*Иллюстрация Ольги Туркиной
Уважаемые читатели, прямо или косвенно знакомые с личностью и биографией автора!
Прошу любые совпадения описанных здесь событий с реальностью считать плодом вашего воображения. Того, о чём рассказано в этой истории, конечно, никогда не происходило в действительности.
Также вам незачем выискивать черты сходства между автором и главной героиней. Эта занимательная история не имеет никакого отношения ни ко мне, ни, тем более, к вашим скромным персонам.
Поэтому не предъявляйте претензий, если вам вдруг померещится, что именно вы оказались героями данной повести. Этого попросту не может быть. Поверьте, я бы не стала тратить время на вас, как и на собственные жизнеописания, которые не стоят пересказа.
Итак…
1. Клиника
В тридцать три года я попала в сумасшедший дом.
Зачем, вернее, почему – вопрос не первостепенный. Есть ограниченное количество ситуаций, способных довести молодую, здоровую женщину до сумасшествия, их набор, в общих чертах, всем известен.
Впрочем, дело не в ситуации, а во мне. Я была истеричкой и хотела, чтобы меня жалели. Поэтому логично, что, пережив удар судьбы, я не бросилась в новую любовную авантюру, как сделали бы одни, и не ушла в работу, как поступили бы другие. Я также не отправилась путешествовать, не ударилась в религию, не окунулась с головой в огненную лаву какой-нибудь войны, которые постоянно ведутся на том или ином участке земного шара.
Я просто-напросто загремела в клинику неврозов, или Санкт-Петербургскую психиатрическую больницу № 7.
Заведующей отделением была угрюмая женщина, бледная и чёрноволосая, закутанная в шаль, с застывшей брезгливой миной на лице. Её имя и отчество выпали из моей памяти. Для нас, пациентов, она была Вампиршей, это лучше любого имени отражает её сущность.
Добровольно явившись в сумасшедший дом, с рюкзачком за спиной, ноутбуком подмышкой и в состоянии тяжёлой, изнуряющей абстиненции, я сразу попала на комиссию. Комиссия состояла из одного человека – Вампирши.
- Как вас зовут? – спросила Вампирша без всякого интереса.
- Громова… Татьяна, - выдавила я из себя с усилием.
- Семья есть?
- Муж… он здесь, за дверью. И де… дети. Девять лет и семь, - Перед глазами возникли мои мальчишки, и я почувствовала укол в самое сердце.
У брутального красавца Вовки был кризисный возраст, он «срывался с катушек» в школе и болезненно откликался на все мои истерики, мои уходы в себя и в «чёрный мешок». Кудрявый и нежный Павлик в тот период был по-особому трогательным. Его первые фразы, произнесённые гораздо позже сверстников, звучали в моих ушах, пробуждая чувство вины.
- А где они сейчас?
- С бабушкой.
- Ну, и что с вами стряслось? – равнодушно поинтересовалась она, глядя мимо меня тоскующими глазами, – С чем пожаловали?
- Рухнула моя жизнь, - с трудом проговорила я, шмыгнув носом, и слёзы охотно побежали по дорожкам по моей отёкшей от слёз и пива физиономии.
- Послушайте, давайте без громких фраз, - поморщившись, перебила Вампирша, - Что с вами случилось?
Я, боязливо оглянувшись на дверь, за которой ждал мой муж (который, впрочем, и так всё знал), в общих чертах рассказала, что произошло в моей жизни, и почему я разбита и подавлена.
- Ну, и как из-за такой ерунды ваша жизнь могла рухнуть? - раздражённо проговорила Вампирша, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи, - Что вы такое мелете? Вы что, истеричка, или сумасшедшая?
- Ага, - охотно закивала я, - О чём речь, я же и говорю, мне нужна помощь психиатра, понимаете? Я спать не могу, работать не могу, всё время плачу. Просыпаюсь в черном мешке…
- Так, - Вампирша оживилась, открыла чистую тетрадь и вытащила ручку, - Чёрный мешок – это уже интересно. Вот давайте с этого и начнём. По порядку….
Через полчаса моя история болезни превратилась в описание всевозможных навязчивых состояний, панических атак и сменяющихся фаз, а я стала полноправной пациенткой психиатрической клиники.
- Знаете, что мне нужно? - сказала я Вампирше, набравшись смелости, - Говорят, что у вас постоянно ведутся тренинги и работает психотерапевтическая группа. Я думаю, что…
Тут по лицу Вампирши побежала судорога, как будто у неё болел зуб.
- Давайте вы не будете думать, а будете лечиться, - перебила она, - Вам не помогут тренинги. Вам нужны нейролептики и нормотимики, поскольку никакую потерю вы не переживаете, это мнимое ощущение, нередко возникающее у больных...
- Я потеряла единственную любовь, - неожиданно вырвалось у меня. От фразы повеяло пафосом, от которого меня затошнило.
Вампиршу – тоже.
- Вы не способны любить, - жёстко отчеканила она, сохраняя на лице маску брезгливости, - Вы пытаетесь рационализировать, объясняя своё неадекватное состояние. Впрочем, от душевнобольных и не такое услышишь, - и Вампирша вздохнула, осуждающе покачав головой, - Ладно, все жалобы позже, а пока помалкивайте, я заполняю историю болезни…
Вампирша заблуждалась: я действительно переживала большую потерю. Она ошибалась также и насчёт моей личности. Впрочем, чего я ожидала от Вампирши, с которой мы познакомились в мой худший период?
Да и в психбольнице было не так уж плохо. Ведь там впервые приняли всерьёз мои тревоги и жалобы. И даже скверная история, которую я расценивала как серьёзную беду, стрясшуюся со мной на пороге тридцатирёхлетия, временами отступала на задний план, вытесняемая удовольствием от мысли, что я – значительная особа, несчастная женщина, запертая в сумасшедшем доме со своими разбитыми надеждами...
В первое же утро, обколотая транками, я проснулась в своей палате, счастливая и возбуждённая. До сих пор не знаю, что мне тогда вкололи, но состояние было удивительное! Мне даже сравнить не с чем ощущение своей вселенской значимости, подавляемое щенячьим восторгом озарения: окружающий мир – забавный пустячок, и всерьёз в нём ничего тревожить и угнетать не может.
Нежась на больничной кровати, отгоняя от себя воспоминания о «чёрном мешке», я радовалась, что не надо идти на ненавистную работу, заниматься домашними делами, играть нестерпимо надоевшие роли. Усталость последних месяцев достигла катастрофических очертаний тошноты Сартра.
Меня тошнило моей прежней жизнью. Её давно пора было менять к чертям собачьим. В частности, это относилось к работе.
На второй день меня навестила Ленка Личко. Мы вместе работали и дружили. Она ворвалась прямо в палату, что было строжайше запрещено. Я лежала под капельницей.
- Приве-ет! Я тебя люблю! – прямо с порога закричала Ленка, распахивая мне свои объятья.
- Как ты меня нашла? – спросила я, поражённая. Ленка была первым другом, который посетил меня в этом скорбном пристанище.
- Шмуль сказал, что он отправил тебя сюда - отвечала Ленка (Шмуль был главным психиатром нашей ведомственной поликлиники), - Но как же так, Таня?
- Я сама его попросила, чтобы он дал мне направление к Вампирше, - сказала я.
Ленка знала, что со мной случилось. Кроме Ленки, об этом знали все. И не потому, что у меня в душе нет никакого потайного уголка. А просто потрясение было таким сильным, что я на время вышла из-под собственного контроля. Я готова была хватать за руки первого встречного и рассказывать о своём горе, и взывать, взывать к нему: «Моё сердце разбито, я умираю, спасите меня!»
«Ты запрограммирована на саморазрушение», - с пелёнок говорила мне мама. Но она была неправа. Я была запрограммирована на выживание. И даже теперь, на дне глубокой ямы, утратив смысл жизни, я инстинктивно пыталась выжить любой ценой: ценой собственного достоинства, потери статуса и уважения – плевать, лишь бы выжить, выжить, выжить.
И всякий раз, когда мне хотелось шагнуть в окно, я, стиснув зубы, включалась в работу по спасению самого дорогого, что есть у каждого из нас – своего «Я». Искала себе слушателя и изливала душу, писала роман или стихи, рыдала и билась головой о спинку кровати до полного изнеможения, пока страшная пропасть не отступала ещё на некоторое время.
- Вот подарки тебе, - говорила Ленка Личко, разгружая сумку, - Духи, которые мой Владик привёз из Египта. Будешь психов охмурять. Вот фрукты, сок… а тебе можно немножечко вина?
- Ответ: да! - я отобрала у неё коробку, и, воровато озираясь, спрятала под матрац.
В эти мгновения я была почти счастлива. Несмотря на острую душевную боль.
Ленка вдруг подняла взгляд и увидела на стене письма, прилепленные на хлебный мякиш.
- Что это такое? – тихо спросила она.
- Это ЕГО письма, - проговорила я, хлюпая носом, - Распечатки из электронной почты.
- Зачем ты их тут повесила? Чтобы все читали? – спросила Ленка, подавая мне салфетку.
- Пусть читают, мне плевать, - угрюмо ответила я, сморкаясь.
- А вдруг персонал отберёт, - обеспокоилась Ленка, - Слушай, отдай их мне на хранение. А потом, когда оклемаешься, я тебе их верну.
Я немного поколебалась: мне жалко было отдавать письма, и больно было их перечитывать. Затем я всё же отлепила письма от стены, свернула в рулон и протянула Ленке, которая убрала их в сумку.
- Они вернутся к тебе, - пообещала она и унесла письма.
Больше я их никогда не видела. Ленка оказалась настоящим другом. Кстати, она же посоветовала мне удалить оригиналы писем из электронной почты, объяснив, что «такое не дублируется».
После ухода Ленки потянулись друзья. Их поток напоминал паломничество. Приходили и родные. Я скучала по детям, и муж иногда приводил их в клинику. Дети с недоумением рассматривали маму, измененную до неузнаваемости, потом набирались смелости, подходили, прижимались ко мне, и от их ручек по исколотому телу разливались тёплые волны радости, направляясь в больной мозг. Но по дороге их что-то блокировало.
Так продолжалось целых два месяца. Знакомые, близкие и неблизкие, ходили и ходили, невзирая на то, что я была слезлива и навязчива, что моё мировидение утратило бинокулярность, и стало плоским и одномерным.
Люди по природе своей сострадательны и добры. Поэтому меня навестили даже те, кого я никак не ожидала увидеть.
Разумеется, ноутбук у меня отобрали. И даже блокнот с огрызком карандаша теперь приходилось прятать под подушкой. Сумасшедшим вредна чрезмерная умственная активность. Никого не волновало, что я дописывала мой первый роман, который, возможно, спас мне жизнь. Потому что мои герои, счастливые или несчастные, успешные или непутёвые, разговаривали со мной и благодарили за то, что я подарила им жизнь. И тогда казалось, что моё существование всё-таки имеет смысл, и он, этот смысл, где-то рядом, просто нужно набраться сил и дотянуться до него, взять с полки. И всё будет хорошо.
Чтобы подразнить медсестёр, я иногда демонстративно разгуливала по коридорам с блокнотом и ручкой, пристраивалась где-нибудь на подоконнике и писала, нагнав на себя глубокомысленный вид, пока блокнот не отбирали. Дразнить медперсонал вообще было весёло, а ещё веселее – эпатировать. Особый фурор производила моя ковбойская шляпа. В ней я приходила на завтрак и на обед. При моём появлении в столовой пациенты заметно оживлялись. Я была у них кем-то вроде эмоционального лидера.
Помимо ковбойской шляпы, для эпатажа медперсонала больницы у меня были и другие «фишки». Я сменила имя на «Лору» и перестала откликаться на «Татьяну», остриглась и превратила длинные каштановые волосы – в рыжий панковский гребень. Сотрудники клиники читали и обсуждали мои стихи и рассказы в интернете, до слёз смеялись над моими высказываниями, и даже присвоили мне почётное звание «Самой Неадекватной Пациентки Сезона». Впрочем, мне это скорее льстило, чем казалось обидным.
Мне постоянно кололи какие-то препараты и давали пить таблетки. Из-за этого я плохо контролировала свои эмоции, и иногда ощущение непринадлежности самой себе становилось таким острым, что таблетки выплёвывались в унитаз. Случалось, меня ловили за этим делом дотошные медсёстры и нудно выговаривали, или визгливо орали. В зависимости от темперамента.
