АЛИК

                                 
Роман
Глава первая
Меня зовут Алик. Я конченый бухарик, чтоб вы знали. Мне всё похую.  И мне поебать на всё и всех. Кстати, вы знаете, что алик на нашем жаргоне значит алкаш? Ха-ха. Удачно меня назвали родаки.  Ахуеть.  И не спроста. Был такой популярный певец в своё время, звался тоже Алик. Его основной хит назывался «В кабаке». И вот предки сидят на кухне, давят водяру и кумекают, как меня назвать, а тут по радио объявляют: поёт блядь Алик. Ну, блядь, они и назвали меня в его честь. И как в водку глядели – стал я бухать по- чёрному лет с двенадцати.
Первый раз, помню, это была Кубанская. Я тогда водился с блатными, и как-то они решили обмыть одно дело. Прихватили меня само собой. Зашли в деревянный шалман на Ленина, где сейчас стоит какая-то безликая серая и как обосранная служебная многоэтажка. Сели там на веранде и послали меня как самого молодого в гастроном за водкой. Три раза ходил. Сидим такие приблатнённые все, крутые, если какой базар, сразу штырину в бок. Погода тоже стояла классная – тепло, солнце, небо, бля, голубое, все люди кругом как бы прибалдевшие и подобревшие. Всё заебись.
 А на закусь взяли варёных яиц. Я потом на яйца несколько лет смотреть не мог. Меня тошнило даже при виде. И вот ещё ром кубинский. Тоже, помню, сидели мы уже несколько лет спустя в ресторане Днепр на антресолях, я ёбнул этого бля рома (кубинского или румынского?) и чувствую щас блевану нахуй, а до туалета там ёбаный случай далеко вниз по лестнице, еле сука добежал нахуй. Прочистило меня за всю беду и с тех пор я этот напиток ни в жисть не пью. Не для рузких он выходит желудков. Пусть его пидарасы хуярють.
В том шалмане на Ленина, к которому вела небольшая аллея с клумбами и среди них календарь выложенный яркими цветами (красота нах), выпили мы, как обычно, по полному грибатому и начали базарить. Весело всем заебись да и денёк выдался отличный летний, солнечный, но не жаркий. Дело шло к вечеру. Мне хорошо было и приятно в компании старших пацанов, некоторые из которых уже тянули срок, а некоторые имели и по несколько ходок. Но меня суки уважали. Я уважать себя заставил. Ебанул, помню, походу с дури три полным хрущёвских стакана и отъехал. Ничего не помню. Чуть ли не с концами. Дружки меня кинули, хорошо кто-то вызвал «скорую» и меня болезного еле-еле откачали в больнице нахуй «Красный крест». Очухался я и уже потом пил гораздо лучше. Получил то есть боевое крещение. Водка она вещь коварная, с ней надо уметь обращаться. Проёбов и палева она не любит. Неа.
- - -
Мужики учили нас пацанов пить только водку, (Столичную по праздникам, а Московскую в будни) вино они считали бабским напитком, и если курить, то Беломор или Север. Наши сигареты Прима они не уважали и говорили, что ими не накуриваются.
В особом авторитете у нас на Горке был Лёха Дурак, которого я помню только эпизодически, и большей частью в подвале, где мы пили водяру и закусывали из бочек квашеной подмороженной капустой. Отлично помню как поменялись с ним шапками-ушанками, причём у него была новая, а у меня поношенная).  Дурак  постоянно отдыхал в зоне, и перерывы между ходками у него были очень короткие. Он был из той категории зеков для кого тюряга дом родной.  Ему там нравилось и поебать. Да у нас на Горке в наших хрущёбах, на каждом этаже кто-то да сидел, а некоторые и по несколько разов. А Дурак, попьёт неделю другую и опять поехал. Как правило, за какую-нибудь хуйню. Он только первый раз по малолетке кого-то порезал и ему дали червонец. Но тут  умер Сталин и Лёха попал под амнистию, отторчав всего год. Наверное, ему в зоне понравилось, и он туда зачастил.  Набьёт комунить ебальник и пошёл пановой.  Дураку как конченому рецидиву давали обычно автоматом четыре года.
Лет в пятьдесят Дурак тормознулся и начал мирную жизнь на свободе. Женился на медсестре Томке, которая любила уголовников, и прикупил квартиру у Дёмы, который спивался, продал хату за бесценок и пошёл жить к брату Серёжке в барак в районе МСО. Лёха работал там же в кочегарке, топил углём днём-ночью и квасил в полный рост. Он и в период сухого закона не переставал, тем более что Томка начала гнать самогон (у нас на Горке он назывался чим, сокращение от чимергес).
В оконцовке  Дурак заработал тубик, но и тогда пить не перестал, даже в тубдиспансере на Таборке бухал в полный рост. Туда ему чим пригоняли дружки, типа Резанца, абсолютно ёбнутого чела и моего соседа по подъезду.
Резанец был мужик умный и начитанный. Он даже какой-то роман сочинил, который будто бы, если только мужик не пиздит, напечатали даже в журнале блядь «Юность», а потом передавали по радио нахуй «Свобода». Так он нам, по крайней мере, вешал, когда бухали у него в квартире на втором этаже, где он жил с медсестрой Иркой. Полной такой,  краснорожей,  добродушной бабёнкой, которая как-то умудрялась уживаться с таким психом.
Резанец периодически попадал в дурку благо она находилась рядом, но тут же сдёргивал из неё и жил в лесу в шалаше. Дурак и другие друганы типа Сани Троцкого, Чика или Кандала, тоже моего блядь соседа по подъезду с первого этажа, подгоняли ему туда жратву и пойло. Ебанутый Резанец дурковал как хотел. Однажды он в компании с Кандалом и  его лепшим друганом Мальцем отпиздил до полусмерти какого-то бродящего по роще чела, который на свою дурную башку подошёл к шалашу, где скрывался Резанец, и попросил ему налить. Побили этого больного пацаны и начали бухать поновой, а мужик корчился на траве какое-то время да и сдох нахуй. Этим троим подельникам дали кому пять, кому семь. Я уж не помню да и не должен в конце концов.
- - -
У Ирки с Резанцем родился сын необыкновенно умный. Это у дураков бывает. Уже в пятом классе он до психов спорил с училкой  относительно некоторых фактов нашей мутной истории, а когда поступил в университет, вообще решил стать президентом. Может, сейчас уже какая-нибудь шишка. Да может он и президент уже, я ведь телик тыщу лет тому назад смотрел в последний раз. Не в курсах чёта в стране и мире творится. И поебать.
На каникулах резановский ублюдок приезжал навестить родаков, которые к тому времени спились и еле дыбали. Как его звали я забыл начисто да и не важно. Пацан заходил ко мне порой на третий этаж в известную квартиру  номер тринадцать и, видя бардак и полный раскирдос в хате, начинал учить уму разуму. О, эти умники так любят поучать нашего брата распиздяя. Говорил, что я пью не те напитки, которые следует и вожусь со всякой босотой. Что у меня, мол, не квартира, а настоящая блатхата. Что мне надо бы жениться и остепениться. Тяжело слушать такие речи, особенно с крутого бадуна. Терпел я терпел этого малолетнего хуеплёта и выгнал нахер. А он пыжил, готовясь к головокружительной карьере: зависал в ночных клубах и приезжал под утро на такси или частнике.
Жил Резанец младший у Кандала потомственного зека с первого этажа, потому что родители пили непросыхая, и квартира провоняла чимом да всякой дрянью. У Резанца самого отрезали ногу, Ирка очень располнела, отрастила большой живот, и морду лица теперь имела постоянно красную как брюква. В молодости она была довольно блудливая шкура и давала всем тут на Горке, однако своё блядство не рекламировала и делала всё по- тихому. Как любил повторять мой батя, который когда-то жил в Киеве да там и ебанулся:  «або тихо».Так ей сучке казалось, а на самом деле все об этом знали и за глаза вовсю обсуждали её похождения.
Одно время она спуталась с главврачом местного дурдома, Борисом Ивановичем Романовым. Дошло до того, что его жена, Зоя Васильевна, тоже врач, кинула мужа и уехала жить и работать в Калугу. Кажется. Сам главврач со временем спился в ноль, рожа у него стала как стеклянная, бормотал вечно что-то непонятное, но был всегда при деньгах и посылал обычно нашего соседа Сашу-Яшу в магазин, который мы на Горке называли лавкой, исключительно за водкой.
Борис Иванович, дожив всё ж до пенсии, крякнул аккурат перед тем как получить первые заслуженные трудом  всей жизни деньги. Почтальонка Люба, маленькая полненькая краснорожая всеобщая любимица, долго и безрезультатно стучала в его квартиру прямо надо мной этажом выше. В итоге вызвали ментов, они взломали дверь и нашли Романова мёртвого и уже протухшего. Он сидел за столом и перед ним стояла полупустая бутылка Столичной, которую мы, пацаны, пили только по праздникам.  Так и ушёл этот никчемный чел, оставшись мне должен два коробка спичек.
Надо думать сынок, Резанец младшой, презирал своих родичей и подумывал о том, как бы их в натуре грохнуть. Однако не случилось. Парень опять уехал в Москву и больше не возвращался. Да и пропал там. Так мы считали. А на самом деле он может сейчас заседает в Думе или где повыше, а предки его помёрли, само собой. Ирка от разрыва сердца, когда узнала, что Санитар сломал её подвал, где хранились на зиму банки с консервированными овощами. Всякие там нахуйблядь варенья-соленья.  Что до Резанца, то все у нас знают, что он повесился на нашем кладбище как-то по осени.
Глава вторая
Мы жили на Горке, а внизу под нами был очень блатной раёнчик – СартИровка. Там пахло говном с близлежащих полей,  бардой со спиртзавода и мазутой с железки. В ветреную погоду эти запахи долетали и до нас, обитателей знаменитой Горки. Заебись. Особенно барда. И пить не надо: сразу балдеешь на старые дрожжи.
Что до ёбаной Горки, то о ней наслышан народ не только в нашей области, но и далеко за её пределами. Сюда в дурдом привозили таких умных челов, что вся радио «Свобода» нахуй начинала пиздеть о них несколько суток подряд. Резанец, который слушал эту пиздёшь на одходняках ночами, просвещал нас потом, когда мы по утру дружно похмелялись чимом, например, от Пантюхи.
Наши мужики – тот же Саня Троцкий, Пахом, Петя Лыткин, Вячик, Мабута и другие мудозвоны, ходили в Яму, как мы прозвали эту сраную местность, за ёбаной бардой, которой они кормили свиней. (Мы также называли этот блядский район Бардоямой). Мой батя, читавший в перерывах между запоями разные книжки, любил иногда вставить в пьяной беседе умное книжное словечко и называл СартИровку «клоакой».
Многие тогда держали всякую скотину. Особенно свиней, потому что выгодно: и себе есть жратва на зиму и на продажу мясо с наваром. Мои родаки правда ничего такого не держали, ибо бухали по чёрному и легко пропивали те жалкие копейки, которые зарабатывали на своих ёбаных работах. (Глядя на них, я ещё в раннем детстве решил никогда не работать и на всё забить болт). Другие же, более практичные соседи, спускались на спиртзавод с пустыми вёдрами и поднимались вверх с полными, неся их на коромыслах. В вёдрах тяжело плескалась горячая барда. Ходили, кстати, упорные легенды о том, как некоторые конченые алкаши пытались хлебнуть этой хмельной заразы прямо из котлов, но, не твёрдо стоя на ногах, падали в них и сваривались заживо.
В СартИровке у меня были тогда блатные дружки. Основные это Кыля Малец и Витька Куля. Они держали раён. С Кылей я не особо контачил, а вот с Кулей просто дружил.  Был ещё Валера Чернояр, который поднялся только когда Кулю посадили за нож. Чернояр был высокий и здоровый пацан, к тому же занимался боксом и мог уложить кого угодна с одного удара. Сбить какогонить залётного чмошника с Таборки или из Колодни с ног гденить на танцах, например в клубе «25 лет октября», у нас считалось круто. Чернояр также клёво танцевал рок в паре с Денисом, стильным чуваков с Магаленщины, который не так давно, по словам того же Шмона, которому бля можно верить, хотя он и пиздабол конченый, умер от рака лёгких в Минске в должности начальника метростроя.
Что характерно этот Чернояр, который мне, например, никогда не нравился в отличии от Кыли Мальца и особенно Витьки Кули, стал потом крутым бандюганом.  О нём ходили по Шахновску легенды, а замочили его на трассе «минка», када он ехал на своём джипе нахуй «чероки» самым последним из славной когорты: Киса, Тигран, Пшонка, Немец.
А Куля суке Медведю, волку противному, вставил в итоге пику аж  до самой селезёнки. Мамка Кольки Шмона, тётя Лёля, которая работала в клубе «25 лет октября» билетёршей, и витькикулина мамаша (они были двоюродные сёстры), всё ходили по блядскому раёну СарИровка на легкой поддаче ( они, я знаю, предпочитали красненькую),  волновались за Витьку и выясняли сколько могут ему дать в итоге, если он достал Медведю, волку позорному, аж до селезёнки, и нельзя ли как-то парня всё ж отмазать от зоны. С таким вопросом они не раз приставали ко мне, зная, что мои родаки оба работают в дурдоме. А нет ли типа у них связей, чтоб помогли Витьке как-то закосить от зоны.
Я этих тёток, конечно сразу разуверил, потому что от моих ёбаных предков никакого толка ни себе, ни бля людям никогда не было. Они всё проссывали, ничего не понимали в жизни,  несли постоянно какую-то ахинею, денег у них вечно не было, связей полезных не имели да и хуй с ними.
Однако тётя Лёля и витькина нахуй мамаша, када встречали меня по новой, один хуй это забывали и спрашивали один хуй нет ли типа каких-то вариантов, чтоб Витьке закосить под дурака.
  Кстати, я встретил недавно Шмона совершенно случайно на Колхозке, и он сообщил мне, что  в ёбаной СартИровке все уже помёрли нахуй да и хуй с ними. Медедь сука выжил и потом ещё мразь выёбывался, хотя хуле там его вонючая Таборка, где живут цыгани. А Куле дали пятярик. Суд был в том же клубе «25 лет октября», и мы все, кто Кулю знал и уважал, пришли конечно позырить. Самого нашего героя тоже увидели, как его выводили из воронка в наручниках. Он нам улыбнулся и подмигнул. Тоже умер недавно, как сообщил мне тот же Шмон. Отчего? Да от чего мы все умираем? От водки конечноже.
- - -
Интересный момент был, кстати, когда я ещё жил у Наташки на проспекте Строителей. У неё подружка была Машка Дубровская. Хорошая, между прочим, девка, она мне нравилась. Нравилась и нравилась, а потом раз звонит и говорит, что ей хуёво не то слово, подыхает просто на отходняке и ей нужен чел чтоб был рядом  с ней. Я и поехал само собой к ней сразу на Шевченко в самый конец, конечная остановка троллейбуса номер один напротив Полиграфа.
Наташки дома, к счастью, не была, она, кажись, в ночную тогда пахала на пивзаводе. (Там она начала полнеть, а когда перешла на хлебокомбинат, вообще растолстела). Приезжаю к Машке – она блядь похудела кило на пятьдесят. Такая тощая вся, испитая, с фингалом, но нихуя не унывающая. Сразу отстегнула мне денег, и я полетел до ближайшего винного.
Уже была почти ночь, на улице никого. Подмораживало ёбаный случай. Или я пизжу вам, может быть? Да нихуя, была весна, март месяц сука и весь пиздец.
Беру я короче водяры и пиздую к Ленке. Та ещё заторможенная вся, куматозная и жалется мне на жизнь. Она, кстати, девка классная, с хорошей жопой и красивыми ногами, особенно помню ляжки мне её нравились, но ей с мужиками не очень везёт. Дубровский сам нормальный был тоже чел поначалу, и они, Ленка рассказывала, уже машину собирались купить «Ладу», но тут этот придурок резко забухал, пошёл в разнос, пропил все сбережения, и Ленка выгнала его нахуй из дома. И правильно сделала. Что ей ждать было пока он из хаты всё продаст? (Потом то они сошлись пановой, когда Дубровский закодировался, но это уже другая песня).
В общем чтоб не ебать вам особо мозг рассказываю, что тогда, в описываемый мной период, у Машки был мужик один, мент, который пиздил её за всю хуйню очень нещадно, даже приковывал  наручниками к батарее. И пояснял, что это для профилактики.  Так он, садюга, якобы хотел отучить нашу девку от запойного пьянства и беспробудного блядства.
Хуй он конечно угадал придурок.  И вот судьба. Как-то раз шёл по Гагарина этот длинный и суровый ментяра, лишённый начисто чувства юмора, и стал переходить улицу Кирова… Тут то на него и наехала машина…
Что интересно он, по-видимому, хотя полной уверенности у меня, конечно, нет, был абсолютно трезвый. Шёл  с работы, потому что все знают, что на Гагарина 15, напротив тюрьмы, у нас в Шахновске находится мусарня.  Машка его любила очень сильно , можно сказать за всю хуйню, и если б не этот   трагический наезд, он, возможно, грохнул бы девку в итоге, потому что в последнее время перед смертью пиздил её уж слишком жестоко. Он бил её ментовской дубинкой по голове, приговаривая: будешь ещё пить, сучка? Твердил всегда одно и то же, потому что походу был полный дебил, хотя я знал козла очень поверхностно.
