилично. Почему же комнату и дома строят в параллельной, плоско? Люди вверх полезли. – Да маленькие они, Е.С., – лицо ветерана снова расплылось в умильной улыбке. – Ну как… вон и пятнадцать кому-то. Хоть бы одна попытка, пусть с ошибками. Как будто другая школа, другой класс.

Ветеран заметно растерялся, обиделся: – Разве некрасиво? – Да нет, тушь с акварелью, как раз красиво, да разве в этом дело? Один и тот же прием у всех, годами. А где же индивидуальное развитие? И, кроме того. В рисунке вроде академичность, а в композиции наив пошел. Сразу приучаем их к двоемыслию. А я думаю, откуда такая эклектика у взрослых художников? – Ну, Е. С., никто не упрекал до сих пор. Не ожидал, в других классах тоже так строят, – лицо ветерана покраснело, вытянулось. – Не расстраивайтесь, пожалуйста. Я делюсь сомнениями, а не обвиняю. – Вы новый человек, и сразу... – Давайте все обдумаем, посоветуемся.

Покрутившись в классе еще немного, Женичка отправился к Худяковой и расказал ей о своих впечатлениях. – Ишь ты, глаз-алмаз, нашел к чему придраться. – А ты что, не видишь, не понимаешь? – Да как-то не думала, да и, честно сказать, боюсь я их тревожить… Наверное, ты прав. Серафима хоть что-то из ребят выжимает. А старикан за них все рисует, страется, грамоты собирает. Чуть что, сразу в истерику. Я кровь за вас проливал… А что он воевал? В первом же бою миной накрыло, даже курок нажать не успел, и все. И герой на всю жизнь. И так ублажаем, и этак. – Так если претензии по делу, какой может быть разговор. Есть программа, написана в Москве, обязаны давать. – Ну, у нас провинция. Музеи не те, преподаватели другие – В районах тогда надо в пещерах живописью заниматься. – Вот ты и смотри по программам, новая метла. Только без переворотов...

Метла призадумалась. Затем он отправился в класс к Высоцкому. Они были знакомы по выставкам довольно давно, как-то Женичка даже похвалил темпераментно исполненный уральцем «Натюрморт с красным бачком». Рисовали здесь дружно, невысокого роста учитель знал свое дело, не без юмора, пряча взгляд в прядях волос, улыбаясь в бороду, общался с ребятами. Чувствовалось, что его любили. Уровень работ был разный, и это не скрывалось.

Впрочем, желчный критик уже обнаглел вконец, и тут нашел недостатки: – Палыч, посмотри, как они у тебя сидят. На 180 градусов приходится голову выкручивать. Это вместо того, чтобы поменяться местами… – Вот черт, как я не заметил. Правда, в начале урока все эти вещи надо проследить. Ох, много в нашем деле тонкостей, за всем не поспеваешь… Ну, пойдем покурим. Заслужили.

Они перешли к запасному выходу; здесь находилась мастерская для ремонта столов, стульев и прочего; небольшое помещение Высоцкий превратил в свое «ателье». Пахло красками, маслом, столярным клеем. Большой мольберт и пол уже были покрыты потеками красок. Беспорядок царствовал везде. На наспех сколоченных стеллажах размещалась графика, под ними тихо блестели пустые бутылки, у стен стояло довольно много холстов, в случайных блюдцах, банках лежали груды окурков.

Они уселись на продавленный диванчик. Женичка потихоньку покуривал, нравился ритуал, но скупердяйская натура давала себя знать – свои сигареты он покупал редко, по случаю «стрелял». Потом, периодически, покупал пачку отравы высшего качества и возвращал долг, угощал впрок.

– Трубки тебе надо заменить, – сел на испытанного конька наш Скуперфельд. – Это точно. Зимой вообще погибель будет. Повешу еще несколько ламп. Школа все равно платит. – А не сыро? – Да есть немного, листы коробит. – Слушай, Юра… Ты же талантливый мужик, а выставляешься редко. Тебе нужно преподавание? Навалился бы на творчество, быстро бы достиг. – Да пробиваться тяжело. Местные чужих не очень, сколько надо выпить вместе… Удержаться, ну, в рамках, не получается, жена на дыбы. Да и две дочки, всех одеть-обуть-накормить надо. А тут гарантированно капает. – Тем, кто не выставляется, – полторы ставки куда ни шло, а у тебя столько времени отнимает. – Это да. С утра халтурка, между уроками не получается. Посиделки в учительской, опять же. Так, суббота, воскресенье… – Ну, а задачу мы решаем? Вроде бы должны дать начальное профессиональное образование. Как в музыкалке. – А причем тут она? – Так система же одна. Я по сыновьям знаю, как их там дрючат. А тут, смотрю, школа – не школа. – Способности разные. – Известное дело. Но академические основы заложить надо? А у некоторых студия «сделай сам» получается. – Не относись ты так серьезно. Кто нас проверит? Сюда большинство детей приходит как? Родители засунут, чтоб на улице не болтались. Три рубля плата, пасем мы их – и ладно. А уж что они получают, что успевают… – Ну, некоторые явно талантливые, могли бы дальше пойти. – Очень редко получается. Кто неусидчив, у кого интересы поменяются, или родители не пускают дальше… Над слабенькими больше стараемся, чтоб совсем не провалились. – И ты считаешь, так и должно быть? – Так получается.

Да, подумать было о чем. Новые преподаватели только набирали опыт, учеников советом не баловали, собравшись, активно обменивались новостями и соображениями по любым поводам. Как в любой конторе. Быстро сообразили насчет совместных выпивок – дни рождения, получка, зарплата – все, как у людей.

Наш Завучер продолжал набеги на классы. Через Худякову до него доходили положительные отзывы о нем же. Сомнений было все больше – дети не делали пробных, малоформатных компоновок, мотив, ядро композиции в листе плавали. Представление о живописи было упрощенным, почти все дети «красили», кто во что горазд. У Ольги Хуттунен, защищавшей диплом по кружеву, дети вообще практиковали какую-то «мыльную» тонировку. Случалось, поощрялся «декоративный подход».

Дилетант высказывал свои сомнения осторожно – и преподаватели с ним соглашались. Однако мало что менялось. – Слушай, – сказал он Людмиле, – сколько я могу повторять одно и то же? – Черт его знает. Я вот тоже с живописью плаваю.

