ГЛАВА 2
КЛОДИЯ. ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР
2
Passer, deliciae meae puellae,
Quicum ludere,quem in sinu tenere,
Quoi primum digitum dare adpetenti
Et acris solet incitare morsus,
Cum desiderio meo nitenti
solaciolum sui doloris,
Credo, ut tum grauis ardor;
Сarum nescio quid lubet iocari
Et ecum ludere sicut ipsa possem
Et tristis animi leuare curas !
……………………………….
Tam gratum est mihi quam ferunt puellae
Pernici aureolum fuisse malum,
Quod zonam soluit diu nega
2
Воробей, моей девушки отрада,
С кем играет, с кем нежна настолько,
Что послушно подставляет палец
Для жестоких яростных укусов,
Чтобы желание мое притихло.
Любимая не знает лучше шутки
И забывает все свои печали,
Верит, что так жар уймется,
Развлекается, словно все может
И скорбную душу оставляют беды.
………………………………
Словно героическая девочка
Золотым яблоком срываясь
С ветки, в порыве ветра.
60 год от Рождества Христова в год консульства Квинта Цецилия Метелла Целлера.
Среди молодых поэтов Рима, блиставших красотой, юностью, остроумием, изысканно или подчеркнуто просто одетых, похожих на рой ангелов, с выбившимися, как бы нечаянно, кудрями, акцентировано длинными локонами, в пику нынешней римской моде на короткие стрижки; с архаичными прическами, почти женственными; ухоженными руками, унизанными восточными перстнями с тайными, эзотерическими значениями, Катулл был похож на воробья.
Все древнее и таинственное имело особенное значение в этом кружке молодых гениев, как, впрочем, и все новое.
Среди молодых поэтов Рима Катулл выделялся своей обычностью, какой-то безыскусной простотой, как бы отказом от любой игры.
Казалось, Катулл и не заботился вовсе ни о своей красоте, ни о красоте своих ямбов.
Но странное дело, он умел каким-то образом превращать все в фон, на котором он просто светился своей обычностью.
Он умел жить так, что все подчеркивало его - обычного человека.
И эта его обычность, простота и почти дерзкая безыскусность, наряду с какой-то невероятной, почти фанатичной приверженностью к истинному, и создавало ему тот особый ореол, в котором сияла его необыкновенная слава - просто обычного человека, обычного поэта обычной жизни.
Но ему было невозможно не верить. В нем убеждало все.
Его меткие эпиграммы, короткие и едкие, были уже хорошо известны в Риме. Их цитировали, учили наизусть. Маленькие эротические стихи, изящные и шутливые, очаровывали простотой, чувственностью и прозрачным трезвым взглядом на жизнь. Каким-то образом, ему негласно присвоили звание первого поэта Рима, что как-то не умаляло достоинства других молодых или официально признанных в Риме поэтов. Он настолько не был похож ни на кого, что соперников не было.
Он был один.
В этот день Клодия собиралась особенно тщательно. Не ожидалось ни приемов, ни праздников, но с самого утра она отчего-то вызвала парикмахера, лучшего в Риме мастера, услуги которого она предпочитала остальным. Она долго обсуждала с ним прическу, беспокоясь не только о впечатлении, но и о надежности, затем позвала массажистку, рабыню из Сирии, молчаливую темнокожую девушку с маленькими крепкими, не знающими усталости руками. Предупредила, чтоб массаж был сделан особенно тщательно. И на этот раз, без особых причин, она использовала вместе с обычными ароматическими маслами, редкий состав, называемый «эликсиром любви». И еще масло со странным, почти неприятным запахом, которое потом, при взаимодействии с кожей создавало неуловимый аромат то ли ветра, то ли моря, а может, даже звездного неба, если бы у неба был запах.…
Закончив с растираниями, она некоторое время походила совершенно нагой по комнате своей роскошной виллы, выстроенной недавно, комфортной, сверхсовременной, величественной, и вместе с тем простой, на первый взгляд. Она впитывала в себя всем телом нежный ветер, сквозняками льющийся из цветущего сада. И странное предчувствие чего-то нового, наполняло ее радостью, тревогой и каким-то странным возбуждением.