Потом этот здоровый, но блядь бестолковый мерин, долго и больно ебал Дубровскую  в жопу, всёдержа за рёбра и приговаривая: а не пей, блядюга, не пей, будешь ещё? Та, конечно, клялась в ответ, что никогда больше в жизни ни грамма и ни боже мой. Только он ей сучке не верил, зверел ещё больше и с большим трудом кончал ей в рот.  Она тащилась, сама мне признавалась в подпитии.
Скажу вам ещё по теме, чтоб вы знали. Однажды когда я жил в деревне Фаллосы, там был такой случай. Одна баба по имени Любочка (там в деревне местные все имена произносят на ласкательный манер: Зиночка, Тонячка, Валячка…  Хотя, между нами, все эти бабы конченые алкашки и бляди)  очень любила своего мужа. Тот был вечный зек (полная противоположность машкиному строгому ментяре), но тоже пиздил жёнку нещадно и регулярно. 
Она сколько раз попадала вся чёрная в реанимацию, однако заяву на придурка так и не написала, пока он в итоге не повесил её в саду на груше. А ведь баба-то тоже была по-своему довольно крутая. Она, к примеру, рожала пьяная в дупль, не выпуская изо рта папиросы и могла набить ебальник любому мужику. Но в дальнейшем жисть у неё не сложилась. А всё из-за этого козла, которого она слишком любила. Так что надо делать выводы, женщины.
После смерти своего  мента, которого Дубровская любила всей душой и телом, девка само собой пошла вразнос. Она легко снималась и сама снимала мужиков, которые часто ебали её хором, что чувихе очень нравилось. Самая прелесть для неё было, когда один ебал её в жопу, а у другого она отсасывала. Это точняк, потому что она сама рассказывала мне об этом в минуты откровенности, в хорошем подпитии, когда тебе весело и всё как бы похую.
И вот к чему я это пизжу вам про всю такую хуйню? Не знаете? Да я и сам блядь не пойму, хотя вот, кажись, вспомнил сука. Бухать по месяцу день в день это вам тоже не шутка нахуй. Да поебать. Прорвёмся. Смысл тут вот в чём. Вникайте. У Машки Дубровской была подруга, звали Светка. Они с ней, кстати, вместе не только блядовали, но время от времени ездили в деревню Рай на кладбище, где была похоронена их подружка Оксана, которая лет десять назад замёрзла по пьяни где под Печерском. С тех пор девка стала у подружек вроде культовой фигурой. Часто то одной, то второй она во сне снилась и как бы звала к себе на могилку, типа что ж вы сучки драные, сиповки ёбаные в рот, забыли штоль меня падлы триперные,  и тогда они бросали все дела, покупали много водки и рвали в Рай. Я сам в тех краях никогда не был, врать не буду, но думаю, что там всё очень красиво.
Мне кажется, в этом месте растут высокие деревья с обширной кроной, ну, и всё такое прочее.  Какнить надо будет посетить.
Короче, у Светки был парень, звали Пётр, если мне не изменяет пропитая начисто память, и две наши девахи, Ленка и Светка, одно время делили его между собой, а порой и совокуплялись все вместе. Я, кстати, подозреваю, что и моя Наташка в этом участвовала, да и хуй с ней. Она теперь связалась с каким-то водилой с большим животом и косичкой. Бывший рокер. Они снимают хату на Автозаводской и подсели на садо-мазо. Сидят в соответствующих чатах в Интернете и знакомятся с любителями этой хуйни .  К ним даже из других городов приезжают любители БДСМа. Больные нахуй люди, даже говорить об этом не хочу. Ебанутые напрочь.
И вот однажды эта худая и злоебучая блядюга Светка пригласила нас  с Наташкой на днюху к себе домой. Я у неё никогда не был в Доме специалистов. Приходим – там уже стол накрыт, Дубровская присутствует, Пётр, ну, и мы с Наташкой сели. На столе три бутылки водки «Лейся песня», вроде бы, и дохуя всякой закуси: копчёная колбаска, варёная картошка,курица даже.
Всё, короче, хорошо.  Дёрнули мы по одной, Машка меня танцевать потащила, жопой возле меня крутит, падла, и всё мента своего вспоминает то добрым словом, то матерной бранью. Пляшем. Вдруг дверь открывается и в комнату входит какой-то приблатнённый чел бухой практически в жопу. Я как его увидел охуел тут же. Да ведь это никто иной как Витька Куля, король СартИровки, мой кент по воли, блядь. Ёбаный случай!
Он как меня признал, сразу говорит: пойдём покурим на балкон, Алик. Типа сто лет тебя, карифан, не видел и всё такое прочее. Вышли мы. Там прохладно, пахнет яблочками и музон еле слышен. Приятно зашибись. Куля мне и говорит: Алик, братуха, для тебе что хочешь сделаю. Желаешь щас  ширева нам пригонят хоть жопой ешь? Я говорю: брось ты, Витюха, хуйнёй страдать. Нахуй нам это ширево, когда водки ещё море на столе. Друган мой согласился  и начал про себя рассказывать. Мы ведь лет двадцать не виделись внатуре.
Интересная тоже у Кули вышла жизненная история. Оказывается после того пятерика, который он получил за Медведя, волка позорного, достав ему штыриной аж до самой селезёнки, Куля ещё раз сел на восемь лет. За что не знаю, не спросил, да и не важно.  Нахуй грузить себя всякой парашей.
После освобождения женился Витюха на хорошей положительной бабе Людке (отец с маткой к тому времени уже конечно помёрли), трохи остепенился и щас работает сварным. Всё хорошо, сварной он сильный и денег гребёт навалом, только с бухлом проблемы.  Водочка губит человека. Это я потом и от Кулиной жены слышал, Людки, светленькая такая и  полненькая тётка, симпотная даже, (я б ей засадил)и от Светки, дочки его, худой и злоябучей, да и от двоюродного брательника кулиного Шмона, который всё ещё обитает в сраной СартИровке, где все, как он мне недавно сообщил на Колхозке при случайной встрече, уже склеили ласты.
Глава третья 
Самый враг у меня на Горке, чтоб вы знали, был шоферюга Мишка Михайлов, который был также дружинников и щемил нас пацанов на танцах в клубе «25 лет октября». Мы приносили туда наши записи и ставили в перерывах между вальсами, танго и фокстротами. Мы делали, прыгали, бацали и охуевали как хотели. Расслаблялись капитально и забывали ёбаную жизнь с её дебильными родаками, уродами учителями и садюгами ментами. Мишка, волк позорный, рвал наши плёнки и закладывал нас родителям. Мать по пьяни говорила мне шёпотом, чтоб не слышал ёбнутый папаша, что Михайлов хочет посадить меня лет на пять. Только хуй он угадал, придурок.
Дело в том, что этот козёл, оказывается, параллельно стучал на своих же дружков водил и слесарей. Те же, как прознали про  бля подлянку, устроили ему в гараже такую нахуй жёсткую тёмную, что сделали калекой на всю оставшуюся жизнь. Мишка превратился в полного дауна, не мог до конца дней выйти из дома, а когда его выносили подышать на балкон, который был параллельный с моим, то мудак чуть ли мне не кланялся и корчил жалистливые рожи. Хоть осознал свою вину в конце ёбаной жизни, придурок, и то хорошо. А я стоял, грелся на солнце, курил свою «Приму» и презрительно зырил на пидораса, думая о том, где б мне резко хмельнуться.
С этой целью можно заскочить к официантке Вальке из дома напротив. Наши окна смотрят друг в друга, и девка порой подаёт мне тайные знаки. Тогда я мигом натягиваю вытертые джинсы, надеваю рваные кроссовки и бегу к ней через двор. Там с утра пораньше уже сидят на лавках наши мужики: Чик, Саша-Яша,  Саня Троцкий, Клык ( сын Мабуты, который гонит самый отвратный чим на Горке), Кундель, Кузьма (вабще-то их двое – Санька, младший, и Валера, старший). Они сидят там часами и соображают как бы им взять банку чима на всю толпу. В итоге, что характерно, всегда каким-то чудом набирают исходную сумму и кто-то самый резвый и помоложе, скорее всего Кузьма-Санька, бежит за пойлом. Гонят у нас в основном трое, если не брать Пончика ёбанутого, которого клинит неслабо, и дурака жены Томки. Они гонят не постоянно и в основном для своих. Кто постоянно поставляет нам чимергес, это Пантюха, Малафей и тот же Мабута, которому пидору за его хуёвый чим уже не раз били окна. Кроме того Соколок, мой бывший одноклассник, бес проблем снабжает нас спиртом с той же Бардоямы. У него там есть какие-то связи, чуть не с самой директрисой (вполне ебабельная, кстати, баба).  Ходят по Горке упорные слухи, что он её поябывает да и поебать. Нам то что? Нам бы вмазать и продолжить. Вот и все дела. Соколок же бля гондон уже который год в завязке и развязывается крайне редко, но когда… тогда канешна весь пиздец.
Короче, я удачно миновал этих уродов на лавках, вечно ждущик кого-то при бабле, и оказался у Вальки. О ней я могу рассказать вам до хуя и больше, но это совсем другая песня. Могётбыть, какнить в другой раз.
- - -
Квартира Мишки Михайлого была у меня прямо за стенкой. Я слышал, что калека часто смотрит военные фильмы (раздавались выстрелы, отдельные и очередями, гулко рвались снаряды, гудели бомбардировщики, роты поднимались в атаку с протяжными криками Урааа, и такая прочая хуйня) и постоянно ставит одную и ту же песню Высоцкого – «Жираф большой, ему видней». Прямо до рвоты мне надоел этот жлоб своим блядским репертуаром. Особо с бадуна, когда итак тебе мир не мил.  Достал сука пидор ёбаный стукач, ментяра поганый, волк противный. Вот же мразь. 
И пошёл он в итоге нахуй. Полной Мишке Михайлову противоположностью был мой сосед по подъезду дядя Коля, который прошёл всю войну до самого Берлина. Простой был мужик и скромный как три копейки. Сколько я его помню по Горке он всю жизнь ходил в сапогах и фуфайке. Спился, конечно, под конец жизни, а поначалу был спортсмен-штангист. Мужики у нас баловались железками на спортплощадке возле морга, где ловко кромсал трупики ещё один яркий персонаж – Синица. Но о нём попозжей, как любил говорить бармен Паша из знаменитого в своё время бара «Яма» на Большой Советской. Он давно уже переехал в Сочи и пашет, наверное, в какойнить ёбаной «Жемчужине». Чувак он был неплохой, но слегка туповатый. Поумнее был его лучший друг, Женя Нельсон, который также свалил на юга и даже приобрёл там семью и домик. Погоняло же своё пацан получил после того как ему в драке выбили один глаз.
Но я начал про дядю Колю, моего бля соседа. Он жил прямо над нами, на четвёртом этаже, там же где и покойник бывший главврач Борис Иванович Романов, который, как вы помните, умер, не дождавшись первой пенсии, прям буквально за пару дней до того, как наша общая любимица почтальонка Люба принесла ему  положенное бабло.
А дядя Коля он сделал мне много доброго, например, за небольшую плату, ну, там банку чима или той же барматухи, давал ключи от своей дачи, если я хотел выебать какую-то тёлку. Однако запомнился мне почему-то больше всего стуком в потолок моей квартиры. Как щас прям слышу эти бУУм. Это он пьяный тяжело рухает на пол со своей койки.
Жену его тётю Иру помню, само собой. Резкая такая бабёнка. Всегда поддатая, с папироской в накрашенный губах шастала по двору в поисках чего-то неопределённого, типа наверно чтонить гденить спиздить, и орала кому-то или накавота хриплым голосом.
Про ихнюю дочку Зою, или по-простому Зосю, говорить много не надо. Её итак все знают. Девка она видная и кто её не ебал, тот просто дурак и конченый идиот. С ней однажды хохма была уссаться можно тут на Горке. Зойка в очередной раз выходила замуж за какого-то только что откинувшегося зека, и вот гости гуляют, веселятся, орут, как ошалелые горько, и вдруг все понимают, что жених нахуй пропал. Кинулись искать – нету. Зойка уже в полном расстройстве чувств и начинает рыдать под Таню Буланову. Но тут кому-то, чуть ли не самому дяде Коле, который удачно похмелился чимом от Пантюхи, считающимся лучшим на Горке, из соседней хрущёбы, ёбнуло в голову заглянуть на дачу. И точняк – этот блатной парнишка развлекается там как хочет с зойкиной мамкой, тётей Ирой. Заебись картинка Репина. Да похую. У Зоси после этого знаете сколько ещё мужиков было. Потом она вабще  бухать бросила и устроилась продавщицой в ларёк недалеко от дома. Тогда, вспоминая прошлое, наши мужики говорили примерно так: это было в то время, когда Зойка ещё пила.
Глава четвёртая
Когда Наташка выгнал меня с её квартиры на проспекте Строителей, я снова поселился на Горке. И решил по привычке на всё забить и бухать по-чёрному. Родители мои к тому времени уже помёрли от беспробудного пьянства, оставив мне эту однокомнатную хату. За что им конечно огромное спасибо: хоть одно доброе дело сделали в ёбаной жизни. И вот я вернулся туда, где не был многие годы. А там блядь всё как и прежде.
- - -
Амбалистый Кисель так въебал Худой Таньке по башке чайником, что мы потом ещё долго выковыривали её из-под мойки. А на чайнике осталась большая вмятина. Кисель хрипит, что с Худой пить из одного стакана западло, потому что она, блядь, на гриб берёт. Мне по херу. Я тут мучаюсь уже пятые сутки. Практически не сплю. Так забываюсь иногда очень поверхностно. А за окном природа невъебенная - берёзы, сосны, полная луна. Бандит Савун рычит и воет во дворе. Он грузный, лысый, крутой. Рассказывает по пьяни, как мочит и грабит людей в тачках на трассе. Ему никого не жалко, только одну бабу жалеет беременную. И плачет, красная бухая рожа, пьяными слезами.
Вчера вечером, или уже сегодня ночью, помню, приходили всякие мудаки. Твари постозные. Мрази отмороженные. Шайтаны хуевы. Ёбаные шакалы. Все, блядь, типа, на нервах. Такая жизнь, говорят. Пончик ставит на колени Санитара и требует, чтоб тот отсасывал у него, потому что, козёл, пашет на ментов. Анжелкин муж, Кундель, одним ударом ножа прямо в сердце убивает Дуная и чуть не добирается до Кузьмы (Саньки). Тот вовремя линяет из хаты. Дунай, конечно, плохой стал в последнее время. Совсем скурвился. Крысятничал, падла. Кисель его пиздил неоднократно.
Жора разбивает об пол свою классную гитару, чтоб не разбить её о чью-нибудь харю. Он, кстати, отличный печник и как-то на отходняке, чтоб отвлекаться, развалил у себя дома печку, и к утру сложил её по новой. Не спалось ему, бедолаге. Да ещё бывший друг Пух очень расстроил. Жора в прежние времена частенько хмелил Пуха, а тут заходит к нему, и видит, что тот совсем обуржуазился скотина: не пьёт ни грамма, кругом японские телики, телефоны, фотоаппараты. Хозяин ходит по квартире и фотографирует кошечек. А Жоре не дал червонец похмелиться, козёл. Типа, у него только зелёные. Пиздабол! Жора в расстройстве всё же нажрался где-то, вырубился и очнулся ночью на кладбище в одном туфле. Со злости забросил его на хуй подальше и поканал до дома босиком.
Короче, сидели так у меня, чего-то пили, трохи жрали, вдруг Кабан как заорёт, придурок, что все тут черти задроченые, козлы, пидоры…  Все, кто там был, поднялись, конечно, и начали гандона месить. Били-били, потом погнали за чимом. Тут у нас на горке три человека гонят: Малафей - у него пойло называется «малофеевка», Мабута продаёт «мабутовку», а Пантелей - «панти-колу». Этот последний чим считается самым лучшим на горке, но к Пантюхе высоко подниматься на четвёртый этаж. Несколько мужиков, включая моего соседа Дрекала, умерли у его двери. «Мабутовка», конечно, самая противная. Самому Мабуте уже несколько раз окна били и когда-нибудь, точно, замочат пидораса. Я вчера, наверно, ёбаной «мабутовкой» траванулся точно. Всю ночь меня, падла, лихорадит. И этот запах полыни заебал.
Клык, сын Мабуты, пришёл среди ночи со своей страшной собакой. Ему не спится на отходняке, вот он и бродит, бедолага. Да ещё думки заебали. На него ж заява есть со стороны жёнки. Он её недавно отпиздил конкретно. Теперь посадят точняк. Говорит: я вижу, Алик, у тебе свет говорит, ну, думаю, дай зайду пообщаться. Выпить то нечего один хуй. Так посидели, побазарили зачуток. Отвлеклись трохи.
Вечером, помню, приходила Лилька, плясала голая под «Дайер Стрейтс». Леча танцевал под «Эй-Си-Ди-Си», закидывая длинные ноги чуть не до потолка. Малец делал под «Тюремный рок» Пресли. Вечный зек Кандал задумчиво слушал «Журавли». Вася Машинхэд дурел, конечно же, под Битлов. Я тащился только от «Моторхэда» исключительно лёжа. (Соседи, блядь, охуевали по чёрному и грозили мне участковым, потому что этот грохот стоял все ночи напролёт). А Зося, моя соседка, плакала под Таню Буланову. Этой Зойке с первого этажа не везёт по жизни. Тут ещё её Юрка поехал за баксами и не вернулся. Нет уже человека трое суток.
Не помню, когда разошлись, но ранним утром стали собираться. Все колотятся, как черти, шмалят кто Примину, кто самокрутку. Наконец, Пончик припёр чима. Пейте, бедолаги. Он, вроде, нормальный пацан, но у него клинит конкретно. Может въебать так, что ломается челюсть. Уже сколько человек тут на горке жаловались. И главное, не за хуй же своим же пацанам. А ему, Рэмбо ебаному, по херу.