Ну, если б Рудю так на скрипке учили… Он никак не мог успокоиться, завел день методической учебы – один раз в месяц, приглашал информатора из публичной библиотеки, рассказывал о новых поступлениях сам, подталкивал коллег к знакомству с новинками. Некоторые даже что-то прочитывали, рассказывали о своих впечатлениях. Наш герой раздал темы для подготовки методичек – и это уже вызвало глухое недовольство, хотя все понимали, что дело это неизбежное.



Дилетанта вызвали к министру культуры. Ничего здесь не изменилось – все та же допотопная мебель, бесшумные, невыразительные лицом чиновники. В кабинете Стрелкина (его повысили) стояла легкая пыльная полутьма, он был неприятно удивлен появлением Женички, но поднялся навстречу, виду практически не подал. Народу собралось человек пятнадцать, все – незнакомые.

– Решение принято на уровне обкома, вы все включены в Совет содействия эстетизации, – обрадовал собравшихся «сам». Говорил он, глядя, преимущественно в стол, его лицо со «значительными» морщинам хранило сугубую серьезность. – Признано, в частности, что большие средства на наглядную агитацию, монументальную пропаганду используются неэффективно. К ней имеет место не совсем здоровое отношение…

После этого он четверть часа разъяснял «народу», какое значение партия и правительство придают эстетике. Собравшиеся внимали молча, после предложения задавать вопросы пауза надолго затянулась. Никто не спросил чем он, собственно, обязан…

– От нас-то что требуется? – не выдержал Женичка. – В начальном образовании, Михаил Олегович, есть частные эстетические проблемы. К счастью – не главные. – Как это – к счастью? Вы, завуч, недооцениваете эту часть воспитания, – снова, минут на пять, завелся министр, измельчив окрошку пуще прежнего и разбавив квас водой.

– Мы, в школе, должны дать азы профессионализма. Что я могу конкретно сделать, будучи членом Совета? – снова возник Дилетант.

«Сам» задумался. – Ну, например, вы в командировке. Идете по городу, видите, что наглядная агитация не отвечает... Вы заходите к секретарю райкома, говорите ему о своих впечатлениях, предлагаете консультации… – И он меня примет? – … – Ну, как я, беспартийный, буду ему объяснять его прямые обязанности? – М-да, надо будет заказать вам удостоверения. Ну и позвоним, конечно, предупредим… – Позвольте сказать сразу и откровенно, в районах избыток агитации. Причем плохого качества, она дает обратный эффект. Особенно на общем фоне… – Ну, вы бросьте эти капитулянтские настроения. – Позвольте сказать, я на Тяжмаше пять лет этим занимался, был членом комиссии при крайкоме. – Да, на заводе денег побольше, мы их привлекаем, часто. – Можно было бы экономить. – Вот этого мы делать не будем. Хорошо, – опомнился министр. – Представьте свои соображения запиской.

Надо же, у человека есть иллюзии. Ему за них платят.



В конце первой четверти он поехал в командировку в Москву. Он нашел школу в Химках, которая считалась одной из лучших в стране. Но кружковщины, любительщины в детских листах хватало и здесь. Впрочем, здесь не боялись работать гуашью – против чего яростно восставал Поярков, учившийся в «главной» ленинградской школе. В школе на Красной Пресне рисовали, писали намного лучше, но разочарованием оказался урок истории искусств.

«Училка» быстро прокрутила два диафильма, никак не связанные между собой (что-то по советской архитектуре и армянской традиционной керамике), не чинясь, зачитывала убогие подписи под кадрами. Детей отпустили.

– И все? – Провинциал едва скрыл возмущение. – Так у нас значатся «Беседы по искусству», – пожала плечами училка. – А комментарии, а вопросы? Программа-то довольно серьезная. – Это все рекомендации.

В Ленинграде впечатлений было больше. В «Антоновской» школе висела выставка пленэрных работ. Дети лихо писали набережные, парки, дома, фигурки людей. Рука у них казалась практически взрослой, цветовые гаммы – приятными. Часть подобных вещей – среди массы других – украшала городской методический сбор.

– Что, нравится? – подошел к Женичке некто молодой, бородатый. – Я из восьмой школы, Мануйлов. А вы кто будете? – Дилетант представился и признался: – Ровный уровень, удивительно. – То-то и беда. Вы это в первый раз видите, а мы – каждый год. Натаскивают антоновцы детишек на один прием, на поступление в училище, артистично вроде бы. У нескольких лучше, у остальных получается пародия. Их-то не вешают.

Ты же сам писал в диссертации, мелькнуло в уме Дилетанта, что высшее качество формы – еще не все. – Мне не с чем было сравнивать… Теперь вижу, что тут явная красивость. – В самую тютельку. Гаммы заученные. Лишают детей индивдуальности. В нашей школе, – бородач потащил Женичку в другую часть экспозиции, – не так лихо, но явно самостоятельно.

И впрямь, здесь было куда меньше маэстрии, но нечто свое здесь действительно присутствовало. – Что это за красавец здесь бродит? – довольно громко поинтересовался кто-то в отдалении. – У Антонова память фотографическая. Обиделся, что вы к нему не подошли, не представились. – Да я его не знаю. – Обязаны. Теперь диктатор вас запомнит.

Начались сообщения, и разговор сразу приобрел острый характер. Большинство преподавателей фактически обвиняло Антонова в показухе, первая школа не без презрения отвечала, что коллеги не в состоянии дать академической базы. Казалось бы, должны сказать свое слово методисты отдела культуры, но они явно боялись выходить к трибуне. Конференция закончилась ничем. Тихо отсидевшись, Дилетант уехал в раздумьях.