Сегодня она выбрала самый шокирующий наряд из узорных прозрачных сирийских тканей, который не столько одевал, сколько обнажал ее стройное цветущее тело, сияющее здоровьем и силой. Она провела несколько линий вдоль век, подчеркнула глаза и брови специальным египетским составом, и больше ничего не стала добавлять к макияжу. Сандалии она выбрала самые легкие и самые скромные, отделанные узкими узорными лентами. Обулась. Выпив маленькую чашку особого напитка, придающего бодрость, она ограничила этим свой завтрак, и приказала слугам готовиться к выходу. Здесь взгляд Клодии скользнул на хрустальный шар, она вгляделась в него пристальней, и там будто бы пробежало что-то внутри - тень или ветер, вспыхнуло, зажглось звездами, завибрировало и растаяло. Впрочем, это могло быть просто ее отражение. Она не стала особенно задумываться, взяла этот прохладный шар в ладони, и вышла из своей комнаты.
В этом сезоне появилась новая деталь в дамской моде Рима – шар из горного хрусталя, который, как верили сами дамы, особенно хорошо охлаждает руки и душу. Этот шар был доставлен Клодии всего несколько дней назад, но она сразу почувствовала особое поле, окружавшее его. От лектики она отказалась, и хотя это было не в обычае знатных дам, решила на этот раз совершить прогулку пешком.
Вот так, в сопровождении своей обычной свиты, держа в руках хрустальный шар, в вызывающе прозрачных одеждах, подчеркивающих ее тело, она вышла за ворота виллы, где уже собралась толпа зевак и поклонников, ожидавшая ее выхода, как особенного события. Что было, впрочем, уже привычным.
Клодия шла по Святой Дороге – главной улице Рима, сегодня у нее не было никакой особенной цели, но, словно невидимая яркая синяя нить странной силы вела ее, и это было приятно и захватывающе.
Сопровождающая ее толпа гудела о чем-то, одобрительно и восхищенно. Голоса размывались в воздухе. Возможно, все дело было утреннем напитке, когда Клодия внезапно остановилась и подошла к невзрачному молодому человеку, почти застывшему на ее пути и странно, по-домашнему глядящему на нее. Между ними был хрустальный шар, который стал вдруг почти горячим. Странная сила остановилась. Возникло почти ощутимое поле между Клодией и этим мальчиком, словно бы вечность ждущего ее здесь. Ситуация была почти комичная: она, патрицианка, знающая толк в любви, вдруг смутилась перед этим мальчиком, ей захотелось укрыться, спрятать себя от его спокойных глаз, да он словно бы и не смотрел на нее, почти не смотрел, и ей сделалось необходимым поговорить с ним.
- Тебе нравится мой шар?
Он смотрел на нее:
- Мне нравишься ты.
Она вложила шар в его руку.
-Подарок.
Он подержал шар в руках, закрыл глаза, открыл.
-Ты хочешь поговорить?
- Да,- просто сказала Клодия, - пойдем со мной. Я хочу поговорить. Тебя зовут…
-Катулл. Гай Валерий Катулл.
Клодия улыбнулась. Катулл. Щенок. Забавно.
-Капитолийская волчица? Ромул, Рем и Катулл?
-Может быть.
Они уже шли назад, к дому Клодии, толпа постепенно редела, и когда они вошли за черную литую ограду особняка, их сопровождали уже одни слуги. Она отпустила слуг, распорядилась никого не принимать, провела Гая Валерия Катулла в свою особую комнату, в дальнем крыле виллы, с потайной дверцей, ведущей в сад и особым, скрытым в саду же выходом. Это была строгая квадратная комната для размышлений и отдыха, где и не было почти ничего, кроме небольшого столика, невысокого кресла и скромного ложа, на котором иногда отдыхала Клодия.
-Устраивайся. Здесь не очень уютно?
- Уютно везде, где ты, - ответил мальчик.
Его искренность или любезность казались чудовищными.
-Что-нибудь прохладительное?
-Как хочешь сама.
-Тогда немного вина. Ты вино пьешь? Разбавляешь?
Он улыбнулся.
-Я не разбавляю, думаю, это все портит.
-И я, - рассмеялась Клодия.
И от этого смеха, серебристого, легкого, щекочущего, словно разлетелось множество колокольчиков и стало легко и свободно. Ушла даже и тень скованности.
Она поставила на столик бокалы, темную запотевшую бутылку, высыпала на белоснежную пузырчатую тарелку горсть орешков.
- Угощайся. А вино разливать придется тебе, не так ли?