Похмелились мужики и начали собираться. Кто пилить дрова, кто бить свиней, кто строить, кто воровать, кто ебать горбатую Вальку, которая ещё им и наливала за это, а некоторые решили на всё забить и продолжать бухать.
Приходила Татра, вся в пятнах, как лошадь в яблоках. Говорила, что у неё сгорел дом. Плакала. Ну, налили ей пять капель, скрепя сердце. Всем разве поможешь в этой ёбаной жизни? Тут на Горке все всю жизнь бедные, ходят, блядь, жалуются, плачутся. На всех, блядь, никакого пойла не хватит. А они сами тебя хуй когда похмелят притом, хоть ты сдохни. И ещё на поминки припрутся с наглой рожей. Да ну их всех на хуй.
Короче, сидели мы так, базарили за всякую хуйню, вдруг приходит Кандал и сообщает печальную новость: Кандрат, блядь, крякнул. Сегодня похороны. Допили мы по-быстрому чим, что оставался, и погнали на кладбище. Хорошо как раз мой друг экстрасенс подъехал на красном «Форде» 1975 года выпуска. Успели всё же к выносу тела. Я на зелёного Кандрата в гробу посмотрел, мне плохо стало.
Ёбаная жизнь! Но почему так? Такие люди, бля, уходят в расцвете сил. Мог бы и наш друган ещё покуролесить немного. Да мы сами все можем в любую минуту ласты склеить, не так что ли? Я прилёг в «фордовскую морду», как называл свою добитую машину мой друг экстрасекс, и уткнулся ему в бороду.
Он молодец, короче, мужик в своё время хорошо поднялся на своей экстрасексовой канители. Вылечил тут всех тёток. Дурил, типа, головы людям и грузил их по полной. Чёрт! В итоге прикупил себе тачку, видак и двести пятьдесят порно-кассет. Мы потом, кстати, когда закиряли с ним по-чёрному, заебались на хуй эти видеокассеты продавать по пятёрке закормленным торгашеским тварям. Экстрасекс тогда загулял круто со своей подружкой Галей, которая ему ещё фору давала в смысле бухнуть. Сначала пили в лучших кабаках, типа «Семь сорок», а потом уже где придётся - на лавках, на траве, под кустом, на бережку и возле стройки. Галя слышно сейчас намыливается в Израиль схилять, потому что задолжала каким-то крутым чувакам пару штук баксов. За такие деньги у нас на горке убивают легко.
С кладбища поехали обратно к нам на Горку. Нашли как-то на чим. По-моему «малафеевка» была. Не очень вонючая. Хотя в таком состоянии уже не понимаешь толком, воняет она или ни хуя. У самого подъезда мне вор Склизень попался, и я угостился у него прямо из горла. С расстройства всю бутылку одел. И уже как-то алкоголь меня не брал даже. Потом сели помянуть Кандрата. Отличный был мужик. Да все умрём в итоге, только в разное время. Вот же блядская жизнь. Ну её на хуй! Но только не в петлю. В пизду! Лучше кого-нибудь грохнуть в натуре. Отказать! Я, честно, не понимаю этих мудаков, которые самоубийством кончают. Вот взять Зойкиного брата, который на днях удавился. Ну, баба не дала на бутылку, что ж теперь из-за этого вешаться? Зойка рыдает под окном белугой и просит периодически налить ей пять капель. Рожа вся красная, заплаканная. Жалеем заразу. Она хоть и воровка, но всё ж соседка. Это у неё уже второй брат погиб. Первого, Микиса, убили неизвестно кто и бросили голого в подъезде. Башка пробита, да и простудился пацан. Однако в реанимации ещё девять дней держался. Железный организм. Батька-то штангист, дядя Коля, был, и до Берлина дошёл. Умер, конечно, от водки.
Пришёл Хром или просто Х для своих. Он пах могилой. Только что с кладбища. Ещё не рассвело ни хуя. Савун, который бандюк, лежал на лавке под окном и храпел, как чёрт. Х рассказывал, что родители Пахомихи дали ему литр чима, чтоб он вырыл могилку и переложил их дочку. Они её по бухлу не правильно похоронили: не лицом к кресту, а наоборот. Сообразили только через год, когда маленько отошли от пьянки. Похомиха была крутая оторва. Ей лет пятнадцать было, когда крякнула, но она успела сифоном заразить даже непьющих самогонщиков, типа Малофея и старика Пантюхи. Бухала и ширялась всю свою короткую жизнь по-чёрному и умерла от передозы.
Заскочила Кэт-Разведчица на предмет свежих девок. Она парикмахерша, а по натуре лесбиянка. Застала у меня только потёртую Худую, но всё равно не удержалась и оттрахала. А тут, как закон подлости, припирается Кисель с большим зеркалом на сдачу самогонщикам. Где он только его вырулил? Спиздил, наверное, где-нибудь. Как обычно. Ну, и засёк Разведчицу в деле. Ох, и пиздил же он её! У неё вся морда потом почернела. Кисель пацан правильный, живёт по старым понятиям и страшно не любит этого лесбийского блядства.
Уже хорошим утром припёрся кладбищенский вор Вандал - серый весь, вонючий, обоссанный. У него одна тема: давай что-нибудь зассым. Уже и так всё тут в квартире проссыно и выставлено давно. Нет, он, сука, один хуй, полазает по хате и что-то найдёт. Сбегает к самогонщикам и притащит хоть четверть чима.
Только ушёл Вандал, приходит его лучший друг Кандал. Он потомственный зек. За что только не торчал. Сел на корточки и бубнит, как в трубу: «Где этот придурок Вандал, ёб его полуёб? Охуел, что ли, с горя?» Так они вечно ходят, друг друга ищут и по ходу похмеляются. Закон горки. Уйдёт Кандал, прикалдыряет Вандал. До дурной бесконечности. Круглые сутки, днём и ночью. Заваливают внаглую, ёб их дураков мать.
А мне, между тем, херово стало, мочи нет. Всего выворачивает, во рту полынь. И, как закон подлости, ни выпить, ни баб, ни курёхи, ни жрачки. Чем же, думаю, я так траванулся? Наверное, блядь, «мабутовкой». Сколько раз этому пидору уже окна били, не понимает человек, хоть убей. И убьют когда-нибудь. Точняк.
Пришёл Кузьма(Валерка), принёс бутылку чима. Мы оживились. (Оказывается, там у меня по углам ещё какие-то тёмные хари скрывались или даже таились). Следом приходит Кузьма-Санька. Присел на кухне, закурил самокрутку-гавану и рассказал последнюю новость. Ночью, оказывается, залётные ребята палили ларёк, хуй знает какие у них там разборки, а местный мужик Зыба шёл на рыбу и заорал на них с дуру, так они его забили дубинками. Влез не в своё дело. Мудак он был здоровый, но слегка дебильный. Не лезь ты никогда в чужие разборки. Закон Горки.
- - -