– В Питере по-разному, но более сложные проблемы решают, чем мы, – не выдержал он, отчитываясь у Худяковой, – черт знает, как вас в Герценовском учили. Олег боится слово сказать пацанам. Все у него творцы! Ольга вообще в голову ничего не берет! У молодого Пустышина с колоритом что-то творится, такой раздрай в классе. Припер его, он дальтоник, оказывается! Как он в хваленую «Муху» поступил? – Да будь ты проще, – наконец вступила Людмила. – Так дети же! – Что, не сечешь? – не выдержала Худякова. – Преподавательство для них дело временное. Воображают себя. Даже не графиками, а живописцами. Ван Гоги! А выставком не пропускает... Ну, и ждут, здесь, когда их поймут. Я даже решила, что сама не хуже их. – Надо что-то делать! – Дай им время. Люди ворчат, учти. Займись чем-нибудь, теми же методичками что ли. – Да я уже… Вот Пустышина втягиваю, прибор для обучения композиции сочиняем… И вот что я думаю. Согласись, лучших ребят мы недоучиваем. Надо бы собрать их у Высоцкого. Пусть попашет как следует, да и с другими поделится опытом. – Ну, ты опять даешь… – Еще. Наберется с группу ребят, которые хотели бы заняться теорией и историей особо. Я бы сделал для них отдельную программу. – Над этим надо думать. На педсовете. – Конечно. И еще. Мне положен творческий день в неделю. Надо на областной выставиться, снова зовут – Во-во. Действуй. И школе плюс, упомяну в отчетах.

Дилетант отобрал несколько товарных знаков, три рекламных листа. Сложнее было со светильником – одно дело «головной» образец, другое – макет с различными вариантами. Нужен был городской интерьер, но в голову ничего не приходило. К удивлению нашего героя, ни Пустышин, ни немногие дизайнеры, которые появились в городе, не могли ничего присоветовать.

Наш Дизайнер решил было уже все бросить. Но самолюбие продолжало буравить мозг. Наконец он решил, что на подмакетнике он изобразит изгиб проезжей части улицы, здесь будет установлена прямая высокая «сигарета». Далее, за «бортовым камнем», выше по уровню, будет обозначена зеленая зона. Здесь можно будет разместить врозь и в пучке мелкие, по-разному изогнутые трубки. На рисунке получалось скупо, но вполне пластично.

С ним он поехал на Тяжмаш, прошел к Чумину. Опытный соратник, подрывая основы пропаганды, слегка пьяный, сидел под висящими картонными шаблонами. Он, в конце концов, согласился, что лучше не придумаешь. Для обозначения газона он предложил употребить грубую наждачную шкурку, выкрашенную в зеленый цвет, для асфальта – тонкую, серую. Светильники, как и для заявки, надо было выточить из оргстекла, несущую часть покрасить в темно-серую эмаль. Обговорили стоимость работы, сроки, ударили по рукам.

…В школе сидели две немолодые девушки. Худякова не сказала ему, что Антонов прислал проверяющих. И представила она Дилетанта гостям довольно небрежно; одна из девушек (с косящим глазом) смотрела сквозь него. Вот что значит не представиться диктатору. Какой-то критик в завучах? Обсуждая работы учеников, приезжие адресовались к директриссе, только не к нему. Вещали они с апломбом, но обобщающих оценок избегали. Мысли их читались легко: хвалить особо нечего, но об этом ни слова.

Ему стало и невесело, и смешно. Таковы времена, таковы нравы. Что в базисе, что в надстройке. Он не удивился, когда Худякова удалилась с гостями в свой убогий кабинет; из-под дверей несло недоброжелательностью. Представляя, что триумвират обсуждает «целесообразность его дальнейшего использования», Женичка отправился домой. Душа его была спокойной: к кризисам не привыкать, полоса такая, или что-то менять в школе, или без него. Дело касается детей. Дело касается искусства.



Утро понедельника было ужасным. Двухсуточный остервенелый дождь прорвал запасной выход. Теперь вода затопила нижнюю половину помещений, подняла паркет в коридоре и выставочном зале. В классах плавали табуреты, мольберты, многочисленные листы. На Худякову было страшно смотреть.

– Ты так и не сходила в горсовет? – только и спросил Женичка. – Нет. Все как-то некогда… Головные боли… – Заменить тебя? – Нет, – она только что не скрипела зубами. – Ну, так двигай в инстанции. Пиши объяснительную: ты не специалист, ничего не знала. Паркету тысяч на пять – целые «Жигули» надо списывать. Просить линолеум, мозаичную плиту. Да, нужно обследование проектным институтом, деньги на дренаж, надо найти СМУ, включить работу в план; хорошо, если на следующий год займутся. – Ну, наговорил. …Придется использовать сухие классы, – она, наконец, пришла в чувство, – напиши новое расписание. В каникулы будем наверстывать …

В классе нашей «Рыбы» вода, идя ему навстречу, поднялась на метр, его стол разбух. Воду выносили ведрами, подбирали совками и тряпками. К счастью, уже дали тепло и после двух суток оранжерейной атмосферы школа начала подсыхать. Паркет собрали в груды, удивительно, но он оказалася никому не нужен, потом что-то прихватил Пустышин, большую часть Бажанова вывезла к себе, на растопку. Сошло.

Наконец все вернулось в свои берега, покрытые разводами и мхом. Худякова успокоилась, и на ее лице снова появились тени неприятных для нашего героя соображений, видимо, «антоновский» наказ. Что делать? Сказать где надо, о ее, да и других компетенции? Двинуть диссертацию? Добровольно пережить ужасы, о которых рассказывала Маклина? В рассуждениях Женичка позвонил Карпиченко домой.

– Как, вы не знаете, что Он умер? – поразился набухший слезами голос молодой безутешной вдовы. – О, сочувствую, соболезную, – смешался наш Соискатель, в очередной раз удивляясь тому, что судьба жестоко наказывает или убирает его недругов. – Федот Григорьевич был так внимателен к моей скромной особе (язвительно получается, но что было – то не вырубишь топором). Я очень сожалею, что меня не известили, – продолжал он наглеть, – я бы обязательно приехал на похороны (бросить в могилу камень поувесистее – эх, ты, люмпен, никогда не стать тебе интеллигентом). Еще раз примите…

Вдова поблагодарила за сочувствие. Оставалось ждать изменений. И они последовали. Через три недели (идеология не может отдыхать) пришло письмо от ученого секретаря Академии, знакомой по студенческим годам. Она извещала, что заведует кафедрой новый человек, Ряблов, и, он, надо думать, может положительно отнестить к многообещавшему тексту Малинина.

Наш герой добросовестно вызвонил нового зава. Тот в разговоре оказался сух и скор. Ему нужно время и проч. Позвоните через три, нет, лучше через четыре месяца, я посмотрю, посоветуюсь, ничего не могу вам обещать, кстати, как у вас с трудоустройством, ах, вы не претендуете, это немного легче…

 Если быть честным с собой, то шансов у него нет, подумал наш Неуч-Наглич. Наверное, он зря ушел с производства. Вернуться, может быть? Сидеть где-то за кульманом, озаряться, чертить, прав был Трубицын. Он понимал, что и эту школярскую систему люди приспособили под себя (кадры решают все – привет от Иосифа Виссарионовича), и что с Худяковой ему уже не сработаться – слишком много он знает о ее слабостях, о школе, слишком она боится, что он будет ее подсиживать.