Мне не хотелось сидеть на лекарствах всю оставшуюся жизнь, поэтому я делала всё, чтобы к ним не привыкать. Мне казалось, что если пить таблетки не по графику, то я не привыкну. В моём кругу были люди, страдавшие психозами и неврозами, и сидевшие на таблетках. Например, поэтесса Любимцева постоянно складывала губы в трубочку и подёргивала ими – по её словам, из-за таблеток. А в клинике вместе со мной лежал устрашающий юноша, Саня-Рыба, получивший прозвище из-за «рыбьих» глаз – прозрачных, навыкате, с отекшими веками, с остановившимся взглядом. Он был похож на зомби, соображал и передвигался с трудом, и выползал только в столовую и туалет, всё остальное время валяясь на койке. Мои новые друзья говорили, что его довели до такого состояния психиатры, что они «высосали Саньке мозги». И я, недавно заявлявшая, что «жить не хочу, потому что незачем», понимала: бывают беды пострашнее, чем у меня, и вот он, живой пример перед глазами.
Саня-Рыба. Хуже только Лорка-Овощ. Или во что там ещё меня могли превратить.
Приятным моментом, связанным с приёмом лекарств, были сны. Они вызывали приливы счастья и беспричинный смех после пробуждения, хотя сейчас я не смогу объяснить, что именно в этих снах заставляло меня хохотать до колик в животе или всё утро плавать в волнах эйфории. Почти во всех снах фигурировали маленькие дети, которые ко мне ласкались, либо грубые мужчины, которые меня преследовали.
Один из снов был таким: я – хозяйка огромного ранчо, живу в большом доме, владею скотом и управляю ковбоями, пасущими этот скот. Я – единственная женщина в округе. Все ковбои меня боготворят. И я постоянно рожаю новых ковбоев, которые тут же напяливают тесные джинсы, широкие шляпы, высокие сапоги, садятся на лошадей и принимаются пасти скот. А я сижу на террасе, смотрю, как на большом лугу пасётся огромное стадо коров, снуют ковбои на лошадях, и горда и счастлива тем, что я – хозяйка, и это мои коровы и мои ковбои.
Да, пожалуй, в каком-то смысле психиатрическая клиника была раем, ведь что может быть более «райским», чем место, где спят, едят и ни за что не несут ответственности?
Моего лечащего врача звали Жучка. Её звали так потому, что она была зачуханная, лохматая и энергичная. Жучка не ходила по коридорам и кабинетам, она по ним носилась.
Особенно часто она бегала в кабинет подруги-психолога, с которой они курили и попивали коньячок. Жучкин нос был вечно красным от хронического насморка, и она прижимала к лицу платок. Жучка была матерью-одиночкой и любила посплетничать. Вот всё, что я о ней знала.
Конечно, у Жучки были и паспортное имя, и отчество – кажется, Наталья Игоревна, хотя я не уверена. Я была к ней привязана и почти влюблена. В этих стенах, пропитанных скорбью, Жучка была моим самым большим другом. Она хоть чуть-чуть, но избавляла меня от боли. И ещё выслушивала мои жалобы. Я рассказала Жучке и её подруге-психологу много личного о себе. Даже такого, о чём никому не рассказывала.
Чтобы спустя год прочесть свои излияния в подробном изложении, на страницах медицинского заключения, называемого «анамнезом». Где мои признания дополнялись эпитетами: «истерично», «жеманно», «манерно», «лживо», «визгливо», «слезливо», относящимися ко мне и к тому впечатлению, которое я производила на Жучку и её подругу-психолога.
Кстати, как звали психолога, я тоже не помню.
2. Мел Корецкая: моё Alter ego
Вскоре в Петербург приехала Мел Корецкая.
Экзотическая женщина из глубинки, писательница, переводчик с английского, компьютерный гений, и, до полноты образа, молодая мама, Мел ворвалась в клинику и в мою вялотекущую жизнь, ударив в меня мощным разрядом энергии, на что обдолбанный организм отреагировал слабой вспышкой радости. Прибыв всего на три дня в северную столицу, Мелка угробила целый день на акт милосердия: посещение в дурдоме сумасшедшей подруги.
Выглядела она сногсшибательно.
- Привет, Лорка. Как поживаешь? – бодро спросила она, подмигнув и высунув из пёстрой сумки горлышко коньячной бутыли.
Мелка была первой, кто признал моё право на новое имя и новую личность.
- Скучно, - пожаловалась я, - и жизнь разбита…
- Тогда давай хряпнем, - предложила она.
Зная, что Мел не любительница выпить, я оценила этот акт альтруизма и благодарно кивнула.
Мелка огляделась по сторонам, и, поскольку в холле отделения никого не было, решительно вытащила бутыль, откупорила пилкой для ногтей и протянула мне.
Привычная когда-то жидкость, от которой отвыкла моя гортань, пожаром вспыхнула в исколотом и отуплённом лекарствами теле, скоростным поездом прокатилась по пищеводу, ударила в пятки, потом вернулась и запалила в мозгу сноп бенгальских огней.
Мне стало хорошо, и я зарыдала. Размазывая слёзы, я стала сбивчиво рассказывать Мел о том, как мне было плохо, и что я пережила за три месяца, пролетевшие с нашей последней встречи.
- Пошли отсюда нафиг, - Мел встала и, отобрав у меня бутылку, сунула её обратно в пёструю сумку, - У кого тебя нужно отпрашивать?
- У Жучки, это мой лечащий врач.
- Пошли к ней.
Жучка, как всегда, лохматая и неопрятная, с распухшим шнобелем и скомканным носовым платком в руке, проявила редкостный либерализм и отпустила меня гулять до восьми вечера.
- Только не опаздывай, - прогундосила она нам вслед и оглушительно чихнула.
Простуда Жучки и её заложенный нос спасли мне жизнь: она не унюхала запаха алкоголя.
Мы с Мел шли по улице, прикладывая поочерёдно бутыль к губам.
- Твой-то как, не объявился? – поинтересовалась Мел.
Под местоимением «твой» подразумевалось некое Существо, к которому мы ещё вернёмся.
- Нет, не объявился. И телефон заблокировал, и квартиру сменил, - хлюпая носом, пробормотала я.
Насчет блокировки телефонного номера – это я выяснила эмпирически, а о смене жилья мне донесло сорочье радио.
- Вот урод, - воскликнула Мел и пнула камушек.
- Слушай, - я схватила подругу за руку и развернула к себе. Наши взгляды встретилась и замерли. Мы стояли друг напротив друга, я – длинная и худая, как жердь, и Мел – миниатюрная, чуть не до пояса мне ростом, с высокой грудью.
Застыли лицом к лицу удивление и безумие.
- Мелка, а давай сейчас сходим к нему на работу, а? – мой тон был умоляющим, поскольку я понимала, что Мел, скорее всего, откажется.
- Зачем? Давно не унижалась?
- Слушай, я ходила несколько раз, но меня не пускает охранник, его предупредили… Может, и моё фото дали на руки.
- Девочка моя, у тебя – мания преследования! – воскликнула Мел, - Ты, наверное, слишком эмоционально себя вела, пытаясь проникнуть в здание.
- Говорю тебе, нет. Перед тем, как выставить меня на улицу, охранник всякий раз смотрел на что-то, лежащее перед ним на столе. Этот подонок дал ему мою фотографию.
- Разве у подонка есть фотография, где ты с гребнем?
Действительно, за последние три недели я изменила себя до неузнаваемости. Не хотелось бы упоминать о том, что и состарила лет на десять, но…
- Мел, я прошу тебя. Вызови его ко мне. Упроси. Скажи, что я… - тут я даже руками развела, не зная, что бы такого придумать, - беременна, больна, скажи, что я порезала вены. Я должна его увидеть.
Тут меня опять затошнило, что последнее время случалось периодически. Я, как и Мел, органически не переносила дешёвые мелодрамы, и готова была себе разбить башку, поскольку сейчас превратилась в главную героиню именно такого представления.
- Ладно, - внезапно согласилась Мел, - пошли.
Мы решительно двинули по Среднему проспекту Васильевского острова, по направлению убывания линий, и через четверть часа ворвались, наконец, в тихий переулок.
- Вот здесь, - проговорила я.
Мы вошли за ограду здания и, потянув на себя тяжёлую дверь, просочились в фойе.
- Вам кого? – отреагировал тучный, мгновенно проснувшийся охранник. Я отступила в тень.
Мел назвала фамилию Существа. Фамилия у него была экзотическая: Иванов.
- Я принесла ему на рецензию свою статью, - с ходу сочинила Мел.
- Хорошо, проходите, - охранник услужливо приложил к электронному считывателю вертушки магнитную карточку, - Четвёртый этаж, кабинет сорок семь.
Мел обернулась ко мне, ободряюще подмигнула и исчезла в арке, ведущей на мраморную лестницу. Её шаги звучали всё отдалённее, и постепенно затихало гулкое эхо, а на меня опять наваливались усталость и тоска.
Я посмотрела вверх. Четырёхметровый потолок с лепниной навис над головой и грозил сорваться, упасть на меня и расплющить. Мне стало нехорошо и опять замутило. Наверное, это всё же от выпитого коньяка.
Вдруг здание оживилось, издалека донеслись отголоски базарной свары. Визжал женский голос, напоминающий голос Мел. Другой голос, мужской и незнакомый мне, агрессивно что-то выкрикивал. Ещё кто-то причитал, непонятно, женщина или мужчина, и этот, третий, голос был мной узнан.
Моё сердце заметалось, как подстреленная ласточка, и провалилось в колодец.
Мел слетела по лестнице так, как будто кто-то придал ей ускорения. За ней гнались двое мужчин.
- Держите её! – заорал тот, что был с виду крепче и агрессивнее, простирая руку к охраннику. У меня застучало в висках. Охранник бросился наперерез Мел. Я повисла на охраннике. Мел, как каратист из фильма с Брюсом Ли, подпрыгивала и остервенело пинала своих преследователей. Получив несколько тумаков, в том числе по физиономии, я разозлилась так, что стала яростно вгрызаться в части тела противников, которые оказывались вблизи от моего лица. Их вскрики и мат придавали нам с Мелкой сил. Я думала о том, что, пожалуй, стоит описать эту сцену в своём будущем романе.
Потасовка была короткой, мы с Мел рычали и дрались так, как будто защищали свою честь. Наконец, каким-то чудом мы вылетели за входную дверь, выстрелившую нами, как рогатина – каменными шарами. Оказавшись на улице, проворно выбежали из переулка, промчались пару кварталов и укрылись в подворотне. И только там перевели дух.
У меня шла кровь из носа. Мел порылась в сумке, извлекла гигиенический тампон и протянула мне, и я, содрав целлофановую облатку, запихала его в ноздрю. Кровотечение остановилось.
- Охренеть, - произнесла, наконец, Мел.
- Ты его видела? – прохрипела я.
- Да иди ты, мля…
Мел была отменным прозаиком, блестяще владела искусством слова и мыслила сложными философскими категориями, но в реальной жизни изъяснялась, как простая баба из глубинки.
Она была неподражаема.
- Ну, и урод же он, - произнесла Мел с чувством, - Глазки маленькие, и жопа, как чемодан.
- Что там произошло? – задала я естественный вопрос.
- Что, что… Через плечо!
Постепенно выяснилось, что дело было так. Мел поднялась по лестнице, ворвалась в кабинет, и увидела сидящее за своим компьютером Существо. В кабинете было полно народу. Мел подлетела к Существу, злобная и маленькая, как рассерженная болонка (он от неожиданности подскочил на месте), прыгнула, вцепилась в загривок, пригнула его до своего роста и, пиная под зад, поволокла к выходу. Коллеги бросились на выручку и отбили. Всё.
Внезапно Мел, ковырявшаяся в сумке, изменилась в лице.
- Бумажник тю-тю, - произнесла она, - Потеряла, пока дрались. Только билет обратный, и всё… денег нет даже на маршрутку…
Я порылась в кармане и извлекала две мятых, облепленных крошками купюры, достоинством по сто рублей каждая. Это была вся наша наличность.
Тут пошёл проливной дождь. Мы сидели в подворотне, я – с тампоном Libresse, торчащим из ноздри, а Мелка – с цыганскими кольцами в ушах, в пёстром платке на голове и задрапированная в оплавленную от жары кожу, обе нелепые, пьяные и нахохленные, как воробьи. Сидели на корточках и угрюмо молчали.
- Блин, Лорка, вот вечно из-за тебя мы оказываемся в заднице, - резюмировала Мел, доставая и откупоривая бутылку. Мы допили коньяк в гробовой тишине.