Между тем, наступила весна. Оживились онанисты. По утрам прятались в кустах возле фабрики, где, в основном, трудились женщины, и дрочили в полный рост на фабричных. Сходил снег. Появились подснежники. Нашли и Зойкиного Юрку, который ещё зимой поехал за баксами. Зося опять в трауре. То плачет под Таню Буланову, то прибегает ко мне хмельнуться. Когда есть чего, даём ей пять капель.
А тут ещё потрясающая новость - нашли мёртвыми двух наших самогонщиков, Малафея и Пантелея. Что характерно, абсолютно не пьющих. Наверное, ширнулись, уроды, чем-то не тем. На их совести тоже немало трупов. Сколько человек тут на горке у их дверей крякнуло, неудачно похмелившись. Это ж сотни.
К вечеру опять хуёво стало. Отход ебал, как положено, и почему-то пробило на жратву. Всё стало тихо. Только запах полыни по всей комнате. И вдруг, слышу мотор знакомый. Выглянул в окно - точно. Приехал мой верный экстрасекс. Да не один, а с бабой. Той самой еврейкой, которая намылилась в Израиль от бандитов линять. Как заходят… Ёбаный случай! Пять коробок молдавского вина, колбаска, банки тушёнки… Ну, спаситель ты мой, дай я тебя поцелую в бороду. Наконец-то, раскумаримся за всю беду. Вот же, блядь, везуха! Бывает же такое в жизни. Я даже его грязную «фордовскую морду» готов был расцеловать. Ура! Жизнь продолжается.
Пили мы, короче, пили… Утром я просыпаюсь чуть живой. Глаза заплыли, колотит всего, руки-ноги отнимаются. Протёр глазья - вижу экстрасенс мой родной сидит на койке угрюмый в тулупе на голое тело и в валенках. «Что делать будем?» - спрашивает у меня тихим грустным голосом. «А что случилось?» - говорю. Да пиздец что случилось, отвечает. «Фордовскую морду», оказывается, мы ночью пропили. (Так быстро? Охуеть можно). Дальше. Баба его, Галя, улетела в Израиль, но я ей остался должен, так как проссал с местными калдырями её кожаную куртку. Она перед отъездом подписала каких-то бандитов, чтоб они на меня наехали конкретно. Так что надо скоро ждать гостей.
А все, как закон подлости, конечно, по нулям. Надел триковину - последние штаны пропил давно - и пошёл погулять возле дома. Может, кого встречу. Только хуй в рот. Тут так: когда у тебя есть чего, все птеродактили налетают, как саранча, сразу, а если ты пустой - хуй тебе кто нальёт. Закон горки. Продать что ль на скороту эту квартиру? Побродил я так, только ничего не вырулил. Решил идти в лёжку. Может, чего и придумаю.
Глава пятая
В итоге я, конечно, сбежал с ёбаной Горки, чтобы избежать нахуй  разборок. Нашли суки лоха, да хуй вам в рот, уроды. Алик не такой. Он вам так просто не дастся, чертям задроченным. Многие в этой ёбаной жизни хотели его сломать да и вабще уничтожить как чуждый элемент. Однако не получилось. Сами, падлы, сгинули в неизвестность. Паскуды. Зла у меня накопилось на конченых мудаков немерено.
Глава шестая
Сталин
Самое первое сильное впечатление детства – смерть  Сталина. Все плачут, хлюпают носами, причитают. На красно-черном фоне.
Отец
Мы с матерью смотрели в клубе какое-то интересное кино. Было очень приятно. Вдруг приоткрылась дверь, и какая-то женщина вызвала мать, та быстро вернулась и потащила меня из зала. Оказывается, приехал отец. До тех пор я его не помню. Потом узнал, что он жил и учился в Киеве. Бежал к нему по тополиной аллее. Он сидел на лавке у дома. Небритый, неряшливый, в шляпе. Я  сразу почувствовал какое-то отчуждение от этого человека. Потом они с матерью начали ругаться.
Дом
Дом был деревянный, двухэтажный. Под крышей вырезана дата сдачи 1907 год. Говорят, до революции в доме жило четыре семьи. В моём детстве – не менее двадцати. С южной стороны рос древний дуб, ветви которого практически доходили до нашего окна. Здесь снег таял быстрее, чем на северной стороне, где всегда тень и растёт шикарная пихта. Тут всегда прохладно, даже в жару.
Бильярдная
Самое блатное место было бильярдная в клубе. Здесь долгое время стоял снятый со стены портрет Сталина. Стопками лежат журналы Крокодил и Огонёк. Поддатые разгорячённые игрой крутые мужики с папиросами «Беломор» во рту резко движутся с киями вокруг бильярдного стола. Тут легко можно получить по шее, если будешь болтаться у них под ногами.
Бухгалтер
Безногий бухгалтер жил на первом этаже. Говорят, он садился в поезд на ходу, упал, и ему отрезало ноги. Он богатый человек. У него красивая молодая жена, Малаша, и самоходная дорогая инвалидная трёхколёсная коляска. Стоит кучу денег. По субботам мужики на руках заносят его в баню и парят там на совесть. Ясно, что не задаром. Сам он часто напивается и валяется весь в говне в коридоре. Малаша не спешит тащить его в квартиру. 
Монтёр
Монтёр Коля жил в домике, который бабушка называла сторожка. Стоял рядом с церковью, превращённой в клуб. У монтёра рыжая дочка Райка. Оторва. Батя частенько отхаживал её прутом. Когда мы  играли в мяч у гаражей, Райка высоко прыгала, платье задиралось, видны были красные следы. Мы смеялись.
Воронка
Около сторожки была воронка от порядочной бомбы. Совсем недалеко от нашего дома. За сараями. Весной воронка наполнялась водой. Хоть купайся. Но там плавал всякий мусор и электрические лампочки, которые мы, пацаны, с удовольствием взрывали камнями.
Тополиная аллея
Весной грачи вили тут гнёзда и очень сорили на дорожку. Тогда появлялся с ружьём в руках толстенький, всегда весёленький  Юрий Виталич и начинал сокращать количество птиц. Говорят, он жрал грачей. Кстати, именно он взял в бильярдной оказавшийся бесхозным портрет Сталина и повесил у себя дома. Позднее он частенько поругивал Хруща за отсутствие в магазинах приличной колбасы.
Черкес
Дядя Фома, черкес, красивый усатый чёрноволосый весёлый мужик обитал возле водонапорной башни. Он сделал мне отличную деревянную саблю. 
Левш
Алик Левшов был постарше нас всех. Он такой длинный, нескладный, с лошадиным лицом и грубым – гы-гы-гы – смехом. Левш смеялся над нами первоклассниками и обзывал букварями. Он учил нас курить и пить водку из гранёных стаканов.
Джугай
Старая чёрная собака Джугай жила возле дома главврача Василия Ивановича. Она любила нас и всегда бежала к нам, даже когда мы тырили яблоки в главрачёвском саду. А вот Шурка Плешь, сын Василия Ивановича, вместе со своим дружком Женькой Ракитой издевался над нами. Они загоняли нас на сеновал, запирали там и обстреливали в щели из лопуховых трубочек тополиными бубками.
Троцкий
Саня Троцкий ходил круглый год в ватных штанах и фуфайке. Он любил рок и поставил у себя на балконе усилитель, чтобы оглушать местных дикой музыкой. Троцкий гнал самогон и угощал  пацанов бражкой. Потом он купил мотоцикл «ИЖ» и катал нас по старой смоленской дороге до сеньковского озера.
Некандра
Злодей номер один моего детства Некандра был сторожем в большом саду подсобного хозяйства. Пацаны постарше лазили туда за яблоками. И вот однажды Некандра подстрелил Серёжку, который сидел на яблони. Тот полз потом до дома с животом полным дроби, оставляя за собой кровавый след, и умер где-то возле водокачки. Отец серёжкин как подопьёт бывало всё бродил по посёлку и кричал, что убьёт гада Некандру, которого даже не судили.
Водокачка
Огромная, как казалось в детстве, красная кирпичная башня на самой окраине. Ещё совсем маленьким я забежал далеко от дома и заблудился где-то в районе водокачки. На небе собирались грозовые тучи, темнело, задувал ветер. Башня нависала надо мной. Я метался и не знал, куда бежать. Потом я узнал, что немцы хотели взорвать её, но не успели.
Элик
Эльмар Тамм был сын эстонки Асты Алексеевны. На парадном крыльце нашего дома было вырезано его имя Элик большими буквами. Он был страшный фантазёр. Однажды внушил нам, что в подвале под клубом, который раньше был церковью, живут ведьмы, которых надо выжигать оттуда. И подучил кого-то из нас украсть дома спички. И мы стали бросать зажженные спички  сквозь решётки в окно подвала, где  хранился бензин в больших железных бочках. Шуму было, когда родители застукали нас за этим делом. В школе шутник физкультурник порой кричал на Элика, когда тот отвлекался: Тамм, что ты делаешь там? Позднее я узнал, что Тамм по- эстонски дуб. Бабушка Элика, которая говорила по-английски, дала мне почитать интересную книгу про бурскую войну – «Капитан сорвиголова». Элик вырос и стал геологом. Однажды в тайге он отделился от основной партии и пропал. Его останки, поеденные зверьём, нашли через пару суток. Скорее всего, его из-за ружья убили беглые зеки.
Хрущёв
Однажды в Москве мы с матерью вечером стояли возле входа в Белорусский вокзал и вдруг подъезжает кавалькада чёрных машин ЗИЛов. Какие-то шустрые люди быстро оттеснили  народ от дверей. И вот появился надутый и пузатый Хрущёв в знаменитом пирожке на голове. Гордо прошествовал мимо народа пузом вперёд. Годами позже я сопоставил и понял, что тогда он ехал в город Минск, где на него, по слухам, было совершено покушение. Мне он был неприятен. Отец выиграл по лотерее фотоаппарат «Смена» и фотал всё подряд. Как-то заснял и Хруща на телеэкране. И тут же образ Хрущёва и отца слились у меня воедино, вызывая одинаковую неприязнь.
Ковбойка
Носил клетчатую рубашку в облипку, которая так приятно прилипала к потному телу, когда играл в ней в футбол. А также – макасы и техасы. Ребята прозвали меня Индеец Джо.
Школа
Первый день в школе. Построили во дворе. Кругом забор и закрытые ворота. Первое ощущение несвободы. Строгий директор в чёрном костюме талдычит что-то грозное. Потом все побежали в деревянный туалет. Там нассано и насрано по всему полу. Я поскользнулся и упал. Хоть на руки успел и то хорошо. Парадную одежду не испачкал.
Рок
Первые роки на костях казались чем-то мистическим. Рентгеновские плёнки, на некоторых изображения кумиров – Пресли и Бриджит Бардо. Нам было лет по десять, когда эти самиздатовские пластинки появились у Димки Бондарева с первого этажа. У него сестра была студентка и увлекалась подпольным музоном. Мы в экстазе слушали эту дикую музыку, курили запретные сигареты, ели шоколад, который Димка доставал из ящика письменного стола. Влетит же ему от матери. Сын главврача, Шурка Плешь, и его корешок Жека  Ракита, тоже увлекались. Они сняли хату у нашей соседки Натальи Герасимовны и постоянно слушали «рок эраунд зе клок» и другие клёвые вещи. Оба такие прикинутые по тем временам, в узких синих и зелёных брюках и пёстрых рубашках.  Сама тётя Наташа была глухая инвалидка и постоянно оглушала нас громкими звуками своего модного красного радиоприёмника «Звезда».
Альбом
В семейном фотоальбоме много снимком родственников в военной форме. Все они командиры и офицеры Красной армии. Дядя Вася прошёл всю финскую и пропал без вести в первые дни Отечественной. Дядя Миша служил в минском НКВД. Во время войны партизанил под Смоленском.
Мишка Михайлов
Он всегда дразнили нас мальчишек, а когда мы чуть повзрослели и стали танцевать (делать) рок в клубе в перерывах между общепринятыми вальсами и фокстротами, Мишка, который стал к тому времени дружинником, вырывал у нас роки на костях и зверски уничтожал их. То есть, мял и комкал тонкие рентгеновские плёнки. Вообще он работал шофёром и стучал на своих коллег. Однажды они так отмудохали негодяя, что сделали на всю жизнь инвалидом. Помню, он еле-еле выползал на соседнем с моим балкон и очень вежливо здоровался. 
Лиля
Лиля Бухарова мне очень нравилась в седьмом классе. Она тогда училась в десятом. Мы встречались у неё в переулке, где пахло цветами и яблоками. На ней было красное пальтишко. Мы целовались. У неё всегда такое прохладное лицо. Зимой она пригласила меня на Новый год. Перед тем как идти к ней я распил с Керей в подвале бутылку водки. Столичной по три двенадцать. Закусывали, как всегда, хрустящей холодной капустой прямо из бочки. У Лили мне сразу налили штрафной стакан Старки. Я лихо выпил, но чуть позже блеванул на веранде. Потом долго целовались с Лилей в костюме снегурочки.
Доктор Петров