…Нет, он не может больше менять работу, он исчерпал свой лимит… надо идти в искусство, культуру дальше. Он сам далеко не образец. Терпеть, терпеть! Он исполнял свои обязанности, умерив пыл.

Время выставки приближалось неумолимо, а Чумин все еще не начинал работу над макетом. Не помогали никакие увещевания. – Несут и несут…В пятницу только... – Слава, в понедельник последний худсовет. – Не успеть. – Ты меня подставляешь, я еду к тебе.

На пятницу был назначен и педсовет, но выставка была дороже. Предупредив Худякову, что он может задержаться, Женичка с утра уехал на Тяжмаш. Чумин был трезв и шевелился довольно споро. Быстро собрали подмакетник, наклеили «поребрик» и выкрасили «газон», «проезжую часть», воткнули выточенные и покрашеные светильники.

Получилось довольно мило. Когда он завернул макет в бумагу и перевязал его, было уже три часа. Выписали пропуск. Он позвонил в школу и сказал, что выезжает, пусть немного займутся своими делами, он будет через сорок минут.

…Народ был в раздражении. – Мы тут одного ждем, – прошипела Ольга Хуттенен, высунув раздвоенный язычок из запавших губ. – Да уж, Е. С., сами назначили, – осмелела Наташа Бажанова. – Вас, бывает, ждут больше, – окрысился он, наступая на самое больное место, – кое-кто опаздывет к началу занятий, потом уходит в магазин, дети рисуют сами. Сейчас могли бы заниматься журналами, вы заполняете их небрежно (все молчали). Извините, конечно, – Женичка показал макет, – выставка – дело святое...

Народ молчал далее. – Серафима Федоровна, и вы Александр Николаевич, вы должны были подготовить методические выступления. Особенно важно, по перспективе в композиции. Прошу вас… Вы не готовы? И вы вините меня? Людмила Борисовна, я пишу на ваше имя докладную.

– Так, педсовет отменяется, – хлопнула пухлой ладошкой по столу директор, ее веснушки на круглых щеках зазолотились с особой силой, – завуч, ко мне в кабинет. – Конечно, я с вами, директор, – съюродствовал Дилетант.

– Вяжешься к старикам, – тряся перманентом и возмущенно подняв курносо-мясистый нос, зашипела Худякова, прикрыв дверь, – Леонард недовинченный! – Ты сама мечтала от них избавиться! – Далась тебе эта методика! – Тебе кружок при домоуправлении – и все! Они же готовились, я знаю, это ты саботаж… – Я брала тебя не для того! Чтобы ты портил мне жизнь! – Можно подумать, что это твоя частная школа! – Ты меня еще учить будешь! – Еще как буду! Ты просидела на синекуре несколько лет! И хочешь этот курорт сохранить! – Знаешь, что! Давай уходи!

Женичка был поражен и даже сбавил тон: – Я, худо-бедно, к тебе не напрашивался, неплохо сидел. Ты хоть отвечаешь за свои поступки? Или тебе что кухня, что школа – все едино? – Давай уходи! – Не уйду! – Как так?! – А вот так! И ничего ты мне не сделаешь. – Завуча выбирает директор! – А я покачу на тебя телегу. И пусть горсовет, министерство культуры, обком партии разбирается с тобой. – Доносы, значит, будешь строчить! Так-так! – А чем я хуже тебя? Ты можешь гадости делать, а я нет? Я на твоем, партийном языке! – Ну, знаешь!!! Я с тобой разговаривать не буду! – А я в этом не нуждаюсь. Буду писать – ты покрываешь дилетантов, недисциплинированность, пьянки, мне срываешь работу! – …Давай уходи!

Худякова хваталась за сердце и за голову, попеременно. – Лечиться тебе надо. И учиться, – пожелал ей наш герой, – темная ты, и ученики у тебя темные натюрморты пишут. Детей боишься, только младшие классы берешь, потом за тебя другие мучаются, что еще можно исправить. (Худякова побледнев, осела на стул.) Ты думаешь, твои маленькие хитрости никто не понимает? Ты думаешь, что только обо мне языки чешут? – Уйди, пожалуйста… – она схватилась за графин с водой. – Или нет! Вот что, я иду к тебе на урок с проверкой! – Давно пора поработать!

Его ждали первоклашки. Директриса плотно села на стул, затопив собой дальний угол. Женичка проверил явку по журналу, потом поставил в диапроектор ленточку. В полутьме можно было незаметно вытереть испарину, легче было давить в себе волнение, которое он обычно здесь испытывал – даже больше, чем в училище. (Наверное, потому, что дети не обязаны были его понимать с полуслова.)

Он успокаивался после первых слов, фраз. – Наверное, вам говорили в средней школе, что классика Древней Греции недосягаема для нас. Не говорили? Странно… Очень средняя школа. Не можем превзойти. Как вы думаете, почему?

Первоклашки озадачено молчали. – Потому, что это древнее искусство, – решилась довольно рослая Козлова, слушавшая его с затаенным обожанием и привыкшая поднимать руку первой – даже до того, как у нее появлялся ответ. – Так наоборот получается, дети. Мы-то намного больше знаем, могли бы опереться на опыт. Кто сообразит? Не начнете говорить – не научитесь думать. И учиться думать надо с младых ногтей.

Класс молчал. Стеснялся? – Одна надежда на вас, ребята, когда вы подрастете, выучитесь, превзойдете древних и новых… Ну, хорошо, отложим этот вопрос, хотя два периода вы сравниваете, разводите. Геометрический стиль видите хорошо. Чуть труднее осваиваетесь с архаическим периодом. (Они явно испытывали радость от того, что легко узнается надындивидуальность лиц и фигур куросов и кор, общая статика, специфическая улыбка; в темноте они могли свободнее говорить об обнаженном теле, упрощениях, недостатках.) Шедевры мы можем повторить, но копия всегда хуже оригинала. Именно здесь начинается подлинное познание искусства. Надо не только выучить его историю, знать имена художников, названия работ, стили. Надо уметь анализировать детали – без них нет произведения, то есть умножения художественных свойств в их взаимодействиях.