-Да, госпожа.
И он уже держал в своих далеко не аристократических руках темное стекло, и вино уже лилось в бокалы, безупречной линией, и она уже поднимала свой бокал:
- За встречу!
Что-то было здесь еще. Что-то совсем новое, о чем просто не хотелось думать…
-Ты не представилась.
Клодия помрачнела. Встала, вышла из-за стола. Подошла к окну. Все верно. Случайная встреча, простое любопытство. Теперь она вынуждена отвечать на вопросы, рассказывать о себе, о своей жизни. Кроме того, достаточно, в общем, одного имени, чтобы он мог всегда узнавать о ней…да. А с другой стороны, зачем ей помнить сейчас, как ее звать, кто она, что происходило вчера? Прошлого - нет. Настоящее…
В комнату влетела ее птичка. Закружилась. Клодия подошла к небольшому, скрытому в стене шкафчику, взяла оттуда горсть зерен, протянула ладонь. Птичка, снижаясь и поднимаясь, клевала золотистые крупинки. Сквозь просветы задрапированного окна в золотом луче солнца вибрировала жизнь.
Клодия вернулась к столику, села на прежнее место. Напротив нее на ложе полулежал мальчик. И все также спокойно смотрел на нее.
- Не знаю, можешь ли ты это понять, - сказала Клодия, - может, сегодня у меня не будет имени?
- Я бы хотел тебя все же как-то называть.
-Называй.
-Ипсифилла. Та, кто любит себя. Хорошо?
-Не обижайся.
-Ты хотела поговорить.
-Но точно не о том, кто я.
-Может, ты хотела поговорить о том, кто я?
- Я хотела поговорить. Мне казалось, это важно.
-Я понял. Все, что ты могла бы рассказать о себе, это - не ты?
- Наверно.
Он посмотрел на хрустальный шар, лежащий на столе.
-Подарок?
-Да.
-Тогда пусть его место будет здесь, в твоем доме. Я так хочу.
Он поднялся:
-На самом деле, мне бы очень хотелось тебя поцеловать. Мне бы хотелось целовать тебя. Долго. Много. Всегда. Поэтому я пойду. Проводи меня.
Она встала. Он был прав. Разговор был невозможен. У них не было языка, на котором можно было говорить о самом важном, большем, чем все слова… Она взглянула ему в лицо, его выразительные, почти пухлые губы, были точно созданы для поцелуя. Он улыбнулся, обнажив в улыбке белоснежные мелкие неправильные зубы. При всей неправильности черт, он был прекрасен. От него шло невероятное тепло. Хотелось к нему в руки. На грудь. Он взял ее руку и поцеловал. Другую.
Она вспомнила об этом странном синем луче, который привел ее к нему, и вдруг доверилась этой силе. Ей стало легко и свободно. Она обняла его, и мир закружился.
КОММЕНТАРИИ
В 62 году до Р.Х. Цезарь становится претором. В конце этого же года в декабре в Сатурналии в его дом на праздник Доброй Богини проникает Публий Клодий Пульхр. Клодия ждет суд за то, что он, переодетый женщиной, проник в Дом Цезаря, где справлялось празднество Благой Богини, на котором не дозволялось присутствовать мужчинам. По этому поводу Цезарь заявляет: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений». И подает на развод. Предполагается, что Клодий проник в дом для того, чтобы встретиться с женой Цезаря. Вообще-то, обвинение притянуто за уши. Ну, кто всерьез станет назначать свидание в единственный в году женский праздник, ритуальный, да к тому же с таким множеством свидетельниц? Ну, уж не влюбленный, точно. Разве тот, кому необходимо такое свидетельство? Клодий? Цезарь!
В начале 61 года Цезарь разводится с Помпеей, дочерью Квинта Помпея и внучкой Луция Суллы. Этот брак принес ему огромные средства и политические возможности. Но нужно было двигаться дальше.
Цезарь не долго томился в одиночестве. Он был высок, строен, светлокож, хорошо сложен, черноглаз, ну, разве, чуть полноват лицом. Патрицианки охотно предоставляли ему утешения. Он был близок многим римским дамам. В том числе и жене Марка Красса - Луциии, а также жене Гнея Помпея. Но больше всех он любил мать Брута. Черная редчайшая жемчужина, стоимостью в 6 миллионов сестерциев не показалась слишком большой ценой за ее прелести. Сам же Брут, говорят, был внебрачным сыном Цезаря. Во всяком случае, Цезарь относился к Бруту как к сыну. Не – «и ты, Брут», а по свидетельству очевидцев: «и ты, сынок».