Борис Абрамович Петров сидел в лагере при Сталине. Он был врач-хирург и по слухам в период оккупации стерилизовал русских женщин по приказу немцев. Когда его привели в кабинет следователя, тот сразу заорал на него: ты педораст! Как не странно, но так оно, очевидно, и было, потому что доктор заманивал к себе в комнату мальчиков шоколадом и красными червонцами. Что он там с ними делала никому не известно. Он также раздавал книги Дрюона про английских королей, которые были пидорами. 
Война
Война постоянно напоминала о себе развалинами зданий, где пацаны устраивали сабельные сражения, заросшими травой траншеями,  дырявыми касками, разным ржавым оружием (мы играли лимонками и гранатами как мячиками), военными фильмами, которые, наконец, окончательно задолбали, воронками от бомб и снарядов, – самая большая возле нашего дома – которые казались нам по весне небольшими озёрами, прошитыми автоматными очередями соснами, пустившими кровь-смолу, многочисленными винтовочными патронами в земле и редкими снарядами, которые некоторые дебилы бросали в костёр, а потом до нас доходили слухи, что подорвался тот или этот с ближайших деревень, Валутино или Рогачёво. В длинной траншее, ведущей к дому главврача довольно долго стоял ржавый прогнивший немецкий оппель. На перепаханном немецком кладбище у самой Смоленской дороги, которую у нас называли просто «шосейка», мы любили играть в войну. У его изголовья имелись остатки какого-то монумента. По легенде там стоял сам Гитлер и указывал путь на Москву. Нам одно время казалось, что в могилах полно оружия. Но когда однажды приехали студенты медики и раскопали одну могилу, там оказались лишь черепа да кости (гробы стояли один над другим), какой-то мерзкий пух и бутылки из-под шнапса с адресами убитых солдат. А когда начали строить ясли возле клуба, наткнулись на кости советского офицера. Вместе с ними нашли полевую сумку, наган, клочки гимнастёрки и какие-то бумажки. Подобные находки случались нередко. И тогда по главной улице посёлка грохотала телега с новеньким некрашеным гробом, который возчик дядя Федя вёз на кладбище.   
Гараж
В коричневом гараже стоял мышиного цвета Москвич первого выпуска, принадлежащий богатенькому безногому бухгалтеру по фамилии Безматерных. (По слухам его родители где-то хорошо чего-то наворовали). Машина гладенькая, обтекаемая, приятная на вид и на прикосновение. А мы играли в резиновый трёхцветный (красный, жёлтый, синий) мяч, который с громким стуком ударял по гаражу. Монтёровская рыжая Райка в беленьком грязноватом платьице прыгала так высоко, что видны были рубцы на попе. Отец нещадно драл её прутом за всякие проказы.
Цыгане
Они стояли табором в небольшом лесу неподалёку. Мы крались по кустам, чтобы незаметно подсмотреть их пёструю жизнь. Издалека видны были большие серые и штопанные шатры. Когда подбирались совсем близко, на нас бросался страшный злой чумазый  цыганёнок, и мы со всех ног убегали прочь. Иногда цыганята подходили к нашему дому и танцевали за еду и мелкие деньги. Однажды после их выступления у меня разболелось ухо. Мать заглянула туда и вытащила большую гусеницу. Цыганёнок мне подложил.
Интернационал
Посёлок был вполне интернациональный. Здесь жили люди разных национальностей. Дядя Фома – черкес, латыш Антон (ударение на первом слоге), поляк Скаковский, (его прозвали пан Пелсудский), немка Эльза (завклубом), эстонка Аста Алексеевна, несколько евреев, среди которых самый колоритный Абрам Юдович, девочка Женя (все звали её Жейма) была от немца, которые стояли тут во время войны, хохол Грицко был наш ровесник, на первом этаже жил белорус Димка Бондарев, был ещё какой-то маленький толстенький мальчик кореец, периодически появлялись и исчезали грузины и азербайджанцы, которые служили в небольшой части поблизости и женились на местных девках, но долго с ними, как правило, не жили.
Жуковский
В пять лет я выучил наизусть Генерала Топтыгина.
Дело под вечер зимой
И морозец знатный
По дороге почтовой ехал парень молодой
Ямщичок обратный.
Но позже полюбил Жуковского и стал часто прикладываться к толстой большой тяжёлой светло-голубой книге с тесненным профилем автора на твёрдой обложке. Эти таинственные сладкие стихи просто зачаровывали меня.
Психи
Дураки в больнице неподалёку от нашего дома дико выли. Тогда ещё не было всяких галопередолов и других успокаивающих средств, так что вой, особенно перед грозой, стоял вполне конкретный. В погожие дни тихие бледнолицые больные в застиранных синих и коричневых больничных куртках тут и там бродили по территории. Нам запрещалось с ними контачить. Случалось, что кто-то из них подавался в бега и тогда нас вообще не выпускали из дома.  Буйные психи летом абсолютно голые бегали за высоким белым забором. Особенно запомнился один дурак, который добегал до одной стенки, бился о  неё головой и тотчас стремительно бежал к другой. И так весь день.
Пётр Афанасич
Он был наш сосед. Его жена была училка в двадцать четвёртой школе, где мы все учились, и умерла относительно молодой. Возле её гроба в почётном карауле стояли пионеры. После смерти жены Пётр Афанасич Соколов некоторое время дрочил в общей уборной, заливая её спермой, а потом женился на молодой санитарке по фамилии Утина. Соседи шутили, что женщина сменила утку на сокола. Её дочка Валя была, кажется, первой девчонкой, которую я прижал в подъезде. Она была рыжая и веснушчатая. Пётр Афанасич зорко следил за ней, а потом попал в дурдом и пропал навеки.
Роща
Когда родители ссорились, я убегал в рощу за сараями, залезал на дерево и сидел там на суке до поздна, пока в нашем доме не начинали светиться большие жёлтые абажуры.
Летом в роще, возле прошитой автоматной очередью сосны, загорала абсолютно голышом нудисткая семья Поличенковых. Мы, пацаны, крались кустами, чтобы взглянуть на голых женщин, а те, заприметив нас, начинали орать. Мы пугались и давали дёруна по кустам.
Вообще там ходит надо было осторожно из-за тут и там кучек свежего говна. Надо было смотреть под ноги, чтобы не утопиться. Тогда в роще любили срать и нормальные и психи.
Здесь мы пробовали наш первый портвейн. Конечно же, из горла. Когда в стране в ход пошла борматуха,  в роще по выходным яблоку было негде упасть от выпивающих мужиков. Возле каждого пня собиралась группка алкашей, которые завсегда угостят того, кто оказался не при башлях.
Жучок
Васю прозвали Жучком, потому что он был фанатом группы  Битлз. Да и походил на жука, отпустив длинные  волосы под своих кумиров. Такой маленький, подвижный, чернявый, к тому же усатый. Он купил Спидолу и по вечерам приходил на стедик, где мы допоздна играли в футбол или просто стучали по воротам, и ловил Битлов.  Поймав сквозь шум и треск что-то битловское, Жучок начинал закатывать глаза, вопить и извиваться на месте в такт музыки. Позднее он съездил в Югославию и привёз Белый альбом. Теперь его признали городские битломаны во главе с харизматичным  Аликом Скутовым. На уикэнды длинноволосые чуваки собирались в квартире у Жучка, который накрывал стол с водочкой, селёдочкой и картошечкой. Вася к тому времени уже приобрёл приличную вертушку с большими мощными колонками. На стенах в его комнате портреты знаменитой четвёрки. Ставили новый пласт кумиров. И при первых же аккордах раздавался дикий визг девчонок-битломанок, которых они называли «девственницы». А следом и вся компания начинала орать и безумствовать.
Дурак
Я знал Лёху Дурака с самого детства. Он был мой сосед, хотя я его очень редко видел. Дурак подсел совсем молодым за нож ещё при Сталине. Дали червонец, но он отсидел только год и вышел по бериевской амнистии. Потом садился постоянно после коротких перерывов много лет подряд. Обычно за всякую хуйню: чаще всего бил морду какому-нибудь начальнику. Получал свой пятерик и шёл в зону, как к себе домой. Откидывался и гулял неделю другую на воле. Его можно было видеть в чёрном костюме и шляпе идущим по улице в совершенно отвязанном виде. Он часто приставал к обывателям и обычно оскорблял их самым циничным образом. Ему всё равно было мужчина перед ним или женщина. Иногда падал и засыпал прямо на земле. Просыпался где-то ночью и весь грязный тащился домой. Однажды он вылез на карниз дома на уровне пятого этажа и грозился сброситься вниз, если ему срочно не дадут червонец на опохмел. Сжалился еврей Абрам Юдович, притащил Лёхе чирик. Или раз, наоборот, поспорив на пятёрку залез буквально за минуту на самую верхушку высоченного дерева, росшего возле магазина. Выиграл, конечно, и от души поил всю кодлу. Раз во время краткого пребывания Лёхи на свободе, когда мне было уже лет четырнадцать, мы выпивали в подвале, закусывали мороженной капустой прямо из бочки, и тут я рассказал ему об очередной стычках с отцом, когда я угрожал папаше ножом. «Да вставь ты ему, волку, пику в бок, - посоветовал мне Дурак, - тебе по малолетке щас много не дадут».
Лет в сорок пять Дурак тормознулся, завязал и перестал садиться. Зажил себе с одной приличной медсестрой, которая любила уголовников. Пил, однако, по-чёрному и хулиганил по мелкому. Идеалам юности не изменил. Пить не бросил даже тогда, когда у него открылся туберкулёз. И умер так. Пришёл к соседу, Дрекалу Сашке, с двумя бутылками самогона, как бы уже чувствовал свою смерть. Одну выпил и сразу двинул кони. А вторую оставил товарищу, чтоб помянул его по-человечьи.
Бетонный дом
Говорили, что во время войны в него попала бомба, но дом выдержал удар и не развалился.
Пузатениха
Это повреждённое осколком снаряда дерево имело как бы большой живот, и мы называли его Пузатениха. Оно стояло возле дома сапожника дяди Володи, который чинил наши сандалии и ботинки. Такой седой лысыватый добрый старик похожий на папу Карло. Так и вижу его с молотком в руках и гвоздём в зубах. Лихо так забивает последний гвоздик. Улыбается и протягивает мне коричневый сандаль. «Носи на здоровье». Иногда он разрешал нам собирать упавшие яблоки (коричневку и белый налив) в своём саду. За домом находилась разрушенная радиостанция, где мы тоже играли в войну.
Кладбище
Туда мы бегали летом собирать землянику, которая росла на могилах крупная, почти как клубника.
Мать
Я болел корью. Страшно был смотреть на покрытые сыпью руки. На обоях мне чудились зловещие рожи. Мать вошла в белом халате и пахла лекарствами. Она читала мне Лесной царь.
… кто мчится, кто скачет…
Считалка
Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, всё равно тебе водить.
Федя
Добрый возчик дядя Федя, который с удовольствием катал нас летом на телеге, а зимой на санях, убил когда-то давно человека и всю жизнь провёл в дурдоме.
Атеизм
После бани пацаны воодушевлённо пели:
IШёл по улице монах
В разукрашенных штанах
Он в получку получил
И в пивнушку заскочил
Там сидели две монашки
И показывали ляшки.
Глава седьмая
Сбежав с Горки с её чертями задроченными и тупыми разборками, я некоторое время ошивался в центре Шахновска и знакомился с центровыми пацанами и девчонками.
А какие это были девочки! Например, Наташа. Я познакомился с ней на улице вечером, когда в Шахновске безлюдно и мрачновато. Шныряют какие-то непонятные типы с уголовными рожами да спешат по домам мерзкие обыватели. Но я все это в гробу видал тем вечером. Я был пьян, как фортепьян, и только что выебал одну повариху, которая подкармливала меня время от времени. Да и подпаивала неслабо. Я приходил к ней в столовку. Она улыбалась, видя меня, и вытирала потный лоб рукавом грязно-белого халата. Под ним никакой одежды. Только большие сиськи, порядочный живот, классная жопа и густопоросший растительностью девичий лобок. Я прижимал ее где-нибудь среди горячих плит, черных противней, белых бачков, больших кастрюль и ящиков с картошкой. Пахло всякой парашей. Я ставил девчонку раком и спрашивал, что там у нас на первое. Как правило, был борщ или суп гороховый, а на второе - каша или пюре с котлетой. Очень часто к обеду прилагался поварихин презент – бутылка дешевого вина.