…В этой же полутьме легко читалось легкое балдение Худяковой. – А теперь, дети, обратимся к западному фасаду храма Зевса в Олимпии. Видите треугольную форму фротона? Как по-вашему, в чем состоит красота? – Я знаю, – затряс рукой маленький Шумлянский, – нам говорили, в симметрии! – А если приглядеться к фигурам, деталям? Есть разница? – Есть! – Это нам мешает? – Нет! – Почему? Получается ведь некрасиво.

Класс озадаченно замолчал. – Все равно здорово, – буркнула хрупкая Лопухина, – и все тут. – Художнику надо иметь ясную голову. Не верьте, что они пишут «животом»: съел лимон – написал лимон. Это только часть правды. Смотрите. Уже в фигуре бога греков, их любимца Аполлона нет симметрии. Рука его вытянута влево, он посылает в бой своих сыновей, туда же устремлен его взгляд, правая часть торса – прикрыта большим щитом. Но фигура лапифа справа гораздо более активна… зато слева – менее динамична, она же перекрывает движение руки бога. С этой же стороны гораздо боле активна группа – Гипподамия, жена предводителя лапифов, борется с кентавром. Сравниваем дальше… Таким образом, в очень неудобную форму невысокого симметричного треугольника вписана композиция – в общем, в массах симметричная, а в деталях – нет. Равновесие достигается благодаря общему балансу движений, в процессе восприятия. Это архаический период? – Нет, наверное, – высказалась полная Ряскина, – много движения. – Верно, это уже ранняя классика, начало самого высокого расцвета культуры. Не случайно появляется динамическая симметрия, самый главный закон композиции, зеркальность половинок фронтона намного проще. Все понятно? – Все!!! – А теперь вернемся к голове, «портрету» Аполлона… – У него архаические волосы, – радостно сообщила Малькова. – А улыбка? – Нет… – А что делают его губы? – … – Он произносит призыв, правда? Он знал все замыслы кентавров, лапифы только изображали опьянение. Аполлон уверен в победе. Как это выражено?

Класс надолго замолчал. – У него лицо увесистое, – нашел, наконец, слово Артемьев. – Вот, молодец. Аполлон выделен и ростом, и пластически. И тут форма наполнена изнутри, сдержанно напряжена, но вы видите то, что называется моделировка широкими ритмами; посмотрите, она задает иной масштаб среди других фигур. Почти памятник. Мимика лица, переживания подчеркнуто спокойны. Таким образом, в классический период мы наблюдаем развитие языка скульптуры, формируется монументальное качество. Все понятно?

«Народ» закивал головами. – Запоминайте эти слова и выражения. Вы должны не только рисовать, но и говорить профессионально. – …Е. С., так почему мы не можем превзойти греков? – поднялась Козлова. – Это был первый, самый грандиозный скачок в общественном развитии, даже в истории. К демократии. Положение свободного горожанина стало очень высоким. Был высок и темп экономического развития Афинского союза. Все это рождало ни с чем не сравнимую общественную атмосферу, зовущую к творчеству, утверждению современника в качестве героя. Такой скачок может не повториться. – Тогда зачем нам учиться? – Чтобы звать к нему. Рассказать о героях нашего времени. О них никто, кроме вас… Все, дети, все. Досвиданья. – Спасибо, Е. С., – ребята нехотя поднимались с мест.

– Они тебе спасибо говорят? – Худякова оставила, наконец, свой угол. – Да, а что? – Первый раз встречаюсь с таким. Уж я как, бывало, стараюсь… Заведусь, про войну если, прямо слезы на глазах. – Ну, ты даешь. И сколько было таких уроков? – Да, такое часто не повторишь. – Вот видишь. Все вы, женщины, на эмоциях выезжаете, а их не надолго хватит. Да и надо не «читать» им, а самих заставлять думать.

Дилетант удивился: Людмила явно «отошла», она задумалась. – Здорово, Е. С., тебе и готовиться не надо. А что ты в университет, пединститут не идешь? – Свободное время нужно. Чувствую, с художниками, выставками придется работать. Мне это интереснее. – А со зрителями? – И с ними, они комплименты предпочитат говорить. А художник – человек слабый, он всегда будет похвалу слушать. Вот я и решил готовить здесь профессиональных зрителей. – Здорово… Ты бы больше печатался. Статьи у тебя редко появляются. – Частить нельзя. Да и рисовать хочется.



Выставка открылась, впервые в крае на ней был представлен промдизайн. Это ж насколько «техническая эстетика» была невостребована, если какой-то дилетант становился фигурой в этом жанре. Пусть его вещи были лишены лоска столичной «подачи», прецезионной точности пропорций, это самопал (так именовались самодельные электрогитары, на которой, в частности, играл Раф, напрочь отказавшийся от виолончели). Но Дилетант был доволен: он не просто критик, но самостоятельно работающий конструктор, разработки которого защищены.

– Я в этом макете понимаю слабо, – сказал Троянский из педучилища, – но вижу, что у тебя есть руки. Теперь тебя художники слушать лучше будут. И читать.

Да, конечно, он хотел бы писать больше. Интересно, это мамочка привила ему этот зуд? Или желчные мозги требуют? Или «окружающая действительность» не оставляет выбора? Да, писать! В Москву бы пробиться, в «Творчество», к примеру. Или начать с «Художника»? Вслед за Ананасовой.

Позвонить, сделать первый шаг, Дилетант страшился долго. До видеотелефона еще далеко, его жалкое лицо в «Художнике» не видно. Предложить им Поморова, к примеру… Присылайте, посмотрим, сказали ему самым прозаическим тоном. Они что, не понимают, что звонил ОН?!

Немедленно за стол!



Прошел Новый год, Худякова легла в больницу на операцию – причиной ее головных болей определили костную мозоль у виска, след детской травмы.