Мел сказала – «вечно», однако вечность наша была короткой. Поскольку вживую мы с ней виделись лишь второй раз в жизни.
Наш литературный сайт, как о нём пишут на других литературных сайтах – это необъятный по размерам океан. В нём плавает столько всяких рыб, рыбёшек и настоящих подводных чудищ, а также взвеси, водорослей, пены и прочего мусора, что в глазах рябит, когда открываешь главную страницу. С этого сайта начинали своё скромное плавание в окололитературном проливе многие современные писатели, которые сейчас издают толстые книги и собирают полные залы Буквоедов.
Однажды на мою страницу заплыла Мел. И прокомментировала какой-то рассказ. Я вежливо ответила на комментарий, и заглянула из любопытства к ней на страницу. И осталась там на весь вечер, а также следующий день.
Первое, что обратило на себя внимание: Мел крепко владеет словом. Вторым было ощущение: не оторваться, не уйти.
И я запойно начала её читать.
Мелкины герои, все, как один, были маргиналами, пьяницами, потаскушками, плывущими по течению лодырями, живущими в российской глубинке, куда никогда не ступала нога столичного и полустоличного человека. При этом они писали талантливую прозу, шили эксклюзивные костюмы и обувь, рисовали картины, короче, сжигали себя на бесперспективном и безденежном творческом огне, бросая в него свои молодые запойные страсти, и истинные любови, и вообще жизни. В чём-то они походили на меня. Только с одним исключением.
Персонажи Мел были честны с самими собой и окружающими, а я…
Я не могла и не хотела принять себя в качестве Мелкиной героини.
Дело в том, что на свете (да и в литературе – тоже) живёт популяция «псевдоплохих девочек», вроде Скарлетт О`Хара, которые не вписываются в свою среду и выбирают путь, осуждаемый более благоразумными подругами. Однако, будучи безнадёжно отравленными родительским примером, они всю жизнь мечтают стать «настоящей леди», как мама. Или безрезультатно ищут «истинную любовь», моделью которой является папа.
Папа, который с ремнём заставляет дочку учить гаммы, не отпускает в походы и на ночные дискотеки, и тем самым побуждает в шестнадцать лет влюбиться в длинноволосого художника Альберта Сидорова, курящего грибы!
Словом, будучи по поведению гопницей, а по духу – «хорошей девочкой», я мечтала стать Успешной Дамой… Не слишком ли много противоречий?
Но я отвлеклась.
Однажды меня послали на курсы повышения квалификации в Москву. Мне предстояло учиться в респектабельном заведении для старшего начальствующего состава МВД.
Я, кажется, забыла упомянуть о том, что на момент помещения в сумасшедший дом с решётками на окнах и живыми психами – за решётками, я была не просто богемной девушкой, которой простительно небольшое сумасшествие. Творческая личность – это уже диагноз. Но я-то была, ни много, ни мало, майором милиции и руководителем психологической службы на восемнадцать персон.
Охренеть, как сказала бы Мел.
В общем, отправляясь в Москву, я вспомнила, что где-то там, в Подмосковье, живёт моя виртуальная подруга Мел. Написала ей, что хочу приехать в гости, и Мел немедленно ответила: валяй, я жду.
А потом начались столичная суета и толкотня, изнуряющая учёба и вечерние посиделки с коллегами, прибывшими со всех концов необъятной Родины, в ходе которых выпивалось немало коньяка и водки. И я вспомнила о Мел только тогда, когда моя учёба подошла к концу.
Был предпоследний день занятий, назавтра намечались выпуск и отвальная. Утром я позвонила Мел и радостно сообщила, что приеду. Судя по её возгласам, моя радость оказалась разделённой.
- Запомни, - прокричала Мел в трубку, - До Нижнепупинского доедешь с Киевского вокзала, а в Нижнепупинском прямо напротив станции сядешь на автобус до Верхнеухово! (Дальше в трубке раздалось неразборчивое бу-бу-бу). Когда автобус проедет лес, звони мне, я выйду встречать. Буду махать руками, иначе проедешь, наше село не видно из-за пригорка.
- Хорошо, - сказала я.
В час дня Мел перезвонила, чтобы меня проконтролировать.
- Ты уже выезжаешь?
Занятия ещё не кончились.
- Да, - соврала я, - еду на вокзал.
Признаюсь, опаздывая по раду причин, уважительных и неуважительных, я иногда врала, что уже еду, чтобы не выслушивать понукания и наезды. А потом, без зазрения совести, отключала мобильник.
На свою голову, так я поступила и на этот раз.
- Слушай, Мел! – орала я в трубку семь часов спустя, со станции Нижнепупинское, - Я в Нижнепупинском, а тут автобусы уже не ходят!
- Автобусы давно не ходят! Я же тебе говорила, что последний отправляется в девятнадцать ноль-ноль! – орала в ответ Мел.
- Что же мне делать?
- Не знаю! Лови такси или попутку, или я что-нибудь придумаю.
Собираясь в гости к незнакомым людям, я купила литровую бутыль «Мартини» и коробку конфет, что жестоко ударило по моему кошельку. У меня осталось пятьсот рублей – на последние сутки, включая дорогу до Питера. Ровно столько стоило такси в Нижнепупинском. Хорошо, хоть, у меня была льгота и право бесплатного проезда по Октябрьской железной дороге. Домой я попаду, но при условии, что вернусь из этой глухомани в Москву.
Я села в маршрутку и сказала нерусскому водителю:
- До выезда из города, пожалуйста.
- А вам куда, э?
- В Верхнеухово.
- У-у, далэко… На автобус опоздалы? Слушайтэ, дарагая, хочете, я вас отвэзу туда?
- За сколько? – моё сердце замерло от нежданного счастья, - Я могу дать вам… двести рублей!
- Нэт, нисколько нэ возьму.
- Правда?
Хачик расплылся в открытой улыбке.
- Дэнги есть, это нэ проблема, – сказал он.
Высадив последних пассажиров, хачик выехал из города, и мы двинулись по автостраде, вдоль чёрной громадины леса.
- А у вас муж есть? - спросил водитель, - И дэти?
- Есть, и муж, и двое мальчишек. А у вас?
- У меня дэвушка в палажении. Она русская, зовут Оля.
- Кого ждёте – мальчика или девочку?
- Канешно, сына!
За тёплой приятельской беседой я и не заметила, что автобус давно свернул куда-то с автострады и бежит по узкой лесной дорожке.
- Вы что, сократить маршрут решили? – удивилась я.
Тут водитель бросил свою баранку, повернулся ко мне и мрачно проговорил:
- Ну, чё, перепихнёмся по-быстрому, а?
Я даже на месте подпрыгнула от неожиданности. Я в своей жизни тысячу раз ездила автостопом, и с деньгами, и без денег, но чтобы вот так…
Дерьмовое завершение дерьмового дня, прозвучал «голос за кадром».
- Ты, типа, мужу никада не изменяешь, да? – осклабился водитель, - Ха, ха, так я тебе и повэрил. Ну, дык чё?
До меня постепенно доходил комизм ситуации. Не успев осознать, что и некая зловещая подоплёка в ней сокрыта, я истерически взвизгнула и заржала, как молодая лошадь.
- Ты чё, - удивился водитель, - больная, э?
А я смеялась, как сумасшедшая, отмахиваясь от него обеими руками. Веселье было вызвано тем, что под моим скромным коричневым пальто скрывался мундир майора милиции, и стоило только расстегнуть пальто, чтобы «жертва страсти роковой» свалилась под лавочку. Вернее, под штурвал.
- А ну, вылэзай, - с досадой проговорил водитель, - Слышь, ты, пашла отсуда!
Абыдэлся, да.
Приступ смеха прошёл. Я молча вылезла из маршрутки, которая тут же уехала, и огляделась по сторонам. Вдалеке выли волки. Луна высовывала из-за деревьев пятую часть своей дыни – как раз нижнюю, ухмыляющуюся. Я достала бутылку «Мартини», раскупорила и стала жадно пить из горла.
Тут позвонила Мел.
- Ты жива? – встревожено спросила она, - Ты где?
- В лесу. Стою, прикалываюсь, звёзды горят…
Ну, конечно, я не знала, что её следующий рассказ так и будет называться: «Стою, прикалываюсь, звёзды горят». Никогда больше не расскажу другу–литератору ничего о себе, ничего! И вы ничего мне не рассказывайте. Все ваши душевные страсти–мордасти, все ваши нелепые приключения тут же будут проданы с молотка. И не говорите потом, что я вас не предупреждала.
- Как тебя в лес занесло?
- Как, как… через косяк! Меня тут чуть не отымели…
- Блин, ну ты даёшь… Слушай, я весь посёлок обегала, пыталась найти хоть одного трезвого водителя, но где его найдёшь позже восьми вечера. Попробую уговорить зятя. Он ещё, вроде, держится…
- Уговаривай скорее, хоть зятя, хоть чёрта лысого, а то меня тут волки съедят.
В трубке щёлкнуло. Тут лес осветился фарами подъехавшего микроавтобуса.
- Садыс, да, - мрачно произнёс мой знакомый хачик, - Я же не звэрь.
Дрожа всем телом, я полезла в маршрутку.
Водитель довёз меня до остановки на выезде из города и остановил машину.
- Слушай, всё-таки, отвези в Верхнеухово, а? – взмолилась я, мне было уже не до гордости, - Ну, за двести… нет, за триста рублей…
- Да что мне твои трыста рублэй, - спесиво ответил хачик.
Я обреченно вылезла из маршрутки, и водитель тут же укатил.
Я ещё час околевала на остановке, до приезда Мел с зятем, спасших мне жизнь. Потом мы всю ночь пили «Мартини» с водкой в квартире Мел. Её мама, немолодая, суровая, статная деревенская женщина, поддерживала нашу питейную компанию чисто символически. Они от души смеялись, разглядывая мой китель с погонами и комментируя пикантную ситуацию с хачиком. Мелкин сынок, Богдан, крошечный и кукольно красивый малыш, спал в своей кроватке в детской комнате. Моя душа совсем расплавилась от тепла Мелкиного дома и выпитого алкоголя. Мы трещали, как сороки, рассказывая друг другу свою жизнь, до двух часов ночи, и в результате нарезались до поросячьего визга.
Чтобы попасть на занятия вовремя и выехать из Верхнеухово, я должна была встать в четыре утра. Однако мой больной организм не распознал звона будильника. Мерзкий шум вошёл в мою голову, заставив поморщиться и перевернуться на другой бок. А в комнату вошло взлохмаченное создание, похожее на маленькую девочку – или оно было продолжением сна? Создание вяло толкнуло меня в бок, а потом завалилось рядом.
- Ну, я не знаю, как её будить, - простонало оно, - Голова болит…
И сладко засопело.
Около шести утра Мел с матерью расталкивали меня решительно, поскольку ровно в шесть отходил последний автобус до Нижнепупинского. Мой мозг был мертв. Поставленная на ватные ноги, я обнимала своих мучителей, продолжая сладко спать у них на плечах. Однако они проявили жёсткость. И ровно через десять минут Мел вывела меня из дома и проводила до остановки.
Автобус тронулся, и сердце моё защемило, когда я увидела в проулке спину удаляющейся Мел. Я уезжала из Верхнеухово, как будто покидала родной дом. Что неудивительно, поскольку когда-то и я жила в подобном Верхнеухове.
И вот мы снова встретились…
Прошло ещё полчаса, и нам с Мел надоело сидеть в подворотне.
Я позвонила Эдуарду. Это мой биологический папаша. Он приехал и привёз денег, а также покормил нас в забегаловке.
- Почему ты его козлом называешь? – поинтересовалась Мел, глядя, как Эдуард забирает у барменши увесистый поднос со жратвой и выпивкой, - Вполне нормальный мужик, только потасканный слегка. Вот мой батон-алкоголик…
Мы закончили вечер в компании с утончённо-развратным поэтом Траубе, на набережной, где азербайджанцы готовили вкусные и дешёвые шашлыки. На память об этой встрече у меня осталась фотография. Лорка Громова, бледная, как смерть, с морковно-рыжим гребнем, вызывающе несчастная и демонстративно пропащая.
Видели бы сейчас мои курсанты...
Я вернулась в клинику ближе к ночи. При моём появлении пожилая дежурная медсестра, Бурёнка, округлила глаза и всплеснула руками.
- Громова, ты что, с ума сошла? – задала она самый дурацкий вопрос, который мог прозвучать в психиатрической больнице.
Я, глупо улыбаясь, сделала шаг по коридору, грациозно поскользнулась на скользких плитках пола, растянулась и метра два проехала на животе, раскинув руки «ласточкой». Потом долго возилась, пытаясь подняться и бормоча ругательства.