В тот вечер, как мне повстречаться с Наташкой, мы не хило посидели с поварихой Ленкой в баре Антресоль, который находился над рестораном Шахна. Туда наверх ведет довольно крутая лестница, на которой ближе к закрытию кабака происходят бои, как в диком вестерне. Пьяные мужики очень красиво пиздятся между собой, выясняя отношения. Я помню один центровой чувак Шахновска, Гена Скородум, выпив три или четыре бутылки вина, прыгал по этой лестнице и наебнулся так, что сломал ноги и руки. Он был бывший спортсмен, фехтовальщик, а занимался тем, что раскручивал в кабаках шкур. Особенно любил приезжих. Он сначала вешал им на уши неслабую лапшу, обещая познакомить с большими, известными людьми города и сделать хорошие подарки, а если бабы велись на эту хуйню и покупали выпивку, Скородум напивался и кидал их через болт. Да еще любил перед уходом поиздеваться над лаховками. Мол, как эти жалкие крысы могут находиться в его обществе. Лажал их Гена очень круто. Чтоб знали, курвы.

С Ленкой на этот раз мы пили Вермут. Она как раз получила получку. Деньги имелись в наличии. Пока все не пропили я, конечно, хуй успокоился. Уже под приличным кайфом повариха рассказывала мне, что каждый день к концу рабочей смены к их окну подходит какой-то мудак, вынимает елду и начинает демонстративно дрочить. Все девчонки тогда сбегаются посмотреть на спектакль. Смеются, не могут, просто уссываются. А придурок старается изо всех сил.