Курион Старший в своей речи как-то назвал Цезаря «мужем всех жен и женой всех мужей», назвал публично. Правда, в Риме этим мало кого можно было удивить.
В 61 году от Р.Х. Клодий обвиняется в святотатстве, но, избегая наказания, откупается.
…Предок Клодии Апий Клавдий Слепой, рожденный в 312 г. до р.Х., создавший акведуки, водопровод, знаменитую Апиевую дорогу
(и поныне одна из лучших дорог в мире) писал в своей первой, изданной в Риме книге «СБОРНИК ЦИТАТ И АФОРИЗМОВ»: «Человек сам кузнец своего счастья». Вероятно, он меньше всего предполагал, что через несколько столетий его прекрасная правнучка и гениальный молодой поэт опровергнут этот афоризм, опровергнут, но не забудут.
И вот этот пылкий юноша, Катулл, встречает Клодию и влюбляется в нее.
Более неосмотрительным просто нельзя было быть. Он, чья душа пылала святым огнем искусства, чьи идеалы были просты и неизменны, чье кредо было - ЛЮБОВЬ И ВЕРНОСТЬ нашел себе более чем странный объект для своих чувств.
Кроме того, он был не то, чтобы совсем беден, семья еще поддерживала его, но все-таки он был небогат, НЕРИМЛЯНИН, а значит - ПЛЕБЕЙ, и совсем некрасив, и даже СВЕТЛОГЛАЗ, что противоречило эстетике Рима, и у него был не лучший рост, и вообще, друзья называли его ОБЕЗЬЯНОЙ.
Он снимал квартиру в инсуле, арендном доме, пользуясь услугами своего верного единственного слуги, и вообще, кто он был такой в глазах уважаемых римлян, этот Катулл? ПОЭТ? НИКТО.
И этот веронец вдруг находит успех у Клодии. Их видят всюду вместе, Катулл сочиняет чувствительные стишки ПРО ПТИЧКУ, которые тут же разлетаются по Риму. Их пишет полуграмотный плебс на стенах домов, поют в кабачках, читают и переписывают знатные нобили, патрицианки, уважаемые матроны.
Катулла и Клодию видят в театре, на ипподроме, в городе.
Невероятно - они даже не выглядят как любовники.
Они РАЗГОВАРИВАЮТ.
Еще невероятнее, Клодия совершенно не интересуется больше красивыми римскими мальчиками.
Клодия ведет себя как природная девственница, она вдруг становится СКРОМНОЙ.
Она даже меняет одежду, она больше не устраивает свои шоу.
Даже муж замечает невозможную перемену. Он начинает РЕВНОВАТЬ К КАТУЛЛУ.
Он впадает в ярость при виде этой скромнейшей парочки. Он запрещает принимать в их доме Катулла, он устраивает Клодии нелепые сцены ревности.
Рим НЕ ПОНИМАЕТ.
Но при этом Рим восхищается стихами Катулла, и его знаменитые стихи ПРО ВОРОБЬЯ, с момента их написания, не один уже век украшают римские стены.
КАТУЛЛ ИГРАЕТ БАНАЛЬНОСТЯМИ КАК КОЛОДОЙ ТАРО.
ЛЮБОЙ ОБРАЗ - ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ПО СВОЕЙ ЗАТЕРТОСТИ, СМЕШНОЙ ДО ПОШЛОСТИ, ОБРАЗ, ВЫХВАЧЕННЫЙ ИЗ МУТНОГО ПОТОКА СОЗНАНИЯ ТОЛПЫ, КАТУЛЛ ОТМЫВАЕТ, ОТКРЫВАЕТ, ПОДНИМАЕТ, ПОВОРАЧИВАЕТ КАКОЙ-ТО ЧУДЕСНОЙ СВЕРКАЮЩЕЙ ГРАНЬЮ, - И ВСЕ УЖЕ СВЕРКАЕТ, СИЯЕТ СВЕЖЕСТЬЮ И СОЛНЦЕМ.
