Я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в
огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом - ни души,
ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы,
над пропастью, понимаешь? И мое дело - ловить ребятишек,
чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и
не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они
не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью
во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне
хочется по-настоящему. Наверно, я дурак.
Джером Д.Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»
Майкла зарезал собственный папаша. Не по злобе, не по принципиальным соображениям, но исключительно по пьяни. Они и раньше дрались в сильном подпитии. Однако до кровопролития как-то не доходило. А тут вот засунул сыну в живот неведомо откуда взявшуюся ржавую отвертку. Майкл так ничего и не понял, пьян был мертвецки. Отец, кстати, тоже. Вместо того, чтобы осознать суть произошедшего, они внезапно помирились и, крепко обнявшись, завалились спать. Наутро отец проснулся, а Майкл нет. Умер во сне от потери крови, я так себе думаю. А может еще по какой причине, не знаю. Следователи информацией нас не баловали. Меня тогда вообще не было в городе. Приезжаю – а мамка докладывает:
- Мишку-то твоего зарезали, представляешь? – и дальше уже трагическим полушепотом актрисы местного драматического театра:
- Говорят, отец родной и…того…ну….на тот свет и отправил. Двадцать два года мальчишке только исполнилось…
Ни за что не поверите, кем у Майкла отец был. Деканом режиссерского факультета в нашем институте культуры. Во дела! Помню, повел однажды всю нашу хулиганскую компанию в кино. «Сказку странствий»* смотреть. Купил всем билеты на лучший ряд, а после сеанса не смог удержать слез. Даже нас, пацанов, не постеснялся.
От тюрьмы его моя мамка спасла. До сих пор не знаю – зачем и почему. Наверное, соседская и профессиональная солидарность, она ведь у меня тоже преподаватель. В милиции такую загадочную небылицу сочинила - закачаешься. Видела, мол, накануне в подъезде нездешних, хмурых субъектов. Вели подозрительные разговоры.
Короче, дело каким-то образом замяли, но осиротевшая на одного члена семья была вынуждена уехать в другой город от неизбежных пересудов. Перед отъездом отец Майкла зашел к нам попрощаться и выразить свою признательность. Стыдливо глядя в пол, вручил мамке огромный букет грязной петрушки и книжку. «Над пропастью во ржи», Сэлинджера. По тем временам – большая редкость библиографическая. Книга была, мягко говоря, не нова. Сквозь помутневшую полиэтиленовую обложку от ученической тетради проглядывали обглоданные углы некогда твердого переплета. Мамка очень обрадовалась.
* * *
Майкл – самый младший из братьев. Самый маленький, самый злой, и, пожалуй, самый талантливый. Жили мы в одном подъезде. Он на первом этаже, я на третьем. Кажется, весь подъезд до неприличия быстро раскусил наш нехитрый код свистящих позывных. Мамка лишь подтверждала мои догадки:
- Ну, чего сидишь? Мишка твой уже обсвистелся. Спускайся к нему. Хотя нет… на улице встречаетесь. Три раза свистел, а не два. По-моему.
На улице Майкл – герой, не знающий себе равных. Он умеет абсолютно все, и делает это «все» лучше всех. Майкл быстрее всех бегает, круче всех играет в хоккей и футбол. Несмотря на свой рост под щитом перепрыгивает общепризнанных баскетбольных звезд школы. Естественно, больше всех подтягивается на турнике. А еще играет на гитаре. Тоже лучше всех, кто бы сомневался. Даже в школу музыкальную пошел, где мужественно отзанимался все положенные пять лет, а на выпускном экзамене сбацал пьесу собственного сочинения. Во дворе-то он другие пьесы сочинял. Слова привести не рискну, но музыка была вполне достойная.
Какого ни возьми мало-мальски приличного музыканта – все еще и художники. Майкл не стал исключением. Он и рисовал лучше всех. В восемьдесят втором году немногие у нас знали истинное значение слова «комикс». Еще меньше было тех, кто эти комиксы видел собственными глазами. Потому мы, будучи подростками, рисовали себе комиксы сами. В общих тетрадях. В клеточку. Потом менялись друг с дружкой, забавно выходило. Не скажу, чтоб майкловы творенья отличались особой оригинальностью сюжета или нестандартным подходом. Но вот к рисунку претензий не было. Лично у меня, по крайней мере. И ведь ни в какой художественной студии не учился, подлец. Вздыхая над очередным шедевром Майкла, моя тихоня-зависть недовольно бормотала себе под нос – ну почему одним всё, а другим фигу с маслом?