После бара я отвел девку на близлежащий долгострой. Там лет пять уже строили "пожарку", а мы пили бормотуху и ебали баб. Я решил забить на все и выебать телку за всю хуйню. Драл ее часа три, наверное. Наконец, она перестала смеяться, уронила сигаретку и начала орать, как ебнутая психопатка. После совсем уже обмякла, неслабо одетая на мой железный член. Я кончил, наконец, и сразу же пинками прогнал овцу ебаную. Надоела она мне страшно. Видеть просто не мог эту крысу. Но знал, что один хуй завтра придется с ней мириться в столовой. Ведь я уже практически бичивал, а жрать хотелось каждый день.
      
Потом я гулял по мрачному темному шахновскому центру, мимо сквера Блонь, где стоит бронзовый олень. Здесь уже несколько десятков лет собираются всякие маргиналы. Выпивают, подкуривают, обмениваются новостями. Тусуются, резвятся, знакомятся. Тут наша заповедная зона в оккупированном чертями городе. Иногда менты устраивают облавы и забирают нас всей кодлой в клоповник. Там издеваются и держат до утра. Потом у тех, кто учится или работает, бывают неприятности. Мне то по херу. Я давно забил на систему и жил в сарайчике. Но это к слову. В тот памятный вечер я находился в отличном настроении и приподнятом состоянии духа. Вспоминал с наслаждением, как приподнял эту жирную тяжелую Ленку на своем члене и держал так минут десять. Эрекция была просто класс. Шкура заторчала наглухо. Надо думать, завтра мне обеспечен отличный обед и банка краснухи. Сто пудов. Тут-то я и повстречал Наташку, которая изменила всю мою жизнь. Она шла мне навстречу и была печальная. Наверное, от недоеба, решил я, долго не думая. На самом деле, как потом выяснилось, у нее произошел конфликт с ее парнем, артистом шахновского театра. Я стал у девушки на пути, положил руку на плечо, посмотрел внимательно прямо в глаза и сказал: "пойдешь со мной, ясно?" Так учил основной чувак Шахновска, Гена Скородум, которому бабы, впрочем, в плане секса не нужны были. Он их раскручивал на бухло и посылал на хуй. Однозначно.

Наташка покорно кивнула мне и попыталась улыбнуться. Я обнял ее (ну, настоящий кот в загуле), и мы пошли по скверу, где пахло гнилыми листьями и птичьем пометом. Недавно прошел дождь, а вскоре опять закапало.

- Пойдем в беседку возле музучилища, - предложила Наташка. Мы двинули туда. Оказалось, что она сама училась в "музыкалке", играла на флейте. (Кстати, она классно брала в рот). Там все девки сексуальные и пиздатые. У Наташки тоже и фигурка была, и ножки, и сиськи аккуратные. Не то что у этой дуры Ленки. Одета новая моя подружка в узкие джинсы и разноцветный свитерок в облипку. Мы покурили и попиздили о разной хуйне какое-то время. Она рассказала мне, что ее артист собирался засадить ей, но так возбудился, что кончил раньше времени себе в штаны.

Мы конкретно подружились с Наташкой и стали встречаться очень часто. На Ленку я вообще забил, несмотря на ее щи и бухалово. Что поделаешь. Просто видеть ее не мог почему-то. Наташка приходила ко мне в сарайчик с самого раннего утра, пропуская занятия в своей "музыкалке", и сразу падала на мое лежбище из старых тряпок и соломы. Потом мы курили, жрали ее бутерброды, пили пиво. Где-то в полдень выдвигались к оленю, чтоб пообщаться с друзьями в свободной зоне. Тут обязательно кто-нибудь угощал нас портвейном или шмалью. Сидели, болтали, расслаблялись. Вечером я вел Наташку к музучилищу, где специально для ебли стояли две сдвинутые вместе скамейки. Здесь я доводил девку практически до экстаза. Она охуевала под огромными звездами и орала на весь центр.