Он похож на старьевщика, находящего в утиле самые новые, самые прекрасные драгоценности. Камень, который отвергли строители, стал во главу угла… Краеугольный камень. Что-то из еврейских историй? Что-то знакомое? ЭТО ЕГО ВЫСОЧАЙШАЯ АЛХИМИЯ, ЭТО ЕГО ФАНТАСТИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО, ЭТО ЕГО ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ, вот так он добывает свое золото.
В Риме большое значение придавали наблюдением за полетом птиц - орлов, ястребов.
Считалось, что через птиц изъявляет свою волю Божество.
Образ птицы вообще во всех народах трактовался как образ Бога.
Поэтому маленькая прирученная домашняя птичка вполне могла восприниматься как благосклонность Божества также.
Предмет печали поэта - птичка. Контекст: отождествление - сам поэт; тот, кто развлекал возлюбленную - погибает.
Здесь как бы предвидение или - программирование? - собственной судьбы. Может, Катулл видит собственную судьбу? Стихотворение как эпитафия себе. С какой точки времени тогда Катулл смотрит на свое настоящее? Откуда? Из будущего? Из прошлого? Из какой-то еще одной точки, вне пространства-времени?
Это стихотворение о «птичке» может также быть очень прозрачным описанием страсти поэта, и тогда, буквально –
«Любовница, возлюбленная, страсть, нежность, радость, наслажденье, моя девочка, девушка, девка, детка».
И тогда… это стихотворение станет помесью порно с величайшей интимностью, любовью и пр.
И вот тогда уже можно понять Рим, пишущий это на стенах и на дощечках…
Потому что итальянское «птица», ”avis”, что достаточно хорошо разобрал Зигмунд Фрейд в своей работе о Леонардо да Винчи, это слово на городском сленге всегда означало также мужской половой орган, вообще - гениталии. И в рамках этой работы Фрейда это стихотворение открывается еще иначе. И здесь становится также понятным старание превратить это стихотворение в скучное - «про птичку».
Да, passer – воробей.
И все же, может здесь просто миф, подброшенный Катуллом?
Passer - это также еще и любовник, любовница, возлюбленный, возлюбленная, объект именно страсти, по-русски, на городском жаргоне – пассия, переживающий страсть, страдающий.
Безмятежное, на первый взгляд, настроение, имеет подтекст - угрожающий, роковой. Даже - morsus- укусы – прямо и трагично ассоциируется с mors - смертью. Что и подтверждает следующее стихотворение (3).Танец над бездной. Такая вот увертюра. Это стихотворение (2) плюс еще одно (3), является вот уже не один век – как бы визитной карточкой поэзии Катулла. Странной визитной карточкой.
Традиция началась с восхищенного Рима, это стихотворение, второе, как и третье про воробья, пользовалось огромной славой. И все же в стихах нет ровным счетом ничего, что оправдывало бы такую славу.
Так что, на первый взгляд, именно эти два стихотворения не многим лучше забытого петербургского романса девятнадцатого века о канарейке и девице.
Во-первых, нужно признать, с точки зрения эстетики, эти стихотворения, на первый взгляд, мало отличаются от стандартной городской поэзии, больше банальности быть не может. Девушка и птичка. Какая прелесть.
На самом деле, возможно, у стихотворения есть другой тайный код и шифр, и там действительно можно что-нибудь найти?
Вот если мы находим еще одно значение, которое связывает образ птички с образом возлюбленного – возлюбленной, и больше того, птичка имеет в формах существительного – явно признаки женского рода, - еще один слой, то тогда мы имеем, например – Возлюбленная возлюбленной – душа. Птичка - летающее существо - это душа возлюбленной поэта. Здесь придется перейти на язык метафизики.
Зеркала.
PASSER - еще и шаг. И здесь могли бы быть очень интересные отдельные КОММЕНТАРИИ СУФИЕВ, например, НА ПРЕДМЕТ ШАГОВ И ШАГАЮЩИХ…А ШАГАЮЩИЕ…
И еще - любовник - ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ. И все, что отсюда следует.
Эти уровни понимания предполагают еще, как минимум, один:
Синтезирующий, доминантный.
И вот здесь я бы обратила внимание на полисемию образов - множественность - эротика и мистические переживания, как разные слои цветного лака, зашифрованные метафорами, возможно, даже через птичку.
Кстати, птица – все-таки неспроста образ Библейский, Евангельский…
А можно еще что-нибудь увидеть, если заглянуть еще глубже.