Конечно же, и с девчонкой он первым среди нас стал «ходить». Тогда это было модное слово – «ходить». Не дружить, не встречаться, а именно ходить. «Ты с кем ходишь?», «А Наташка с кем ходит, не знаешь?»… Вот как так получается, скажите пожалуйста? Сам маленький, страшненький, глаза узкие, раскосые, скулы широкие – вылитый Чингиз-хан, а девчонку себе отхватил – первую красавицу. Я и сам о ней втайне мечтал. И не я один. Вся половозрелая мужская половина школы мечтала.
Однако, больше всего Майкл прославился на ратном поле. Драка – вот стихия, где он всегда ощущал себя естественно и вдохновенно. Я до сих пор уверен в том, что он просто не чувствовал физической боли. Такой вот удивительный дар у человека. А потому не боялся никого и ничего. Возраст, рост и вес противника не имели для Майкла ровно никакого значения. Он отважно вступал в бой с надменными старшеклассниками и даже уголовного вида пэтэушниками. Никогда не сдавался и не проигрывал. Я и синяков-то на нем ни разу не видел. Щедро все-таки его мать-природа одарила. Сильный как лев, выносливый как мул, прыгучий как обезьяна. К тому же характер соответствующий. Пока своего не добьется, ни за что не отступит. Даже под пытками. А что ему пытки? Боли-то он все равно не чувствовал.
Ежели природный талант да обрамить еще соответствующей школой!
И Майкл записался в секцию дзюдо. Не совсем, прямо скажем, легальную. Дзюдо там занимались далеко не в первую очередь. Тренер Майклу достался толковый, и прежде чем угодить за решетку, попавшись на злостном игнорировании Приказа № 404** и других правонарушениях разного масштаба, успел научить моего друга всему, что сам знал и умел. А умел он, как выяснилось, многое. Майкл на моих глазах разбивал кулаком толстенную деревянную доску, сидя при этом на поперечном шпагате. И это в шестнадцать лет.
Выходим, помню, из молочного магазина, купили себе по мороженому. Майкл чего-то задержался у дверей магазина, сдачу, что ли, выронил. Отстал от нас, одним словом. Откуда ни возьмись, подгребает к нему незнакомый тип. Тоже невысокий, щупленький весьма, но рожа! Характерная, что называется. Меньше всего бы хотел повстречаться с таким на узенькой дорожке. Когда мамаши учат своих малолетних детишек не брать конфет у незнакомых дяденек на улице, я думаю, у них перед глазами именно эта рожа стоит.
Незнакомый дяденька у Майкла чего-то попросил. Не очень вежливо, наверное. Возможно, в грубой форме. Может, денег, мы не слышали. По понятным причинам говорил мужик вполголоса. Зато ответ Майкла мы увидели весьма хорошо. Я вообще думал раньше, что подобное только в кино возможно. Тело Майкла отклонилось вдруг немного назад и вбок, правая нога оторвалась от земли, согнулась в колене, и резко выпрямившись, понеслась в небо. На пути к небу она встретилась с коричневой, морщинистой шеей незнакомца, самой серединой подошвы вонзившись ему точно в кадык. Причем произошло это все за долю секунды, рассказывать дольше в сто раз. Дяденька рухнул навзничь как подкошенный, подняв вокруг себя облако теплой летней пыли. Мы еще долго учили его дышать заново, попутно стараясь втолковать - не годится в нашем районе обижать маленьких мальчиков. Ибо чревато…
Когда мне случается увидеть на прилавке суповой набор с обильно представленными фиолетово-желтыми куриными лапами, я почему-то сразу майкловы кулаки вспоминаю. Со временем они у него в сплошные мозоли превратились. Костяшки пальцев до того сбились на тренировках, что различить их по отдельности на общем фоне шершавого, страшного кулака не было никакой возможности. Ладони загрубели от регулярных подтягиваний на турнике. И даже подушечки пальцев стали жесткими и непробиваемыми. Свою любимую гитару Майкл не забросил, и упражнялся на ней ежедневно.