Впрочем, Наташка мне тоже довольно быстро надоела. Я с одной вообще не могу быть долго. Разве что у них есть чем приманить меня, типа как щами, котлетами или бухлом. Ленка прилично держала меня на крючке, но, в конце концов, и повариха опостылила. Послал ее конкретно на хуй. Лучше с голода сдохнуть, чем видеть это прыщавое лицо, огромную жопу и тяжелые сиськи. Ну ее в пизду вместе с ее вонючей жратвой. Ленка, кстати, вскоре вышла замуж за уголовника, который пиздил ее по черному и, в оконцовке, вообще зарезал. Да и хер с ней, шалавой.

Круче всех у меня, безусловно, была Жанка. Я познакомился с ней уже по осени, когда с Наташкой было полностью покончено. Она однажды, уже после разрыва, как-то накрыла меня в баре Антресоль. Мне было очень хуево. Я сидел за грязным, залитым вином и заваленном окурками столиком с остатками бутеров и всякой жратвы. Было уже где-то под занавес, когда бухая публика практически вся слиняла. Наташка подошла ко мне вся такая подтянутая, энергичная, в то время как я совсем расквасился. Она рассказала, что с артистом у нее не очень ладится. У него большие трудности с эрекцией, и она сильно подозревает, что он голубой. (Кстати, так оно и оказалось. Народный артист Евсеев совратил этого наташкиного актера. Она очень переживала и в итоге повесилась.

А теперь строго про Жанку. Я с ней познакомился на дне рожденья у Пифа. Это мой знакомый хирург с большим животом и золотыми руками. Однако Пиф конченый алкоголик и однажды обоссался у меня в сарае. С тех пор я его избегаю. Суть не в этом. На рожу Жанка была не очень, зато в рот брала классно. И еще голос у нее был незабываемый. Разговаривая с ней по телефону, я обычно кончал раз пять. Прямо сейчас этот голосок слышу, хотя чувихи уже давно нет на свете.

Ебаться она училась в Прибалтике. Специально ездила туда к одному моряку, который был просто помешан на ебле. Если у него под рукой другой раз не было женщины, он дрючил резиновую бабу. Короче, маньяк полный. Ну, она сама научилась и меня кой чему научила за то время, что мы с ней общались. Особенно она любила "вертолетиком". Так редко кто умеет. Надо иметь способности или даже талант. Я уже говорил, что минетила Жанка супер. Никаких там зубок и прочих дефектов. И обожала, чтоб ей потом на грудь кончали. Но, несмотря на это, я бросил бы девчонку через пару недель, если бы она не приучила меня по ходу к ширеву. Ей где-то эта беда легко доставалась. Практически бесплатно. И в основном "чистяк". Супер. Под хороший музон идет вообще пиздец всему. Мы улетали с ней почти каждый вечер в моем сарайчике. Уже даже ебаться не хотелось. Только оральный секс иногда. Потом ко мне стал приходить мой карифан Мотя, который вскоре взял Жанку в оборот. Они очень сблизились и даже поженились. Мотя запал на то, что жанкин батя был полковник ФСБ. ( Очевидно, она пиздила наркотики у отца). Но Мотя один хуй подсел за наркоту, а Жанка наглухо сторчалась. Молодая девка стала похожа на старуху, конкретно похудела и лет в двадцать склеила ласты на чужой даче.

Вот такие это были девчонки.

Глава восьмая

И вот теперь, пожалуй, пришло время вспомнить официантку Вальку, мою соседку по Горке. Почему именно её и сейчас? Да так мне захотелось, вот и все дела.
Начнём издалека. Я праздновал тридцатник и пригласил в кабак «Нива» несколько своих близких друганов, которые оказались в итоге козлами. Вот слушайте, что там было. Выпили мы, пошли танцевать с девчонками. Их  много, они такие красивые и все не против, вижу, со мной загулять. Ещё группа играет знакомая под руководством Вовки, брата Светки Геры, с которой немало путешествовали по стране. Она умерла, кстати, недавно. Муж её, хромой Ильич, попал в больницу, а Гера забухала на хате. Кто там с ней пил неизвестно. Выписывается Ильич, а в квартиру войти не может. Ну, попросил соседа чрез балкон залезть, благо у него второй этаж. Тот слазил и говорит, что Гера мёртвая лежит.
Но дело не в этом. Гуляем мы в кабаке по полной и тут я спускаюсь вниз покурить, а там три кабана стоят и на меня неправильные косяки давят. Я в эйфории, весь такой супер, и девки меня любят и всё вообще заибись, подхожу к ним и раз одного по ебальнику. Тут они трое на меня напали. А дружки мои так называемые хуй дёрнулись. Сам бился как мог. И оба же здоровые лбы. Но перессали, суки. Гандоны. Я с ними после этого никаких больше дел не имел. Вот так, пацаны, проверяется мужская бля дружба.
Потом я снимаю двух девок и двигаю к себе на Горку. Оттянулся с ними до утра и прогнал домой. Поспал часов до двенадцати, встаю, гляжу на себя в зеркало – а ёбана. Под обеими глазьями по фингалу рисуется. Ну, надо ж хмельнуться срочно,чтоб поднять настроение. Фингалы хуйня – они мне даже идут.  Только денег нет ни копейки. Все вчера с этими фуфлыжниками проссал. Что делать? Надо в центр ехать и искать спонсоров.
Стою, жду автобуса. И тут вижу официантку Вальку, мою соседку. Она в мотеле работает, и я давно с ней хотел закантачить, да не было повода. И вот нашёлся.
Сразу у меня мозга сработала: вот кто блядь меня сяння похмелит. И точно, всё чётка, девка быстро идёт на контакт и предлагает поехать в мотель выпить коньяка. Берём тачку и едем. Платит само собой Валентина. Приехали, попили коньячку на бережку красивого озера, и я вспомнил про своего верного другана Сашку Быкова, у которого тогда в каменном сарае был музыкальный бункер. Там мы охуевали под самый классный по тем временам музон.
Едем туда на Лавочкина с Валькой. Сашка охуенно рад нас видеть, ставит сходу пинкфлойдовский Энималс и идёт принести закусь к нашей конине.   И вот несёт он грибочки там с картошечкой, а в бункере порог высокий, и Сашка как наебнётся с этой тарелкой. Все грибы на земле оказались. Чувак смеётся и говорит: щас ещё принесу. Тащит поновой и опять на том же месте падает. Пиздец. Мы хохочем с официанткой не можем, и Сашка на полу ржёт. С третьей ходки всё ж занёс пацан грибочки.
К чему я вообще всё это вспоминать начал? А, да. Недавно был у Сашки в гостях. Он квартиру свою городскую слил и живёт теперь в деревне Бабиничи. Место мне понравилось Кругом лес, есть речка Смердянка и где-то подальше говорят озерцо.  Не доходя речки, Сашка остановился, попросил меня дать ему выпить Немирова, что я вёз с собой, из горла и помянул тех мужиков, что не дошли до деревни и рухнули здесь с концами.
Правда, баб тут совсем в Бабиничах не видно, зато мужики время от времени ещё встречаются. Привёз я Сашке по его просьбе блок сигарет «Перекур», макарон и масло подсолнечное. Сели мы вечерять. Только по первой выпили, в окно постучали, и показалась какая-то чёрная харя. Оказывается, это сосед друга, Толян еле стоящий на ногах. Вошёл и говорит прямо с порога: есть у вас что, мужики? Понятно сразу, что речь идёт о деньгах на самогон. Мой друг, не думая и не мешкая ни секунды, суёт ему те сто рублей, что я дал ему на жратву. Его самого недавно уволили из водил, и теперь он живёт на жалкое пособие в 800 рублёв. Он, тем не менее, бухать не прекращает и коль уже совсем сидит без денег, то идёт в Липово, что на трассе и просит дальнобойщиков выручить коллегу. Раз прикол был поздним вечером. Звонит Сашка мне на мобилу и пьяным голос говорит: Алик, скажи ты барменше, что б она мне ещё налила, а то она не хочет больше обслуживать.
Ладно, Толян берёт деньги и спрашивает у нас: а дойду ли я туда, мужики? Самогон-то у них продают в том же Липове за три километра от Бабиничей. Вот почему так много мужиков и померло у речки Смердянки, не дошедши до дома. Тут мой друг Сашка (он бывший экстрасенс) благословляет Толяна на подвиг и тот, ёбнув рюмку немирова, с богом уходит.
Пока мы вечеряли с другом, и я ждал автобуса, гонец наш так и не вернулся. Не знаю, дошёл ли Толян до Бабиничей на сей раз или рухнул у проклятой Смердянки.
А причём тут Валька вообще? Да Валентина она была… Нехуёвая. Такая в теле, как мы любим, с большим выменем и всегда при башлях, что, конечно, самое главное. Я её крутил и раскручивал, как хотел, а потом она мне надоела, и я её бросил. Валька несколько вечеров кричала у меня под окнами, но вскоре успокоилась и стала жить с каким-то идиотом, который, впрочем был мастер на все руки и построил ей сауну, а она, шалава, купила ему «Жигуль», который он, кажись, разбил, а, может, и нихуя. Какая нахуй разница.

Глава девятая
Потом был большой провал в памяти. Помню только, как пили с поэтом Женей самопальную Хреновуху его приготовления, и шли с Катькой или Галькой куда-то в кабак, но по дороге попали в блядский пивняк, где так шумно, просто ничего не слышно. О чём мы там с ней пиздели не вспомню ни в жисть. А дальше нахуй полный провал. И очнулся я только в Стамбуле.  Чую шум волн, крик чаек, запах рыбы. Вижу рыбаков с длинными удочками вдоль набережной. Какие-то сказочные ещё  стеньки-разина челны. И над всем этим чудом высится башня Галата. К ней то и направляюсь. Путь всё в крутую гору.  Иду тем не менее. Иду и иду Думаю: неужели ради этого стоило сюда лететь? Вдруг вспомнил полёт на фоне багрового закатного солнца. Уже на самой верхатуре пришла мысль: всё это хуйня. И  сиганул нахуй вниз. Над самым Босфором меня поймали демоны и понесли, понесли… понесли… Да и хуй с ними.
КОНЕЦ   





;