– Боюсь, как бы чего не случилось. Страшно… Но и. о. тебя не назначу, – сказала она выйдя к навестившему ее завучу. – А что так? – Ты еще свою реформу начнешь проводить. Всех взбаламутишь. – Так возражений вроде бы не было. – Ну, пойми, сейчас в каждой группе есть пара-тройка сильных ребят, которые делают погоду на обходе. Если их свести вместе, на что будем смотреть? На одну группу? – А интересы ребят? – Пусть приходят после, занимаются пятый, шестой год. – А упущенное время? А остановленное развитие? – Ну, знаешь, с тобой не договоришься! – Да неспособны твои кадры готовить лучших! Кроме Высоцкого! – И не надо! Одного подготовят в вуз – на всю жизнь хватит! – Ни фига ты решила! За тридцать-сорок лет стажа? Брякни кому-нибудь, вот смеху будет! – Не живется тебе спокойно! Предупреждали меня антоновцы, что ты много воображаешь! – Так они сами натаскивают на поступление, будут меня нравственности учить! – Правильно они говорили, завуч должен быть художник! – А я что тебе говорил! Знал бы, что с такой ватой столкнусь, обошел бы тебя за три километра! – Спасибо за фрукты, за внимание, но, знаешь, уходи. А то мне операция не понадобится! – Извини. Учебной части не получается, заведовать-то нечем. – Ладно, ладно, потом поговорим.

Выписалась она довольно скоро, боли у нее не ушли. – Зря и оперировалась. С детства голодного все тянется… Ну что, Е. С., как решил? – едва ли не со школьного порога спросила она, морщась на сумрак коридора (как она будет преподавать?). – А то я уже с Высоцким договорилась. – Где былая любовь. Гадко ты со мной обошлась, по-бабски. – Давай без оскорблений. Речь идет об интересах детей. – И ты мне это толкуешь. Да не будет он за завуча работать. Не заставишь, помяни мое слово. – Ладно, увидим. – Вот тебе заявление. – …И что, неужели останешься на ставку? Не уйдешь? – Твоя конечная цель, выходит? С глаз долой и совесть спит? – Ты мою совесть не трожь. Для этого в горкоме люди есть. – Во-во. Такие же. Не уйду. Только чтоб тебе напоминать… – Ну-у. Как хочешь, перетерплю.

Очередное поражение? Он сбросил ответственность и за слишком старых, и за слишком молодых коллег. Душе стало намного легче, да и «физически» – тоже. Как посчитал Женичка, в переводе на восьмичасовой рабочий день он стал работать пять месяцев в году, и в этом смысле зарплата была достаточной.

Но денег стало катастрофически нехватать, упреки Малининой лились непрерывным потоком. Надо было как-то перебиться. Наш Скрягинер нагрузил чемоданы накопленным и неиспользуемым барахлом. Затем он совершил несколько рейсов в комиссионный магазин, где по скромным ценам одежка быстро продалась.



Нашелся еще один резерв. Изучая бумаги участка, Женичка обнаружил, что фонд зарплаты по его договору уже съеден, «внедрение» проекта на ВЦ было под угрозой. Однако оставалась большая сумма на оплату "машинного времени". Грех было бы ее не спользовать, тем более, что стоимость работы на ЭВМ заказчика возмещалась подрядчиком, но защитывалась в план последнему (а сколько таких хитростей еще…).

– Петр Валентинович, я про АСУ-ДОК. Надо учить людей, – начал наш Системозавр, – можем разойтись красиво, по минимуму. – Ох, надо… Конкретно? – Процентовки будем подписывать на машинное время плюс двести пятьдесят мне, на корректировку программ. За полгода я всех на местах обучу, с программистами поработаем.

Сопина, как бывшего прораба, эта хитрость с процентовками привела в восторг. Для Мейлаха это были не деньги, ударили по рукам, и в первую же свободную пятницу Женичка выехал в районный городок М. для обучения персонала местного СМУ. Стоял легкий морозец. Убогость городка в который раз резанула по сердцу. Деревянные и кирпичные дома выглядели неряшливо, улицы были разбиты. Редкие, плохо одетые, пожилые женщины влачились с кошелками к нищим магазинам.

К удивлению нашего героя, «инженеры» (местные немолодые женщины-техники) производственного отдела встретили его почти враждебно, ироническими междуметиями комментировали его пояснения. К чему бы это?

– Что с вами, девушки Севера, – сыронизировал наш Процентман, – смотрите, ничего не надо расписывать. Вместе этого тома (он потряс спецификацией на «столярку» жилого дома), пишите шифр типового проекта. И все. В памяти машины вся эта информация есть. – Да мы привыкли. Как-то надежнее по-старому, – нехотя объяснила утратившая «сок» блондинка, – заказная кампания – тяжело, конечно. Ну, потом отгуляем. А по-вашему? Вдруг машина забудет, ошибется – выговор объявят не ей. – Да вредительство все это, – мрачно вмешалась тетка помоложе, – была я в главке, посмотрела, это ж сколько денег угроблено на эти ЭВМ, не успели старые поработать, уже выбрасывают, новые «Мински» ставят, танцевальный зал целый. А людей-то сколько новых набрали, сидят нахлебники, чаи пьют. Да вот, еще один понаехал. – Насчет вредительства – это в КГБ, – разъяснил Женичка, – мое дело…. – Напридумывали тут, а мы сиди разбирайся! – Что неясно? – закипел наш «чайник». – Еще раз смотрим систему кодирования. Два разряда, чего проще-то? Шифровка изделий... По клеточкам буквы-цифры тяжело писать? Почерк боитесь испортить?

Нервы (или мозги) у «инженера» были явно не в порядке, она понесла что-то не совсем внятное насчет происков. – Так, – просипел Дилетант, – я не намерен тут разъяснять политику партии и правительства! Годами простыни писали, костяшки на счетах гоняли под тот же чай, теперь работу боитесь потерять? Найдут вам применение! За столом никто у нас не лишний! Слушать не будете, я пойду к главному инженеру! Все?

Бабы замолчали. – Новые и нестандартные иделия и детали шифруем следующим образом… После этого они автоматически вводятся в машинный каталог. Есть еще вопросы?

Коллектив, наконец, вошел в обычные берега, учеба закончилась почти мирно. Отдуваясь, наш Методист вышел на «волю». Вот тебе за наив, проводник очередной компании. Прогресс неумолим… Маловато он запросил за внедрение. Он поплелся к вокзалу, поезд шел в четыре часа ночи. Чтобы убить время, он посидел в ресторане, наблюдая как чадят местные прожигатели жизни. Ни женщин, ни свободных девушек. Высидел сеанс в кино, фильм оказался виденный. Он снова поплелся на вокзал.