* * *
Разошлись мы после армии. Как в море корабли, без надрыва и ссор. Просто так получилось, само собой. Я зачем-то поступил в ненужный мне институт, а Майкл на заре кооперативного предпринимательства неожиданно заделался бизнесменом. Стал шить кожаные куртки на дому. Сам дизайн придумывал, выкройки делал, и строчил натуральным образом на обыкновенной швейной машинке. Пригодились, стало быть, его художественные таланты.
От заказчиков отбоя не было. Появились деньжата. Многие из клиентов постепенно превратились в друзей. Вернее сказать – в собутыльников. Помимо коммерческой жилки вскрылась в Майкле неуемная, родовая, как я сейчас понимаю, тяга к алкоголю. Ходили даже слухи, что Майкл пристрастился к наркотикам. В каком именно виде, правда, оставалось непонятным. То ли потреблял, то ли продавал. Темная история, запущенная в эфир подъездными старушками. А тут еще папаша родной очень обрадовался – как же, такого сына вырастил, есть теперь в доме с кем по-мужски поговорить, наливая по маленькой.
Я в эту компанию никак не попадал. Алкоголь на меня плохо действует, даже в небольших дозах. Боялся заблевать какую-нибудь дружескую вечеринку. Да и коммерсант из меня никакой.
Мы никуда не разъехались, и продолжали жить в одном дворе, одном доме, одном подъезде. Изредка, когда доводилось столкнуться лбами, болтали о том о сем. Не вспоминая, впрочем, о былых победах и похождениях. Мы стали просто добрыми приятелями. А были лучшими друзьями.
Иногда Майкл подвозил меня в институт, если по дороге было. Естественно, среди наших он первым машину купил. Уж не знаю, на чем так хорошо поднялся – на своих ли кожаных куртках, или на наркотиках. Врать не буду. Приобрел себе видавшую виды «восьмерку», цветом отдаленно напоминавшую незрелую вишню, и без заднего бампера. Несмотря на свой буйный нрав, водил всегда спокойно и аккуратно.
* * *
- День, здорОво! – Высунувшись по пояс из окна «восьмерки», Майкл стиснул мою ладонь. - Куда тащишься – в институт? Садись, подвезу.
Полагаете, следует рассказать, как мы ехали? Всякие там сентябрьские бульвары, притихшие после шумного лета, прозрачный воздух, кленовый лист, застрявший в щетке стеклоочистителя? Я тоже думаю, что не стоит. Тем более, что все самое интересное началось, как только мы остановились. На светофоре, возле новой школы.
Народу на улице практически никого в урочный час. В том смысле, что уроки давно идут, ученики добросовестно сидят за своими партами. Лишь одна-единственная девчушка, лет восьми-девяти, опаздывает. В коротеньком платьице коричневом, белые гольфики, белый фартучек. На голове – целая симфония из немыслимо красивых, огромных бантов, завязанных каким-то особенным способом. Под тяжестью пухлого красного ранца чуть накренилась вперед, как Петр I на балтийском взморье, и вышагивает уверенно и сосредоточенно.
Мама приучает ее к самостоятельности. Проводила до дороги, а теперь – сама! Тогда это вполне нормально было, в порядке вещей. Миллионы детей переходили оживленные улицы без каких-либо взрослых. Сейчас попробуй!
По всему видно – правила дорожного движения выучили на «отлично». Девчушка посмотрела налево, убедилась, что машин нет, и бодрым шагом преодолела половину пути. Посмотрела направо. Увидела мирно стоящую вишневую «восьмерку», поняла, что угрозы мы не представляем. Повернулась к маме – дескать, я все правильно делаю? Мама нетерпеливо закивала. Давай, дочка, не тормози, беги навстречу знаниям, красный вот-вот загорится. Малышка кивнула в ответ, приосанилась и двинулась дальше. Ей оставалось пройти метра два, как вдруг светофор переключился на желтый.
В тот же миг позади нас раздался оглушительный рев. Вплотную к нашей машине, к той части, где по идее должен находиться задний бампер, подъехала «Тойота». Изумрудного цвета. По тем временам – серьезный, респектабельный автомобиль для нашей местности. Иномарок в городе – раз-два и обчелся. Крутой чувак, как сказали бы сегодня, глядя на черный, тонированный в хлам «Гелентваген». Под капотом «Тойоты» установлен паровозный гудок, не иначе. Трубит, будто стадо возбужденных маралов во время гона. Показалось, от нестерпимого звука вздрогнул весь мир. Весь мир, за исключением одного человека.