Наконец, мне удалось сесть на пол.
Бурёнка, хлопая глазами и качая головой в завитках, выбежала из-за своего стола с явным намерением позвонить Жучке или Вампирше. Я загородила ей дорогу и покаянно встала на колени.
- Вот дура, – всплеснула руками Бурёнка, - Ну-ка сейчас же вставай! Чего выдумала… Сейчас я тебе укол сделаю.
Она кинулась к двери процедурной, но остановилась на полдороги.
- Чёрт, тебе же нельзя… Ты понимаешь, что на таких лекарствах алкоголь категорически противопоказан? – она потрясла меня за плечо.
Я преданно улыбнулась, не двигаясь с места.
Бурёнка исчезла и вскоре вернулась со стаканом крепкого чая. Я всё ещё стояла на коленях.
- Пей! – приказала она, - И пошли на промывание.
И она, обхватив меня, с трудом подняла с пола.
На следующий день мне назначили капельницу. В моё похмельное тело через бедро вливалась мутная жидкость. Я валялась в полной прострации, осознавая, что приезд Мел что-то сдвинул в моём мозгу, и что теперь, увидев её живой, энергичный взгляд, вдохнув аромат её духов, услышав её лексику, я не могу больше быть тупым животным в этом хлеву. Но поскольку сделать над собой усилие и перебороть свою ущербность я, очевидно, тоже не в состоянии, то всё останется по-прежнему, только теперь я буду ещё несчастнее, ещё безвольнее, и чувство неполноценности ещё больнее будет терзать моё раненое «Я».
Я развязала пояс халата, обмотала его вокруг шеи и привязала свободный конец к спинке кровати. Потом натянула одеяло до ушей. Пояс давил на шею, но это было ещё терпимо. Я задремала. Но тут пришла медсестра Фенька, поскольку пора было уже снимать капельницу.
Я проснулась от её мата и возгласа Жучки.
- Чего удумала! – вопила Фенька, разматывая пояс, - Дура недоношенная! Ишь, чего удумала!
- Зачем ты это делаешь, Громова? – поинтересовалась Жучка.
Я махнула рукой, повернулась к стенке и поплыла в сон.
3. Ползком наверх
Кажется, это был мой последний «срыв». Боль никуда не ушла, наоборот, под действием лекарств закрепилась, стала моей нормой жизни. Я постоянно чувствовала её, как любой человек чувствует биение собственного сердца, не сосредотачиваясь на нём, но и не забывая, что оно есть.
Через некоторое время меня выписали.
- Ваша Татьяна совершенно здорова, а от эгоизма мы не лечим, - говорила Жучка за прикрытой дверью моей маме и моему мужу, - Но ей надо принимать аминазин, амитриптилин, финлепсин и фенибут не меньше года. Вот рецепты.
- Доктор, я читала фармакологический справочник, не слишком ли много лекарств? И они так тяжело действуют на Таню, - попыталась сопротивляться мама, но Жучка отрезала:
- Вам выбирать не приходится. Вы что, хотите рецидива?
И даже моя дотошная, всё и всегда знающая мама сдалась, склонила голову перед этой машиной, катящейся по человеческим судьбам, издающим жалобный хруст - психиатрией.
Потому что рецидива не хотел никто.
Муж – в первую очередь.
- Мы с тобой полетим отдыхать в Тунис… любимая…
Видно было, с каким усилием ему далось последнее слово.
- Хорошо, в Тунис так в Тунис, - мне было всё равно.
- Может, тебе стоит уволиться из милиции? – спросила мама.
- Я подумаю об этом, - ровным тоном отвечала я.
Перед выпиской я зашла попрощаться с Вампиршей, принесла традиционный подарок.
- Вы – человек, тяжелейший в быту, - вместо тёплых слов сказала мне на прощание Вампирша, - И на всю голову больной человек. Если вы будете игнорировать наши предписания, вам ничего не поможет.
Я покивала, соглашаясь.
НА РЕДКОСТЬ БОЛЬНОЙ ЧЕЛОВЕК, ТЯЖЕЛЕЙШИЙ В БЫТУ. И никому, никому на свете не нужный.
Тем не менее, первое, что я сделала, выйдя за порог психиатрической больницы – выбросила в урну свои рецепты и лекарства. Всё, никакой больше анастезии, никаких ширм, никакого притворства.
Только я - и густая, чёрная боль.
В Тунисе жара достигала + 40 градусов. Волны Средиземного моря были нестерпимо солёными. У меня потрескались губы, покрылся зудящей коркой опалённый африканским солнцем нос.
Валяясь на пляже, я читала роман Юрия Полякова «Козлёнок в молоке». Талантливый автор хорошо живописал свою литературную тусовку! Да, тот ещё паноптикум. Я вспоминала литобъединение МАГа (аббревиатура инициалов гения, на занятия к которому я ходила последние 7 лет), и думала, что я могла бы написать об этих людях.
Роман отвлекал от боли, а неласковые море и солнце смягчали муки отвыкания от транков.
Мы с мужем не мешали друг другу отдыхать. Каждый день я говорила ему несколько фраз, в основном это были «доброе утро» и «спокойной ночи». И ещё за обедом я говорила: «Четыре вина!» Эта фраза расшифровывалась следующим образом. В нашем отеле действовала услуга «всё включено». Это означало, что лица, носящие на территории отеля специальный браслет, могли бесплатно съесть и выпить всё, что попало в их поле зрения. На нашем обеденном столе стояли четыре столовых прибора и четыре фужера. В один фужер вмещалось примерно 250 грамм вина. Муж наполнял все четыре фужера вином, и я его выпивала в гордом одиночестве, поскольку сам он уже давно не пил.
После выпитого за обедом литра вина я мысленно забивала на всё большой болт. Остаток дня проходил в пьяном полусне в пляжном шезлонге.
Пару раз мы ездили на экскурсии, покупали безделушки в Медине, летали над морем и даже ныряли с аквалангами. Через две недели самолёт доставил нас в Пулково 2, и всё вернулось на круги свои, в том числе боль. Она была всё такой же острой, с той лишь разницей, что раньше у меня была надежда на клинику, как на избавление от страданий. А теперь бежать было некуда. Как от боли, так и от себя.
Когда я вспоминаю тот период, первое, что всплывает – боль, я чувствую её раздирающие коготки и слышу тяжёлую музыку, долбящую мозг через наушники: Rammstein, Rotting Christ, Linkin Park.
Вот я бреду, с баночкой алкогольного энергетика в руке. В ушах раздаются удары молотка и тревожный вой электрогитары. А перед глазами вместо асфальта пузырится чёрная масса.
Дело было не только в том, что Он ушёл из моей жизни, но и в том, что, кроме Него, в этой жизни просто ничего не осталось.
Я любила своих детей, но они словно отодвинулись на второй план. Ведь они были такими маленькими, а меня пожирало одиночество. С мужем мы давно существовали в параллельных мирах. Мне некуда было пристроить своё разрушаемое противоречиями, и, как следствие, алкоголем, неудовлетворённое «Я». Меня не ждали там, куда меня тянуло. А там, где ждали, то есть на работе и дома, от меня требовали лишь выполнения определённых функций.
Ну, а если быть честной, мне просто нравилось себя жалеть. Хотя у Него это гораздо лучше получалось.
И вот Он ушёл, и забрал с собой свою жалость, и заодно смысл моей жизни. И я, выпустив из рук смысл, как страховочный трос, покатилась по крутому склону, всё быстрее и быстрее, равнодушно думая о том, что эта канава и есть моё последнее прибежище. И, казалось, ничто больше не заставит меня захотеть оттуда выбраться.
Вызов на военно-врачебную комиссию ГУВД был равносилен грому среди ясного неба.
Я почувствовала тревогу.
Я давно не любила свою работу. Но не хотела, чтобы меня с неё выпроводили пинком под зад. Мне хотелось уйти красиво и достойно…
Разумеется, в нашей конторе тоже задёргались.
- Громова, почему тебя вызывают на ВВК? Скажи мне честно: тебя вылечили в дурдоме, или ты ненормальная? – дотошно спрашивал Спрутс, нервно дёргая глазом.
Спрутсом звали моего шефа, за сходство с героем сказочного романа Носова «Незнайка на луне».
Я заверяла, что вылечили (про себя добавляя: «и тебя вылечат!»), и Спрутс двигался дальше по коридору, переваливаясь с ноги на ногу, как старый индюк, задавая свой вопрос каждому встречному:
- А что ты, Сидоров (Иванов, Никифоров), думаешь насчёт Громовой? Она у нас сумасшедшая или нормальная, а?
Получив ответ, из которого следовало, что коллега считает меня здоровой, хоть и чудаковатой (также встречались эпитеты «непутёвая», «слабохарактерная»), Спрутс, сокрушённо разводя руками, шёл дальше.
А я, взяв в отделе кадров направление на ВВК, отправилась к Сирене. Это наш участковый психиатр из ведомственной поликлиники. Их там трое: главный психиатр Шмуль, «мущино» с каре и ужимками старого педераста, старуха Мадам Блошкина, погонялово которой производно от фамилии, и Сирена, чьё прозвище в расшифровке не нуждается.
- Ну что, Громова, накуролесила? – визгливо закричала Сирена, едва я переступила порог кабинета.
Сирена меня знала, как облупленную, хоть и не подозревала, что она, баба, заурядная во всех отношениях, станет проходным персонажем собственной пациентки. Кёль ситуасьон, как воскликнул бы любимый мной писатель М. Веллер, какой плевок судьбы в набитое медицинской ахинеей чело психиатра!
Сирена меня знала, потому что я иногда ходила к ней, вымогая больничный лист на месяц, на два, и придумывая себе несуществующие бессонницы, панические атаки, приступы булимии или, наоборот, анорексии, нервные тики и фобии. Моё психиатрическое досье, снабжённое диагнозом «астено-невротический синдром», было выставлено в красном углу кабинета, как пособие для студентов-медиков.
А что ещё остаётся женщине, затюканной командировками и ночными дежурствами, у которой периодически попадает в реанимацию перепивший супруг, а сын страдает аутизмом и нуждается в специальном лечении?
Я выживала, как могла. Наверное, можно было придумать что-то лучшее, чем клянчить больничный лист у психиатра. Но я не придумала, и никто не подсказал.
- Меня хотят комиссовать? – угрюмо спросила я у Сирены.
Сирена не терпела истерик в своём кабинете.
- Ну, не думаю, - фальшиво бодро проговорила она, потрепав меня по щеке, - Сходишь на комиссию, там отпишутся – и все дела!
Ах, если бы я могла знать, что уже вторая тварь в белом халате скрывает от меня страшный диагноз, грозящий потерей работы и статуса. Но я этого не знала. К тому же я верила, что твари мне симпатизируют. По крайней мере, они были единственными, кто всегда выслушивал мои жалобы.
А дальше… Дальше началась комиссионная волокита.
Я пошла на ВВК и получила там листок, который назывался «Акт». В него будут занесены результаты моих анализов и врачебных осмотров. Психиатр ВВК, с виду добрая, печальная женщина (я верила в её помощь и про себя называла Феей), смотрела на меня с сочувствием, как будто меня собираются не уволить, а расстрелять, и уж тут от неё ничего не зависит. Фея расписала в акте, кого из специалистов мне надо пройти, и, закрыв за мной дверь, облегчённо вздохнула.
Прочие доктора, от проктолога до офтальмолога, неотличимые друг от друга, закружились вокруг меня, осматривая, ощупывая, выстукивая, задавая вопросы и отсылая на дополнительные осмотры. При этом они настаивали на тщательном и всестороннем обследовании, затрагивающем все участки моего и так уже засмотренного тела, заявляя, что мне стоит извлечь максимум выгоды из бесплатного медицинского освидетельствования, потому что, как они дружно намекали, система со мной, скорее всего, распрощается.
Теперь у меня было много дел, да и работу никто не отменил, напротив, её становилось всё больше и больше.
И в это самое время я вдруг резко поменяла свою жизнь. Я начала так стремительно превращаться в Успешную Даму, что испугала не только маму и мужа, но и всех окружающих.
Первым делом я купила абонемент в спортивный клуб, занялась плаванием и танцами. И всякий раз, неуклюже танцуя, я видела себя раскованной и гибкой, такой, какой никогда не была даже в своём воображении. И всякий раз, проплывая дорожку кролем, я видела перед собой не чёрную пенящуюся массу, а чистую воду, прозрачную, как моё будущее.