На путях стоял товарняк, на одной из платформ стоял «Москвич», рядом у крохотной будки сидели два мужика, распивали местный «сучок» с зеленой наклейкой. Разумно, поскольку «сорок оборотов» давали больше тепла, чем болгарский «солнцеудар» или алжирская «морилка» которой арабы, по слухам, красили заборы...

– Куда путь держите? – поинтересовался Дилетант. – Да в Р., на авторемзавод, на капиталку. – И скоро двинитесь? – Через часок, говорят. – Мужики, можно я с вами? – Так места нет… – А я в машине посижу. – Смотри, холодно ночью будет, замерзнешь. Мы, видишь, греемся… – Да закаленный я, да и на вокзале не лучше. – Ну, залезай.

Закутавшись поплотнее в утепленный плащ, Женичка сел на переднее сиденье и задремал. Поезд, наконец, тронулся и лениво потек сквозь тьму, баюкая пассажира. Через какое-то время искатель приключений проснулся с ощущением, что промерз аж до позвоночника.

Из будочки сквозь жестяную трубу вился дымок, дверь, однако, была плотно заперта. Женичка выскочил на платформу и впервые за многие годы выполнил комплекс гимнастических упражнений. Стало полегче, он снова забрался в машину, и снова уснул. Проснулся он с ощущением, что дыхательный тракт ему обезболили перекисью водорода. Он посмотрел в окно. Черт! Состав стоял на товарной станции Р., это было сравнительно недалеко от дома.

Хоть тут-то повезло. Наш герой на непослушных ногах изобразил бег. С горки это было нетрудно и, уже подбегая к дому, он ощутил в членах живительное тепло, лишь верхняя часть правого легкого казалась чужой. Дома все спали, он быстро разделся и залез под бок горячей жены.

Утром, казалось, все обойдется без последствий, но на лице проступили два пятна какого-то воспаления. Вскоре они сошли, а через две недели у Дилетанта развился тяжелейший бронхит. Протекал он без температуры, и Женичка исправно ходил в школу, вел уроки, периодически, содрогаясь в туалете, отторгал массу мокроты. Собрался к врачу еще через две недели. Ему сделали анализы, сгоняли на рентген, после чего участковый его обрадовала: – Ну, что, еще один хроник, поздравляю. На Севере это, считай, обязательный минимум. Теперь берегите себя.

 Научиться бы… Так достаются деньги. Вот, он все удивлялся тому, что нагрузки сходят ему с рук – и доудивляся. Он каким-то чутьем ожидал серьезного заболевания. И дождался. (Знать бы ему, Рыбе, слабые места, «жабры» и «плавники». Ноги были обморожены, ахиллово сухожилие порвано. Хоть бы легкие поберег бы.)

Теперь он глотал таблетки, Ирина растирала его спиртом, но особого эффекта не ощущалось. Между тем, «внедрение» откладывать было нельзя, и Дилетант мотался в районные СМУ и тресты. Обострения бронхита шли с завидной регулярностью, но идти в поликлинику, высиживать в бесконечных очередях он не хотел. Он двигался и говорил, как заведенный. Выручала, видимо, закалка, полученная в детстве и в армии.

Утешало то, что он научился вести разговор в СМУ без лишних слов, предупреждая возможные вопросы и возражения. Как ни странно, сложности возникли на самом ВЦ. Девушки-инженеры путались в номенклатуре, подолгу проверяли машинограммы – и все равно ошибались. Обнаружив неточность, запускали расчет, чтобы через некоторое время обнаружить еще одну неверную кодировку. Плюнув, Женичка вышел на работу в воскресенье. К его же удивлению, проверка многометровой распечатки заняла у него меньше часа. Он сделал необходимые пометки и сдал «хвост» на корректировку.

– Ну, я пошел, – сообщил он Тамаре Горбуновой, носатой, малосимпатичной невысокой женщине, особо ревниво наблюдавшей за его деятельностью. – Что, гиблое дело, нам оставляете? – Да нет, я все вычистил, посмотри, что неясно. Как вы набиваете перфокарты, черт знает.

Тамара уставилась в исчерканную простыню, пробежала ее глазами: – Когда вы это успели? – Так я автор, как никак. И память у меня зрительная. Точка не там стоит – уже рефлекс срабатывает. – И что же, за поездки по пятницам и вот эти сорок минут вам месячную ставку платят? – А ваш славный коллектив, который я очень люблю, полтора месяца машину гоняет почем зря, мурыжит расчет, он сколько съедает? Так кто из нас эффективнее? – Ну, знаете… – Ты, Тамара, за системщика себя держишь. И впихиваешь в проект дублирующую форму. Да еще двойного назначения, под одним шифром. Вклад в свою диссертацию на моем материале? Будешь путать плановиков главка и операторов ВЦ? Поездила бы по районам, послушала, как они нас за малейшую ошибку... Нахлебников, и в хвост, и в гриву. – Так что я сделаю, если «Дополнительная поставка» и «Новые изделия» ложатся на одну схему? – Так то и сделай, что «шапку» А и Б, ненужное зачеркнуть, коды с разными индексами. Примерно вот так. Что тебе еще неясно в жизни? – Действительно, Е. С., вы не так громко, другим незачем слушать. – Два месяца носишься с этой «проблемой», в известность не ставишь. Да еще чужие деньги считаешь. Подумай о своем аморальном облике. Ну, так я пошел? – Вы уверены, все пройдет без сбоев? – Ну, давай я подойду к девяти вечера.

К его приходу все двенадцать форм лежали на столе и «мобилизованный» плановик сверял цифры с контрольными расчетами. Все сходилось, «большой арифмометр» считал не хуже советских «двухспальных» калькуляторов. Утром Дилетант сидел у Кудрявцева.

– Цветы, шампанское, девушки, – возжелал наш Вычислитель, – не позднее обеда. – Ладно, ладно, герой директивного планирования, – голубоглазый и кудрявый начальник извлек из стола коньяк и лимон. – С девушками сам договаривайся, все не против. Им же цветы… Ну, что у нас дальше? – Дальше блок оперативного контроля. Потом все виды отчетности. Думаю в три месяца уложиться, как планировал. – А как насчет сборного железобетона? – Полоцательно. – То есть? – Так у вас сколько заводов, столько бардаков. Сначала сбор данных, тут Лённрот нужен... Затем унификация. Это отдельная песня. Кодирование будет кровавым. В общем, куда ни кинь – все большая капуста. Ищи ее. Найдешь – поделим. – Шел бы ты к нам. – Нет, Женя. У меня слух прорабский мат не переносит. Я лучше в тенечке, по договору… Короче, я беру Юлю, она натуральная блондинка, и Ксению – у нее глаза-фиалки. Как, обосновал? Мы идем в ресторан. – Бери, твоя взяла. Не забудь положить на место.