Майкл и бровью не повел. Облапил руль могучими руками, сложил на них подбородок и смотрит на девочку, не мигая. Следит за ней неотрывно. У родителей и то меньше нежности и умиления во взгляде.
Таким я его вообще никогда не видел. Готов поклясться – на глазах у Майкла навернулись слезы. Словно никогда не был он лучшим уличным бойцом, словно не он сочинял во дворе похабные песенки, рисовал непристойные комиксы. Говорите, алкоголь и наркотики? Что вы, ради Бога, я вас умоляю! Трогательная, смешная девчушка явилась воплощением всего самого доброго и светлого, что успело случиться в недолгой жизни героя. Первый поход с отцом на футбол, редкая пятерка в дневнике, за которую радостная мамка прощала все предыдущие двойки, не утративший еще доверия Дед Мороз, исполняющий заветные желания, заблудившийся щенок, о котором заботились всем двором…
В принципе, девочка нам уже не мешала. Можно было спокойно ехать. Но Майкл не двигался. Течение жизни замедлилось разом, как в рапидной киносъемке. Вот крохотная школьница, старательно вымеряющая каждый шажок. Ее мать, стоящая на краю проезжей части, робко поднявшая руку вслед своей дочери. Приклеившийся к рулю Майкл. И все это под аккомпанемент надсадно гудящей «Тойоты».
Наконец, девчушка скрылась за школьными воротами. Майкл, тряхнув головой, очнулся, вышел из своего загадочного оцепенения. Заглушил двигатель, вытащил ключ зажигания. Не спеша выбрался из машины, и так же не спеша подошел к не прекратившей сигналить «Тойоте». С водительской стороны опустилось зеленоватое стекло. За рулем обнаружился типичный представитель особой касты хозяев жизни. С печатью криминального прошлого на челе. А также криминального настоящего и, скорее всего, будущего. Абсолютно круглое, плоское лицо, бритый затылок. Короткая, толстая шея, изломанные уши борца-тяжеловеса. Маленькие злобные глазки без единой искры разума. Кажется, именно в тот год появилось понятие «новые русские»…
- Что-то случилось, может, помощь нужна? Чего гудишь-то? – издевательски наивным голосом спросил Майкл.
- Я тебе сейчас покажу, баран ты валдайский, что случилось. Цветов что ли не различаешь? Зеленый три дня горит. Хули ты вылупился? Ну-ка быстро подхватился и исчез вместе со своей помойкой.
Майкл не тронулся с места. Склонил голову набок, как овчарка.
- Ты че, сука, не догоняешь? – закипел толстый.
Майкл ударил с левой. Коротко и акцентировано. В самый центр, с позволенья сказать, лица. Под кулаком что-то хрустнуло и чвакнуло. Прежде, чем толстяк успел вскинуть руки, Майкл успел приложиться еще дважды. В то же место. Толстый завыл. Очевидно, все-таки получил сотрясение. Потому как мозг его принялся выдавать несуразные и абсолютно неверные в данной ситуации команды – открыть дверь, выйти наружу. Майкл даже помог мужику в этих начинаниях – сам распахнул дверцу. Но как только нога в модном остроносом ботинке коснулась асфальта, со всей силы дверцу эту захлопнул. Вернее, попытался. Нога помешала. Удар нижним краем двери пришелся в голень. Это очень больно. Как бывший футболист, авторитетно заявляю.
Толстяк орал не переставая. Чтобы заглушить нескончаемую череду воплей, угроз и проклятий, Майкл вновь растворил дверь и нанес свой последний удар. На этот раз правой, «рабочей» рукой. Мужик откинулся назад, распластался на обоих передних сиденьях сразу и затих.
* * *
- Эти свиньи вообще же ничего не соображают, - Майкл как ни в чем не бывало плюхнулся на свое кресло и завел машину. – Носятся как угорелые. А тут школа, детишки. Видел ту малявку с красным ранцем? Вот… Они же беззащитные совсем, дети-то. Задавишь вот такую кнопку с бантиками… Я ему говорю – надо бы повнимательнее. А он меня не слушает, скотина такая. Лежит себе и вообще не врубается, представляешь?
* Фильм А. Митты, 1982 г.
** Приказ Спорткомитета СССР № 404 «О запрещении обучения каратэ в спортивных обществах» от 7 мая 1984 года.