Я вернулась к работе над диссертацией, которую похерила незадолго до встречи со злополучным Существом. Начало нашей нежной дружбы ознаменовалось тем, что меня вышибли из аспирантуры, «за истечением срока годности». Теперь же мысли так попёрли, что ничего другого не оставалось, как садиться и писать.
Ещё я подружилась с ребятами из Союза писателей, и они мне устроили первый поэтический вечер. Меня там приняли так тепло, и я настолько поверила в свои силы, что издала свою книгу. Всё, что туда вошло, было написано в психиатрической больнице. Вот это был релакс!
Наконец, я избавилась от брекет-системы, четыре года отравлявшей мне жизнь. И оказалось, что у меня ровные зубы и красивая улыбка.
И главное: я сдала на права и села за руль собственной машины. Это был чуть ли не самый трудный шаг в моей жизни. К сожалению, я не была рождена водителем.
Вот с именем обстояло сложнее. Я уже не могла откликаться на «Татьяну», а к имени «Лора» консервативное окружение привыкало мучительно.
«Татьяна» – это тяжеловесное слово, от которого веет самодовольством. Истинная «Татьяна» - дородная и вальяжная, она должна варить вкусный борщ и учить всех жизни.
(Нет, только не подумайте, что я не умею варить борщ!)
Ну, не я это, и всё тут! Мой организм реагировал отрыжкой ещё в то время, когда моя мама высовывалась из окна во двор и кричала пронзительно, на весь посёлок: «Та-аня! Татья-ана-а! До-омой!»
А стоило мне вспомнить, как Существо произносило моё имя: «Привет, Таня», как все мои усилия по самовосстановлению шли насмарку. У меня начинало течь из глаз и из носа, и казалось, что не было этих жутких месяцев, и вот сейчас опять раздастся звонок со знакомого номера, заблокированного навсегда…
Однако знакомые продолжали называть меня «Татьяной», а в ответ на поправку удивлённо вскидывали брови, подтрунивали надо мной или злились. И даже самые близкие друзья откровенно тупили, упрямо называя меня «Танькой» и доводя каждый разговор до открытого конфликта. Они словно отказывались видеть, что перед ними – совсем другой человек, с другим именем, и искали во мне свою пропащую подругу, которой на тот момент уже не существовало, но к которой они, видимо, были по-своему привязаны. Мой муж надел на себя угрюмую броню непонимания, и я уже не говорю о маме.
Но я была непреклонна, и через какое-то время всем стало понятно, что смена имени – это не блажь Громовой, тут дело серьёзнее…
В середине ноября состоялась моя последняя встреча с Существом.
Все эти полгода, которые прошли с момента нашего разрыва, я писала ему письма, и он иногда отвечал. Я рассказывала о своём плачевном состоянии, не для того, чтобы вызвать чувство вины или жалости, нет, просто сказывалась потребность в общении с человеком, прежде близким, но теперь навсегда потерянным для меня.
Он вяло писал: ему по-прежнему очень жаль, что он сыграл такую негативную роль в моей жизни, но он уверен, что, избавившись от него, я добьюсь больших успехов во всех сферах и стану известным писателем.
В конце неизменно следовала приписка: «У меня вроде всё нормально».
Наконец, проанализировав состояние моих писем, он решил, что встреча со мной теперь уже не будет угрожать его душевному благополучию, и мы договорились увидеться.
«Я не прочь повидаться с тобой», - так написал он, - «Мне есть что рассказать».
«Не прочь» было написано раздельно, и меня это от души повеселило – как-никак, Существо было кандидатом филологических наук.
Итак, встреча состоялась. Я увидела Существо и испытала лёгкое помешательство, но быстро привела себя в чувства. Существо увидело меня, и подошло, почти подбежало, нависло надо мной, как шлагбаум на переезде. Такая у него была манера, ещё со времени, когда я не понимала, зачем Существо за мной всюду таскается: при встрече подбегать, наклоняться и заглядывать в глаза.
И сейчас мне мучительно хотелось вернуть то недоумение при виде нависшего надо мной неуклюжего центнера плоти.
Первые несколько секунд мы молчали и смотрели друг на друга. Он как будто язык проглотил.
Я знала, что изменилась за эти месяцы. Моя красота, всю весну и лето убиваемая алкоголем и истериками, за осень переродилась. Я сняла ненавистные брекеты, без которых он меня никогда не видел, и из томной брюнетки с чёрными волосами, а потом – обдолбанного антидепрессантами сумасшедшего панка, превратилась в энергичную, коротко остриженную блондинку за рулём.
И я видела, какое впечатление произвела на Существо.
Он стоял и трясся. Подрагивали ноздри, веки, усы, дёргалась верхняя губа. Пальцы судорожно сжимали и разжимали сплющенный хабарик. Наконец, он его выбросил.
- Привет, - нарушила молчание я.
- Хорошо выглядишь, - выдавил из себя он.
- Ага, я старалась, - кажется, мне удалось придать тону небрежность.
- Куда мы пойдём?
- Вон в то кафе.
Мы перешли дорогу и направились в сторону ближайшей забегаловки.
- Знаешь, я на машинке приехала. Она там, - я махнула рукой в сторону парковки, - И вообще, у меня многое изменилось.
- У меня тоже многое изменилось.
- Ты уезжаешь за границу? – поинтересовалась я. Это была его давняя мечта: уехать.
Он выдохнул и решительно произнёс:
- Я женился.
У меня возникло ощущение, как будто всё происходит во сне, а не в реальности. Я прокручивала фразу в голове, и даже пробовала на язык, но до меня никак не доходил её смысл. Какой-то набор звуков: «ЯЖЕНИЛСЯ», полная абракадабра.
Потом недоумение начали вытеснять другие эмоции. Я почувствовала лёгкий укол тревоги. Информацию не следовало впускать в сознание, иначе мог наступить рецидив.
«Этого не может быть» - сказала я себе, - «Он что-то другое имел в виду».
Но на его толстом, как сарделька, безымянном пальце блестело тонкое невзрачное колечко.
Мы сели за столик, и несколько секунд помолчали. Я с отработанной улыбкой оживлённо смотрела по сторонам.
- Тебе идёт этот цвет волос, - одобрило Существо.
- Выпьем пива? – спросила я, - Только мне безалкогольного.
Он кивнул и поднялся с места.
Солёная влага тут же потекла из моих глаз, как будто открылись невидимые кингстоны. Я схватила мобильник и набрала телефонный номер.
На другом конце города, в своей холостяцкой квартире, моего звонка ждал друг Артур. Мы были знакомы сотню лет, но сблизились только в период моего сумасшествия. Насмешливый и бойкий на язык, с нездешним кротким взглядом, с длинными волосами, немыслимо худой и рассеянный компьютерный гений, он в последние годы редко покидал свой дом, сутками просиживая в интернете.
- Будь осторожна, – предостерёг Артур, узнав о предстоящей встрече с прошлым, - Я чувствую, что ничего хорошего ты не услышишь. Давай лучше я приеду, составлю вам компанию, - и он хохотнул, нервно встряхнув волосами.
- Я тебе позвоню, когда встречусь с ним, а ты будь готов сразу выйти из дома, если что, - сказала я.
- Хорошо, - согласился он.
И вот я набрала номер трясущимися пальцами.
- Артур, - взвыла я – представляешь, эта тварь женилась! Слушай, ну когда он всё успевает?
- Я так и думал, - сказал Артур, - Ладно, ты держи себя в руках, я уже еду.
- Буду ждать.
Я спрятала мобильник, вытерла глаза, достало зеркальце и подправила макияж.
И вовремя. К столу приближалось Существо с двумя кружками пива.
Мне вдруг пришло в голову, что я так его и не поздравила со вступлением в законный брак. Я попыталась сформулировать и произнести дежурную фразу, но не смогла себя переломить.
- Знаешь, мне вот что непонятно, - наконец, произнесла я, - У нас были такие сильные чувства друг к другу, и прошло совсем мало времени, а ты уже всё забыл. Почему так?
И тут же почувствовала досаду на себя.
Существо немного растерялось и пожало плечами. Потом оно брякнуло:
- А у меня за последние полтора года произошло столько всего, что я вовсе не удивлён!
Полтора года назад мы начали встречаться.
Его слова меня так ошарашили, что я не нашлась с ответом.
Он первый заговорил:
- А я тоже сдал на права. Теорию – с первого раза. Правда, площадку – только с третьего. И заплатить пришлось прилично.
- С чего так?
- Да я там всё посшибал, и машину инструкторскую поцарапал…
Я не без удовольствия представила картинку: тучное двухметровое Существо, страдая от хронической абстиненции, лезет в машинку, хватается за ручку переключения скоростей, забывает про сцепление, спохватывается, отчаливает, едет по кривой траектории, его заносит, оно путает тормоз с газом… и по площадке проносится мультяшный вихрь. Парковочные стойки размётаны на сотни метров. Инструктор хватается за голову и матерится сквозь зубы. Сотрудник ГАИ сурово выдворяет Существо с площадки. Ущерб оценивается в штуку баксов…
- Да-а, - глубокомысленно отозвалась я, - Тут, видимо, призвание нужно… Ну, у меня-то всё прошло гладко – и учёба, и экзамены. Можно сказать, села и поехала.
Я нагло врала, а он кивал и верил.
- Взять ещё пива? – спросил он.
- Давай я куплю, - мне не хотелось быть у него у долгу, даже если долг этот – пятьдесят рублей за стаканчик дрянного пива.
Я подошла к стойке, и после колебания заказала себе, как и ему, вместо безалкогольного пива – обычную «Балтику». Хотя водителю этого делать не следовало, а такому водителю, как я - вдвойне. Но сейчас мне было плевать.
Мы выпили пива и опять поговорили о чём-то незначительном, и тут появился Артур.
Ещё с порога он закричал:
- Лорка, что ты тут расселась – опаздываем, все ждут!
Существо проявило некоторые признаки беспокойства.
- Я – её друг, - заявил Артур, протягивая ему руку для пожатия. После чего он наклонился ко мне, и мы порывисто обнялись, изобразив плохо контролируемую страсть.
Существо выглядело почти раздавленным.
- Ладно, нам действительно пора, - снисходительно бросила я, поднимаясь с места, - Будь здоров, не кашляй.
И вышла, элегантно покачивая бёдрами, ни разу не обернувшись. Артур, придерживая меня за талию, последовал за мной.
За углом, где была припаркована машина, меня «скрутило». Я села прямо на грязный тротуар, подтянув колени к подбородку, и завыла. В районе поджелудочной (очевидно, там находится моё сердце), тело сверлила заточка. Артур поднял меня на ноги, и я повисела на нём несколько секунд, вытирая мокрое лицо о рукав кожаной куртки. Потом мы сели в машину, я – за руль (Артур не умел водить), и поехали в его любимый ночной клуб «Угодники», где всегда шумно и накурено.
Перед моими глазами плыл хоровод огней, пляшущих на встречной полосе. Артур молчал, и это было правильно. Мне не нужны были утешения. Я только сейчас поняла, что все эти месяцы продолжала на что-то надеяться…
Зато теперь уже мне ничего больше не осталось.
То есть, как так – ничего?
- Стоп, - сказала вдруг я самой себе, и нажала на тормоз, - Приехали. Так больше нельзя.
- Ты о чём? – удивился Артур.
- Обо всём.
Мы с Артуром ввалились в клуб и нарезались до поросячьего визга. Приехал наш друг Траубе с девушкой. Я изливала всем душу, постоянно повторяя, что «так больше нельзя». Никто не понимал, что я имею в виду. А мне просто в одночасье стало ясно, что все мои маленькие победы последних месяцев не стоят и ломанного гроша, если я не перестрою свои приоритеты и не перестану ждать, как собачонка, что произойдёт чудо и он вернётся.
Значит, нужно собрать всю волю и дать себе пинка, поскольку пинки извне уже не эффективны. Но способна ли на это пьющая, слезливая размазня?
В эту ночь моя машина ночевала на штрафной стоянке. Я пришла в себя только через двое суток, когда мой муж уже нашёл меня у друзей, решил все проблемы, связанные с возвратом машины и транспортировкой домой тела, пребывающего в коматозе, и даже позвонил Спрутсу и наврал с три короба, описав приступ мигрени, выбившей меня из колеи.
Я медленно приходила в себя, вынашивая планы на ближайшее будущее и давая себе страшные клятвы. А затем, заручившись психологической поддержкой друзей и мужа, который несколько лет назад добровольно отказался от алкоголя, поняв, что лучше быть трезвым, но живым, чем хмельным, но мёртвым, я отправилась на приём к психиатру-наркологу.