Наш герой, не вполне веря в то, что система (!) работает (!), по-настоящему счастливый, весело провел вечер с «вычислительными» девушками. Оказывается, и такая работа – когда и ему, и программистам, приходилось учиться буквально на ходу – может закончиться успешно. Надо терпеть, «переть»… и получится.



 Есть, все-таки, в жизни светлые страницы. (Шел, как он узнал позднее, его год – Тигра.) Из печати вышел номер «Арктики» с его статьей о портрете. Музейные коллеги молчали, они были явно подавлены; наш автор поразился тому, что и другие – художники, знакомые – почти все предпочли не заметить статьищу такого объема. В газетах называли ее заметками, наблюдениями. Пусть их.

Пусть и журнал был не самым известным из прериодики, но в такого рода изданиях это была первая искусствоведческая статья. Конечно, она могла показаться длинной. Конечно, можно было определеннее сказать, что расцвет жанра в период Оттепели объясняется тем глотком свободы, который вдохнуло общество.

И, наверное, неоклассицизм можно было объяснить не аналитическими тенденциями – они так и не оправдались. А возвращением, исподволь, имперской идеологии (чему художники послушно следовали). А, значит, возможны и другие стилизации, бегство в них объясняется закручиванием гаек, тем, что личность ставят на свое, незавидное место.

И художники мирились с этим; прибегая к околичностям, они, может быть, сами того не сознавая, увертывались от своих главных проблем. …Нет, далеко не все ясно понимал наш автор и не готов был говорить об этом. И самоцензура, что поделаешь, журнал не хочется подводить…

Дилетанту хотелось отзывов. Музейные дамы инертны, но надо попробовать: – Девушки, вы что-то печатаете, я тоже. Надо расти профессионально, всем. Давайте обсуждать наши публикации, я готов выслушать ваше мнение первый. Давайте создадим свое объединение, Фолке согласен.

Дамы щурились и вздыхали: а надо ли, а разрешат ли, раз в год «информашку» они и так напишут. Наш Искусствовоитель был непреклоннен. Наконец они поняли, что деваться некуда, придется общаться. Давняя подруга Вавулина предпочла не заметить «мероприятия». Собралось, вместе с людьми со стороны, пятнадцать, примерно, человек, и Женичка ожидал, что в него кинут немало камней – во-первых, он слишком высовывался, а во-вторых, уж он-то знал, как резали по-живому его статьи в газетах, нелогичность порой возникала вопиющая.

К его же удивлению, последовали одни комплименты. Положение мало изменилось и тогда, когда он предложил начинать выступления со слова «однако». Выходит, нас всех учили плохо. И филологов, и историков. А он-то расчитывал, что ему укажут, по крайней мере, на стилистические огрехи. Может быть в приватной беседе? Попробовать, с наиболее симпатичной, что ли? Вот, Таня Новикова, например. И рост, и формы, и смотрит как... Стесняется.

Надо было писать дальше, надо было делать решительный шаг – покупать пишущую машинку. Тратиться на новую было бы накладно. Но полоса удач продолжалась: Федоровский предложил подержанную западногерманскую всего за двадцать рублей. Привести ее в чувство стоило еще тридцать пять и надо отдать должное Малининой, которая контролировала семейный бюджет с точностью до рубля, она эти траты восприняла безропотно.

В отличие от советских, болгарских и даже ГДРовских механизмов, «Олимпия» обладала легкостью хода, была достаточно компактна. Работать на ней было одно удовольствие. Нужно было только найти приличную белую бумагу для первого экземпляра и – совсем дефицит – копирку. Они покупались, по случаю, чаще в командировках (иногда бумага выносилась из типографии, копирка – из канцелярий).

Человек с пишущей машинкой обладал высоким статусом, она свидетельствовала интеллигентность владельца. Дилетант понимал, что его в этом плане не спасут и две машинки, но все-таки было приятно. Ходили слухи, что всех таких владельцев пасет КГБ, что надо ставить образцы текста на учет. Последним соображением Женичка пренебрег.

Для нее, родимой, из высокого детского стульчика наш машинист смастерил удобную подставку, разместил ее в угол с письменным столом, на котором можно было набросать что-то вчерне, любимой перьевой авторучкой. Круглый вертящийся стул для пианино позволял выбираться из угла с минимальными трудностями.

В детской получилось самопальное, по-советски скромное, удобное рабочее место, от которого так не хотелось отрываться. Он научился работать двумя пальцами очень быстро, трели механизма, вырывавшиеся в форточку, или через открытое окно, оглашали все окрест. По пятницам, субботам и воскресеньям наш «олимпиец» предавался новой страсти самозабвенно, графомански любуясь четкими строчками на листе.

Что не мешало ему, через некоторое время, подвергать третью копию радикальной правке, чем он занимался с мазохистским удовольствием. Сложнее было с чистовым листом. Выбрасывать его было жаль. Вскоре наш изобретатель додумался закрашивать неточные слова и даже часть строчки водоэмульсионной краской и печатать по ним снова. Единичные ошибки он правил тонкой кисточкой с белильцами. Машинописный текст читался совершенно иначе, чем рукописный.

Сладкая каторга периодически прерывалась. Под ударами пальцем пайка постепенно теряла прочность, литеры слетали с рычагов, а сами рычаги ломались. Выяснилось, что ремонт машинок в городе – это особый сервис. Впрочем, вскоре определился и знакомый механик, который за божескую плату делал ремонт.

Приглядевшись, раб интеллектуального труда увидел, что ничего сложного в этих делах нет. Давно утвердившийся в стране принцип – если можешь сделать сам, делай это – возбладал и здесь. Он купил запасные части, припой, кислоту, медную фольгу и научился – не рассыпая держащийся на дуговой оси механизм – заменять рычаги, паять, выставляя в линию, литеры, чистить от пыли таинственное нутро и щедро умащать трущиеся детали кормилицы. К уже ремонтируемым газовой колонке, сантехнике, электроприборам, телевизору, стиральной машине и т. д., и т. д. присоединилось еще одно устройство, которое благодарны