Это была немолодая женщина с лирической фамилией Озёрная. Когда-то она была, очевидно, очень красива, а неординарный ум не покинул её до сих пор. Эти существенные недостатки, наверное, и сформировали её такой, какова она есть.
В общем, Озёрная не стала со мной церемониться и сюсюкать. Мне даже не потребовалось кодирование от пьянства. Побеседовав с этой дамой один-единственный раз, я поняла, что сделаю всё, от меня зависящее, чтобы больше с нею не встречаться. Уходя, я дрожала, как осиновый лист, и испуганно клялась «никогда в жизни» больше не пить.
И ведь, действительно, не пью! Мне сейчас даже непонятно, зачем я потратила столько времени на пьянство.
Моё рабочее время проходило однообразно. Мой досуг - тоже. Он весь, всецело, посвящен был моей реабилитации, то есть вытаскиванию себя из ямы.
…Раз, два, три! Лёгкий прыжок, поворот на 180 градусов, руки скользят по телу вверх, а бёдра описывают «восьмёрки»… Ну, не умею я танцевать! Просто танцы – это одно из тех занятий, которые спасают. Как плавание, как вождение, как рисование картин… Я ведь и рисовать-то не умею толком. Мои картины – это результат психотерапии, а не искусство.
Всё, что я делаю в последние месяцы – это просто-напросто средства преодолеть или хотя бы смягчить боль.
Я танцую, или делаю вид, что танцую, с трудом поспевая за стайкой лёгких, гибких молодых девушек. Это «продвинутая» группа, они уже всё умеют, они верят в свою энергетику и женственность.
Раз, два, три! Опять прыжок… как неуклюже получилось, кажется, эта блондинка, справа от меня, фыркнула…
Он сбежал из моей жизни, испугавшись моего мужа, который ему позвонил. Не бил, не угрожал – просто позвонил, захотев выяснить отношения с моим любовником. И человек, любящий и преданный, для которого ничего, кроме меня, не существовало, и которого я – единственного! – видела рядом с собой в будущем – бежал без оглядки в новую жизнь, в новую квартиру, а спустя несколько месяцев, как выяснилось, и в другую страну…
Раз, два, три! Кружимся на месте, словно вокруг шеста.
…к новой жене, с которой они покупали свадебные шмотки и трахались, как «мумзики в мове» (почему-то приходит в голову, это из Льюиса Кэрролла), в то самое время, когда я валялась в больнице, под капельницей. Когда я там подыхала, чёрт бы его побрал!
Не озлобляться! Раз, два, три… а теперь повторить всё снова. Нет, я никогда не научусь танцевать.
Зато в моей карьере - существенные подвижки к лучшему. Меня пригласили в университет моего ведомства, учить курсантов психологии и решать их психологические проблемы. Это последствия той самой поездки в Москву, когда мы познакомились с Мел. Видимо, меня ещё там заметили и дали шанс на лучшую жизнь.
А в другом месте нашлись другие люди, пожелавшие этот шанс отобрать, раз, два, три! Мы ложимся на пол и вытягиваем ногу вперёд. Как больно, чёрт возьми! Я всегда мечтала работать именно в этом отделе! Все те годы, которые прослужила на «земле». Не хочется думать, что я их попросту угробила, эти чёртовы годы, спустила в унитаз, потратила зря…
И вот теперь я занимаюсь переводом в университет, и одновременно прохожу очередную психиатрическую экспертизу. Пятую по счёту.
Занятие закончились. Иду в душ, вытирая пот со лба, и чувствуя боль. На этот раз – во всём теле, а не только за грудной клеткой.
И это хорошо.
4. Сломанная балерина
Как говорит мой приятель, психиатры – это «кудесники в белых халатах и с ма-а-а-аленьким солнцем в груди».
Или вовсе без солнца.
Правильнее было бы сказать: «клоуны в белых халатах». Но у меня не повернётся язык назвать их клоунами. Всё-таки, кто такая я – и кто они?
Перед самой экспертизой Фея, психиатр ВВК с добрым лицом, наконец-то показала мне заключение Вампирши и Жучки, и я узнала, с каким диагнозом жила последние полгода. Я так и сяк пробовала на вкус это слово, привыкая к медицинскому термину, который, возможно, станет моей визитной карточкой.
Ши-зо-фре-ния. Красивое слово, если отвлечься от его значения. Оно могло стать подходящим именем для какой-нибудь стареющей светской красавицы со сложным характером. Или названием горнолыжного курорта. Или замысловатым видом аэробики. Но оно стало моим приговором.
Как холодно в кабинете. Может быть, из-за открытой форточки. А может, потому, что на меня смотрят три сверлящих пары глаз, решающих мою судьбу.
Во главе стола, напротив меня, сидит представительная фигура с окладистой бородой. Во взгляде фигуры даже читается мысль. Правда, если фигура встанет на укороченные ножки, этот взгляд, вместе с мыслью, окажется на уровне моих ключиц.
Это председатель психиатрической экспертизы, Сергей Михайлович Милютин. Он – фантомная личность, потому что на него нет никаких данных в сети Интернет. Нет до тех пор, пока их туда не запустит какой-нибудь поклонник экспертного дарования Сергея Михайловича Милютина. Но это я узнаю потом, а сейчас он сидит напротив, и он мне интересен, как человек, от которого зависит моё будущее.
Это после мне станет смешно, что я могла в такое верить. Я – писатель, принадлежу Вечности. Ну как моё будущее может зависеть от какого-то Милютина?
Справа и слева от него сидят коллеги: вертлявый юноша с бегающими глазками (далее по тексту - Урия Гипп), и хорошенькая девушка-психолог (Кукла). Эти трое – эксперты, в однотипных белых халатах, которые они надели, чтобы отключить человеческие эмоции. А я – экспонат выставки, набитое ватой чучело, психически больная пациентка, судьбу которой они собрались определять.
Впрочем, определяет, решает и задаёт вопросы здесь один человек: Милютин.
- Мне представляется ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ выяснить следующее, - такой фразой начал он свой допрос.
Дальше начались вопросы. Я сразу предупредила экспертов, что не смогу сдержать слёзы, отвечая на некоторые из них. И всё-таки они с предубеждением смотрели, как я плачу, особенно когда я полезла в сумку за зеркальцем.
В ответ на первый вопрос, о том, чем я занимаюсь, я рассказала о своей работе, планах на будущее и о творчестве. Я показала молодёжный журнал «Вокзалъ», который всегда таскала в своей сумке. В этом номере были мои стихи.
Милютин взял в руки журнал и с неодобрением в голосе стал читать вслух с середины стихотворения:
...Расставайтесь с хламом, боритесь с жучками и молью,
Все, что вам не нужно, тащите скорее на свалку.
Но как быть с устаревшими идеями и убеждениями,
Как быть, если накопленный опыт вдруг стал бесполезен,
Если все, во что верили, старым рассыпалось хламом,
И надежды нет на то, что поверишь в иное,
Где такая свалка, куда принимают отходы
Из сомнений, надежд, размышлений и веры,
Где такое кладбище, на котором можно похоронить
Недостроенный дом, недописанный роман, недо…и так далее?
Почему мы таскаем с собой эту старую рухлядь?
Потому и стареют люди, и умирают,
Надорвавшись от тяжести, которую в себе носят,
Не имея душевной легкости, чтобы с нею расстаться.
Пополам разрывается хрупкая внутренняя пружина,
Падает в стол ничком сломанная балерина.
- Да-а, - зловеще протянул Милютин.
Кукла покачала головой и взглянула на меня увлажнёнными глазами. Урию Гиппа проплющило.
- А почему нескладно? – спросил Милютин.
- Потому что люблю верлибр и белый стих, - объяснила я.
- Ага. И кто же издаёт такой журнал? – поинтересовался он.
- Его издают мои друзья.
- Понятно…
Тем временем на мой мобильный телефон бесчисленным потоком шли сообщения от друзей: «держись, я с тобой!», «родная, всё будет хорошо», эт сеттера, эт сеттера. Телефон постоянно тренькал, и я видела, что Милютина это выводит из себя. Он вообще был какой-то нервный.
- Мои друзья беспокоятся обо мне, - объяснила я и отключила мобильник.
- А у вас много друзей? Расскажите о них, - потребовал Милютин, и приготовился записывать. Его коллеги безостановочно что-то строчили.
В эту минуту мне показалось, что Милютин ждёт: сейчас я оглянусь, как в фильме «Игры разума» обведу рукой пустое пространство и скажу:
- Да вот же они все сидят!
Вместо этого я стала рассказывать о своих друзьях. Я их долго перечисляла, но всё равно забыла некоторых.
Потом мне пришлось рассказывать про Существо и про нашу «Love story». Я боролась со слезами и рассказывала, а они записывали.
- Но если всё было так замечательно, тогда почему вы расстались? – задал Милютин тупой вопрос.
Я терпеливо ответила, что не знаю, почему. Что я и сейчас бы многое отдала, чтобы это понять.
Люди любят и предают – как можно с этим смириться и жить?
- Я пришла к выводу, что мужчины всё-таки называют любовью нечто совсем другое, нежели женщины, и одним из нас не дано понять других - закончила я.
Милютин скривился. Урию Гиппа опять проплющило. И только Кукла, как мне показалось, взглянула на меня с тенью сочувствия.
Потом речь зашла о клинике неврозов.
- А зачем вы туда пришли? – спросил Милютин.
Он уже начинал раздражать.
- Потому что мне было больно.
- И поэтому вы легли в психиатрическую больницу?
- Да.
- Но зачем?
- Чтобы мне помогли избавиться от боли.
- И что же? Вам помогли в этом?
- Нет.
- Тогда зачем вы туда пришли? – и так далее, до бесконечности.
Однако пора прекращать рассказ об «экспертизе» Милютина, она того не стоит, как и сами горе - эксперты. Милютин вообще печальный персонаж, как любая жертва собственной нереализованности. Он мог бы стать неплохим работником морга и прекрасным мужем для Жучки или Вампирши, но он выбрал неправильную стезю. Поэтому, спустя год, получив известие о том, что «Милютин по психиатрии защищаться не будет» (речь шла о докторской диссертации), я испытала лишь мимолётное торжество, на смену которому тут же явилась грусть.
После экспертизы, прежде чем выйти за дверь, я подошла к Милютину и внимательно посмотрела ему в глаза. Они ничего не выражали.
- Помните о том, что вы держите в своих руках судьбу другого человека, - предупредила я.
- Я понял, - кивнул Милютин.
Хотя сам ни черта не понял.
Когда на ВВК пришло заключение экспертизы, Фея только развела руками: меня окончательно признали психически больной.
- К сожалению, тут уже ничего не сделаешь, - проговорила она с потерянным видом.
Это был удар, в буквальном смысле, потому что мне показалось, что сверху что-то обрушилось на меня. Боль была физической. Отдышавшись и приведя пульс в норму, я вылетела из кабинета Феи, вытирая злые слёзы и бормоча ругательства. Я бежала по обшарпанному коридору, а потом по Малой Морской, не замечая ни дождя, ни прохожих, и грозила кулаком. Не кому-то неведомому, в пространство, а вполне осязаемому персонажу:
- У-у-у, «борода» многогрешная!
В критических обстоятельствах можно сорваться и психануть, но невозможно раскиснуть и сдаться, потому что приходится действовать. Значит, моя депрессия со слезами и хандрой была признаком внешнего благополучия. Жаль, что я поняла это слишком поздно.
Мы с моей мамой обивали пороги медицинских учреждений. В клинике неврозов нас встретила Вампирша, которая посмотрела пустыми глазами мимо меня и сказала, что она ничего не знает, и что Жучка около года назад попала в страшную аварию, и с тех пор здесь не работает. В поликлинике ГУВД мы нарвались на главного психиатра Шмуля, который прочитал мне нотацию, пожурил за плохое поведение в клинике неврозов, и напоследок предложил вылечить меня от шизофрении с помощью гомеопатии (его радикальный метод, о котором он написал книгу, ставшую, по его словам, «бомбой» в соответствующих кругах).
«Вот будет тебе бомба… во всех кругах», - мрачно подумала я, но вслух ничего не сказала.
- Ваша дочь – больной человек, - проквакала высунувшаяся в коридор Мадам Блошкина. Мама решительно задвинула её в кабинет, вошла следом и плотно закрыла за собой дверь. Их разговора никто не слышал, но очень скоро после него Блошкина ушла на пенсию.
Нет, хоть я и не шибко верующая, но иногда мне кажется, что ТАМ, где принимают более серьёзные решения, чем доверенные Милютину, сидит кто-то суровый, но великодушный, дающий нам последний шанс.
В моём случае спасение пришло с неожиданной стороны. Моя мама задействовала старые связи, и в мою судьбу вмешалось новое лицо. Это был сильный и влиятельный человек, «чьё имя слишком известно, чтобы его называть вслух». Он обитал в кабинете с антикварной мебелью, сидел там с таким видом, как будто по чьей-то ошибке, вместе с кабинетом и с мебелью, оказался в нашей несовершенной эпохе. У него были разные глаза и потрясающая ирония. Если я на тот момент ощущала себя безвольным моллюском в раковине, то он олицетворял собой мощный коралловый риф, к которому я прибилась.
И было достаточно пары телефонных звонков, чтобы мной занялись светила куда более высокого уровня, чем какие-то жучки с милютиными.
Колёса заскрипели, рычаги завертелись, психиатрическая машина, как избушка на курьих ножках, повернулась ко мне своей более благосклонной стороной, нежели задница. В словосочетании «казнить – нельзя – помиловать» переставили запятую. Я отправилась в очередную психиатрическую больницу для своей последней экспертизы.
Чтобы меня туда оформили, нам с мамой пришлось выклянчить у Шмуля направление на госпитализацию. Однако он отказывался его выписать без моей психиатрической карты, а её не возвращали с ВВК. Мы с мамой знали, что карта вернётся к Шмулю только вместе с похеривающим заключением ВВК, после которого мне уже никто ничего не даст.
Мама купила бутылку коньяка, и битый час кокетничала со Шмулем, расхваливая его метод лечения шизофрении гомеопатией и обсуждая своих внуков. У Шмуля, как ни странно, они тоже были. Утомлённый нашим навязчивым обществом, он выпил коньяк и выписал направление.
- Очаровашка, - прочувствованно сказала мама, когда мы ушли.
Было лето. Мой сын Вова уже второй раз подряд лежал в больнице. У него нашли серьёзное гастроэнтерологическое заболевание. Я сама находилась на дневном стационаре, и проводила полдня в психиатрической больнице, полдня – в детской клинике. Кроме того, у меня был отпуск. По закону, я могла три месяца сидеть на больничном, потом догулять отпуск, и, в худшем случае, выйти на работу за увольнением только к зиме. Но я надеялась, что заключение ВВК будет идти, как обычно, долго, а я за это время решу все свои проблемы.
Это случилось двадцать второго июня, в день начала войны. Мне вообще всегда везло с датами.
Утром позвонила психолог Марина, тихая миловидная девушка, которую готовили на мою должность. Она сообщила, что меня перевели в университет. А через пару часов она позвонила снова.
- Татьяна Анатольевна, - услышала я расстроенный голос, - Пришло ваше заключение с ВВК. Там стоит категория «Д».
«Д» - это значит «не годна к дальнейшей службе».
У меня застучало в висках, словно заработала турбина. Я молчала.
- Они сказали, что аннулируют приказ о переводе, и будут готовить приказ об увольнении. Со дня, когда вы выйдете из отпуска.
Было понятно: это конец. Я заперлась в туалетной кабинке Макдоналдса и повыла минут пятнадцать. Потом позвонила подруге Лизе. Она не брала трубку. Тогда я позвонила Артуру.
- Приезжай, - выслушав меня, сказал Артур, - Забей на всё и приезжай. Кстати, и Лизка здесь. У нас… совместный дизайнерский проект.
Я приехала к Артуру домой. Долго звонила в домофон, но они не открывали. Наконец, из подъезда появился Артур, тощий, как жердь, в одних тренировочных штанах.
- Проходи, - произнёс он, почему-то шёпотом, - Только… ты знаешь, Лизка перепила, и ей плохо. Её вырвало.
- Я могу чем-то помочь?
- Нет. Просто не обращай ни на что внимания.
Лизка сидела на кровати, её красивые глаза припухли, словно от слёз. Она выглядела не столько перепившей, сколько ошалевшей. На полу валялись её трусики и упаковки от презервативов. Я, как мне и советовал Артур, не обратила на это никакого внимания. Понятно было, что друзьям не до моей персоны. Однако я не ушла, и «ездила им по мозгам» до позднего вечера.
- Пойду на биржу труда махать метлой, - сообщила я, размазывая по лицу злые слёзы, - Встану на учёт в психдиспансер и буду бутылки собирать. Вот моё будущее.
- Заткнись, и не тренди, - сказал Артур, - Тебя увольняют. Так это же здорово! Ты хотела уйти из милиции, вот и уйдёшь. А диагноз для творческой личности – самое то, что нужно.
- Я буду бороться, - запальчиво пообещала я, - Когда меня признают здоровой, пойду опять на ВВК и потребую проведения новой экспертизы.
- Посмотри, что происходит, - вмешалась ожившая Лиза, - Ты хотела, но сама не могла уйти из милиции, и теперь тебя выпроваживают высшие силы. Закрывают перед тобой дверь. А ты, вместо того, чтобы с достоинством уйти, пытаешься протиснуться в щель…
- Я даже не представляю, что это такое: каждый день на работу ходить, - заявил Артур, - Я «свободный художник». Тебе нужны эти построения, дежурства на вокзалах и прочая хрень?
- Почему ты не хочешь начать жить для себя? – сладко пела Лиза, - Почему бы тебе не заняться собственным бизнесом?
Собственным бизнесом. Ага. Щас! Я - и коммерческий расчет, выгода, бережливость, сведение балансов – вообще несовместимые понятия.
«Не падай духом, это не конец» - написала мне Мел Корецкая, - «Есть много мест, где ты сможешь работать с диагнозом «шизофрения»».
Она беспокоилась обо мне. И все друзья так говорили: «Не переживай, ты не пропадёшь и с диагнозом».
Для меня эти разговоры были сродни предательству. Я бы предпочла, чтобы друзья сказали: «А ну, не психуй, истеричка. Ты справишься с этим дерьмом, и всем им покажешь».
В трудную минуту со мной просто нельзя по-другому. Как известно, лучшее средство помощи истероиду – пощёчина или холодный душ.
Моя команда психологов обступила меня со всех сторон, не давая скатиться в пропасть отчаяния. Психологи поочерёдно ходили со мной на приёмы в конторы, где решался мой вопрос. Клеймо на моём лбу было невидимо для окружающих, но только не для меня. Раздавленная случившимся, я не могла даже выйти из дома без сопровождения.
Однако пару раз мне пришлось появиться в управлении.
Когда я, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, входила в управу, меня окружала страшная тишина. Все отводили глаза и замолкали. Каждый сотрудник уже мысленно простился со мной и решил, что не нужно тратить душевную энергию на бесперспективное сочувствие человеку, помочь которому нельзя ничем.
Девушки в кадрах отдали мой экземпляр заключения ВВК. Ещё два экземпляра предназначались для личного дела и пенсионного фонда.
Я приехала к подруге Джули. Забравшись с ногами на диван, прижавшись друг к другу, мы читали заключение.
- «Жеманна, театральна»… «Частично амнезировала своё пребывание в клинике неврозов»… Суки, они же мне цикладол давали, аминазин… Что тут будешь помнить?
- Ты, главное, не психуй, - увещевала Джули, - Всё ещё поправимо.
- …Вот, послушай, Милютин пишет: «сознание не помрачено…» Ещё бы, чмо бородатое, это у тебя оно помрачено. Дальше: «однако некритична к себе, пытается рационализировать, неадекватное поведение объясняет «любовью»»… Скажи, Джули, как он посмел о моей любви писать в кавычках?
- Он просто не знает, что такое любовь, – грустно отозвалась Джули, и погладила свой восьмимесячный живот.
- А, вот ещё, тут, в конце: «Нуждается в немедленном освобождении от выполнения служебных обязанностей, вплоть до исключения из списков личного состава»… Это обо мне! Я, оказывается, не могу выполнять свои обязанности!
Добивала именно эта, заключительная, фраза, которая меня попросту перечёркивала.
- Отдай, - Джули мягко забрала у меня заключение.
- Подожди, я не дочитала. Что там пишут про мои анализы? Очень интересно ознакомиться. И, ты представляешь, в кадрах это дерьмо валялось на столе, и его читали все, кому не лень, даже посторонние люди!
- Представляю. Они уроды. Но ты должна держаться, тебе ещё экспертизу проходить.
- Я сама во всём виновата. Я этого заслуживаю.
- Конечно, - согласилась Джули, - Ты, Лорка, один большой ходячий косяк.
И подбадривающее похлопала меня по плечу.
Если бы не страх перед наркологом Озёрной, я бы, наверное, вышла из «завязки». Чтобы нажраться до поросячьего визга и отключить источник тревоги в мозгу, не думать, не надеяться и не искать выход.
Перед внутренним взглядом прокручивалась вся история моего существования на этой проклятой работе, как история жизни – перед глазами умирающего. Я, конечно, не была «блестящим офицером милиции», я не умела ни стрелять из «Макарова», ни отжиматься по двадцать раз, но у меня были статус и уважение, и те люди, которые сейчас при встрече поворачивались спиной, часто звонили мне, чтобы спросить совета.
А что, собственно, меня удерживало в милиции? Как вообще можно было там проработать двенадцать лет – я что, себя на помойке нашла?
Помню, у нас застрелился на дежурстве сотрудник. Камера зафиксировала: сидел милиционер в дежурной части, обедал, ел салат из баночки, потом убрал посуду в пакет и вышёл из зоны наблюдения. Потом – звук выстрела и стук падения. Всё, нет человека.
В таких ситуациях всегда «попадали под раздачу» психологи. В милиции их только за этим и держат: чтобы было кому влепить выговор, или уволить, если кто-то повесится или застрелится.
Мне позвонили, и я поехала в отдел, вместе с «ответственным от руководства». Вошли в дежурку и увидели: лежит остывший труп с развороченной головой и рыбьими глазами, а пол тесного помещения на три четверти покрыт слоем засохшей крови и вытекших мозгов.
«Ответственному» поплохело. Он матюгнулся, поскользнулся, заорал, схватил меня за руку, и мы дружно упали прямо в это месиво.
Дальнейшее я плохо помню, как говорил Фрейд – это «вытеснение». Выключила память с того момента, как тучный ответственный, лёжа на мне, орал: «Да помогите же кто-нибудь!» И уж домысливайте сами, как мы ринулись в душ (по счастью, в отделе он имелся), с отвращением сдирали с себя липкую и мокрую одежду, тёрли друг другу спинку…
Впрочем, было всё это так, или нет, я давно и прочно «амнезировала». У меня остался только один вопрос, адресованный в никуда: что меня удерживало на этой работе?
И, наконец, я сама на него ответила.
Я двенадцать лет мечтала о том, что раздастся телефонный звонок, и меня пригласят работать в университет МВД. В тот самый отдел, в котором жаждет служить каждый милицейский психолог, и где меня ждут сейчас.
Как же вы смеете, клоуны, отнимать у меня мечту всей моей жизни?
Последнюю фразу я выкрикнула вслух. И, опомнившись, с опаской огляделась по сторонам. Поблизости никого не было.
Чёрт, кажется, я начинаю оправдывать свой диагноз!
5. Победа
Чтобы я, действительно, не сошла с ума, мой полуздоровый мозг генерировал феерические картины будущего.
Вот я избавляюсь от диагноза и доказываю всему миру, что здорова. Меня переводят в университет и повышают в должности. Я врываюсь в кабинет своего бывшего начальника и щедро поливаю кетчупом Спрутса, сидящего за столом с остолбенелым видом. Выхожу из управления, поворачиваюсь лицом к главному входу, набираю в лёгкие воздуха и ору: «Прощайте, клоуны!» Еду вместе с друзьями на Васильевский остров и разрисовываю клинику неврозов похабным граффити. Прокалываю гвоздем колесо машины Милютина и царапаю на капоте неприличное слово. Подаю в суд на Жучку и Вампиршу, выигрываю процесс, их всех на хрен дисквалифицируют, а я получаю крупную денежную компенсацию «за моральный ущерб» и пишу роман, который становится бестселлером. Моя история получает широкую огласку в прессе, и начальство Милютина увольняет его с работы, не дожидаясь проблем…
Как ни смешно звучит, только эти бредовые картинки и давали мне сил каждое утро вставать с постели и тащиться в психиатрическую больницу.
- Что читаете? – приветливо спрашивал мой лечащий врач, Старый Солдат (впрочем, далеко ещё не старый, просто в прошлом он был армейским доктором), приходя на работу ближе к полудню и застав меня сидящей с книгой под дверью его кабинета, в живописной очереди бормочущих, совершающих спастические движения, стряхивающих с себя насекомых людей.
- Дамский роман, - врала я, быстро пряча книгу под попу. В это лето я перечитывала «Удушье» Чака Паланика и «Писатель и самоубийство» Григория Чхартишвили. На усвоение новой информации не было сил. Вдобавок в этот период я много писала, а когда я пишу, я не читаю. Либо читаю, но не пишу. Совсем как старуха из анекдота: «Сяду – сижу, сижу, сижу… Лягу – лежу, лежу, лежу…» Мне нужно заниматься чем-то одним, отложив прочие дела.
Мы беседовали с доктором, вместе готовились к очередной экспертизе, и я постепенно оттаивала, начинала понимать, что не все психиатры - сволочи, это зависит от конкретного человека, и вера в людей поддерживала во мне надежду, что я всё-таки психически здорова.
В психиатрической больнице каждый день происходило что-то уникальное.
Вот по коридору бредёт юноша, глаза в кучку, рот оскален судорожной улыбкой. Он, как дрессированная обезьяна в цирке, подаёт руку всем встреченным на пути мужчинам. Одни реагируют на рукопожатие, другие с отсутствующим видом плывут дальше, глядя мимо него. На стуле сидит старик, у него взгляд медитирующего буддиста. Юноша останавливается напротив него и протягивает руку. Старик, не меняя выражения лица, обеими руками хватает протянутую ладонь, и, склешив её мёртвой хваткой, опять застывает. На лице у юноши отражается гамма чувств: удивление, потом беспокойство, ужас и отчаяние. В течение пятнадцати минут, пока не прибежала медсестра и не сделала старику укол, от которого клешни разжались, юноша дёргал рукой, сучил ногами и жалобно выл.
Ещё один кадр. Пациенты сдают анализ мочи. Они ставят открытые баночки в деревянный ящик, стоящий прямо в коридоре. Подходит мужчина с баночкой мочи в руках. Он наклоняется и пытается её пристроить, но в ящике уже нет места. Мужчина распрямляется, на его лице отображено отчаяние. Бормоча себе под нос и грозя кому-то кулаком, он уходит по коридору, и вдруг, остановившись, начинает злобно пинать ногами стену. Потом замирает, лицо его постепенно просветляется. Мужчина возвращается, подходит к ящику и с силой бьёт его ногой. Ящик переворачивается на бок, баночки вылетают, моча разливается по полу. Мужчина, торжествуя, ставит на место ящик и водружает в него свою баночку. Очередь пациентов реагирует на происшествие. Чахлый юноша принимается бурно рыдать, а полная тётка набрасывается на мужчину с кулаками.
Видела бы Мел это зрелище!
Я чувствовала себя в психиатрической больнице, как в заколдованном царстве. Жаль, что в этом царстве нельзя было задержаться подольше и понаблюдать, а то и снять на видео то, с чем я сталкивалась ежедневно. Но я ведь каждый день спешила в больницу к сыну.
На вопрос психолога Елизаветы, миловидной полненькой блондинки, как мне у них нравится, я не удержалась и выпалила:
- Превосходно! Тут столько интересного…
На лице Елизаветы отразилось такое недоумение, что я тут же поправилась:
- Ну, вообще-то, лучше было бы сюда не попадать… Но раз уж попала… Я – сама психолог, и мне интересно всё, что здесь происходит, понимаете?
О том, что я - писатель, мой Покровитель запретил даже заикаться. По его мнению, для психиатров - экспертов это могло быть одним из неоспоримых доказательств моего сумасшествия. Но запрет я нарушила, и Старый Солдат вовсю читал мои произведения, в том числе те, где упоминались монстры – психиатры. Некоторые сочинения его откровенно веселили.
Наконец, настал день экспертизы. Главным судьёй тут выступало Светило, мнение которого никогда не подвергалось сомнению. По иронии судьбы, Милютин был его подчинённым.
Старый Солдат сочинил длинную справку, где весело и задорно описывались все мои чудачества и обыгрывались литературные способности, которые заставили меня драматизировать ситуацию и приписывать себе несуществующие симптомы.
На экспертизу со мной поехала подруга Ула. Она тоже писательница. У меня нет друзей, которые ничего не пишут. Ула ждала меня в коридоре, и я чувствовала поддержку близкого человека даже через стену. Впрочем, сидящие в кабинете эксперты, как и Светило, настроенное должным образом, оказались совсем не страшными. На этот раз допрос вёлся по принципу игры в поддавки: мне подсказывали правильные ответы.
- Вы оказались в клинике неврозов, конечно, по молодости, по недомыслию?
- О, да. Я и не знала, что это – психиатрическая больница. Думала, что-то вроде санатория.
- Вы, должно быть, очень впечатлительная девушка?
- Ах, да, я так впечатлительна…
- Вас сильно огорчило предательство вашего знакомого?
- Да, я прежде была очень легковерна и наивна.
- Ну, теперь-то вы лучше разбираетесь в людях?
- Конечно, дай Бог каждому так разобраться, как разобралась я.
Я сидела со Светилом рядом, поэтому могла на него только искоса, через плечо, погладывать, а Старый Солдат, сидящий напротив, думал, что я кокетничаю с экспертом, и изредка грозил мне пальцем. Но Светило, тоже считавшее, вероятно, что я строю ему глазки, улыбалось вполне благосклонной улыбкой, не лишённой обаяния.
У меня же по спине струился холодный пот. Я осознавала, что рядом со мной сидит реальный Монстр, повидавший те грозные времена, когда психиатрия была орудием силовых ведомств, и видевший меня насквозь, со всеми моими комплексами и амбициями, со всеми моими наивными хитростями.
Вот как интересно устроена жизнь. Плюгавые «шестёрки» от медицины меня чуть не угробили, а Монстры – спасли.
Когда я, пошатываясь, вышла в коридор, и ко мне подошла Ула с вопросом: «Ну, как ты?», я чувствовала себя так, будто собравшиеся за этой дверью люди пили мою кровь.
……………………
Вот он, самый важный документ в моей жизни – справка о том, что я психически здорова! И никакие достижения, звания, дипломы, свидетельства для меня никогда не сравнятся с этим статусом.
Я - НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК! Ураааа!
Потом была военно-врачебная комиссия. Сначала меня не хотели там видеть, потому что я была уже комиссована. К счастью, Спрутс лёг в госпиталь, и его заместитель Гуськов дал мне новое направление на комиссию.
- Будешь должна, - предупредил он сварливо.
Гуськов был добрейшим человеком, который почему-то любил притворяться хамом, и разговаривал с подчинёнными исключительно матом. Слово на букву «П» из пяти букв было у него вторым женским именем. Он в три этажа покрыл меня за то, что я создала себе и всему управлению столько проблем, и доходчиво, с использованием всех букв русского алфавита, мимики и жестов, объяснил, что мне надо было делать с психиатрами, чтобы таких проблем изначально не возникало. Я расцеловала его, оставила на столе бутылку коньяка и убежала.
Все друзья и знакомые знали о моём последнем рубеже, звонили и желали успехов. Поздно вечером позвонила Ленка Личко.
- Я отпросилась назавтра с работы, - сказала она, - Поеду с тобой. Не хочу, чтобы ты одна там тряслась под дверями. Эта история для тебя началась с моего визита, а теперь пусть на мне и закончится.
И я с благодарностью приняла её поддержку.
На следующий день на ВВК нас встретил новый врач – психиатр, совсем зелёный, но нагловатый парень, которого угораздило нацепить на себя, помимо очков, субличность «реального доктора», способного повлиять на мою судьбу. Бедняга не знал, с кем связался!
Признаюсь, я давно так не орала – визгливо, пронзительно, но с каким удовольствием! «Реальный доктор», дрожа всем тельцем, забился под стол.
- Как вы, с таким характером, могли стать жертвой какого-то соблазнителя? – жалобно спросил он, когда я остановилась перевести дух.
- Сейчас я тебе расскажу, как, - зловеще произнесла я.
- Не надо! Послушайте, ну, а если я напишу, что вы здоровы…
- Конечно, напишешь, - подтвердила я, - Ты же не самоубийца. Вот, посмотри, чьи здесь стоят подписи…
Военно-врачебная комиссия признала меня годной к службе в тот же день.
6. Благословить Жучку
Я шла, чувствуя в теле непривычную лёгкость, как будто с плеч свалился тяжёлый мешок, который приходилось много месяцев таскать с собой. На меня оборачивались прохожие – наверное, я улыбалась во весь рот, а может, была какая-то другая причина.
«Прощайте, клоуны! Прощайте, клоуны!» - напевала я на мотив бульварной песенки.
«Меня ждёт новая жизнь, и я никогда вас не увижу и даже не вспомню!»
Я шла и смотрела прямо перед собой, и видела там, впереди, свою новую работу и новых коллег, свою аспирантуру и успешную защиту, своих учеников курсантов, непохожих друг на друга, хоть и одетых в одинаковую форму.
Я, конечно, преувеличиваю, а точнее, вру для красного словца. Ничего этого в тот момент я не видела, поскольку не могла себе даже представить. Я ещё не представляла, в каких изданиях меня будут печатать, с каким человеком меня сведут перипетии судьбы, и в каком замечательном журнале я стану литературным редактором. Однако всё это уже ждало меня за ближайшим поворотом.
Но важнее всего было то, что я теперь смотрела вперёд, а не назад.
Погрузившись в свои мысли, я чуть не налетела на тётку, ковылявшую на костылях с мальчиком лет двенадцати. Мальчик, видимо, сын, катил тележку на колёсах и свободной рукой поддерживал женщину за локоть. На пешеходном переходе женщина повернула голову.
Это была Жучка.
Я вспомнила слова Вампирши о страшном ДТП, в которое угодила Жучка вскоре после моей выписки из клиники. И вот теперь, год спустя, она ещё с трудом передвигалась.
Странно, но я не ничего чувствовала. Ни одной эмоции, будь то злорадство или, напротив, сострадание, или хотя бы удивление. Всё-таки впереди ковыляло моё неприглядное прошлое. В двух шагах от меня, накренившись вправо, как искорёженная кукла, с трудом передвигала покалеченные ноги первопричина всех моих злоключений.
Ведь удар, нанесённый рукой, то есть, авторучкой Жучки, подписавшей медицинское заключение, настиг меня именно тогда, когда я, признав все ошибки, мучительно пыталась выбраться из ямы, в которой оказалась по своей вине. И удар Жучки, в отличие предыдущего, грозил действительно меня разрушить. Значит, её, Жучку, и следует считать первопричиной моих злоключений, моей войны с психиатрической машиной, продлившейся год.
…Войны, в которой я не только обрела силу, но и отстояла своё право на статус здоровой личности, свои честь и достоинство, научила уважать себя всех психиатров, от завалящего лаборанта никчемной кафедры – до грозного и всемогущего Монстра, вершащего людские судьбы.
Но чьей заслуги в этом больше всего? Конечно, Жучкиной.
Так что мне делать - благословить Жучку, или подойти и высказать ей всё, что отлёживалось целый год, или просто пройти мимо?
Я выбрала третий вариант. Однако нельзя пройти мимо, не обогнав.
Я обогнала Жучку и мальчика, а затем медленно повернула голову.
Да, мне всё-таки пришлось обернуться, чтобы посмотреть назад, в лицо моему прошлому.
Жучка тоже смотрела на меня. Взгляд её был напряжённым, припоминающим. А потом в нём медленно проступило узнавание. Хотя узнать в яркой, победной блондинке истерзанную болью женщину не так-то просто. Но мне, тем не менее, хочется верить, что Жучка меня вспомнила. И – кто знает? – может быть, тоже благословила на прощание. Хотя единственным, что я прочла на её лице, было замешательство.
У меня возникло желание подбадривающее улыбнуться Жучке, но это было уже излишним. И я прошла мимо, ускоряя шаги, к месту, где припарковала свою машину. И Жучка наверняка видела, как я села за руль и выехала на проспект, перестроившись из крайнего ряда и влившись в поток других судеб, сокрытых в металлических коробках.
Я ехала домой, чувствуя радость и умиротворение. Пустоты, «послеродовой депрессии» не было. Было детское удовольствие от того, что на дорогах, в кои-то веки, нет пробок, и я – за рулём собственной машины. Самостоятельно кручу руль, и впереди – зелёный свет, и он будет гореть долго, очень долго.
15.11.10 г.
