Золинген

(фотография Александра Шергилова- https://picasaweb.google.com/shergilov )   



   ...Однажды в детстве, когда я ходил в круглосуточную (!) группу  детского сада, нас повели на прогулку к стройке, а после возвращения попросили изобразить все то, что там увидели цветными карандашами на бумаге. Как только мы закончили свои труды, воспитательница стала распекать нас:
- Где вы там это видели?!
На всех детских рисунках были изображены красивые разноцветные занавески в окнах, цветы в горшочках на подоконниках, кусты и деревья вокруг дома.
- Вот как надо было рисовать! – и она подняла над головой знакомый только мне листочек.
На нем, единственном, была изображена стоящая на пустыре коробка дома с недостроенными на разных уровнях пустыми глазницами окон. Стопки кирпичей в них. Корыто,  ведро, подъемный кран  и человек наверху….



   - Осторожно двери закрываются! – объявил мужской голос.
   Хлопнули съехавшиеся двери. Загудели электродвигатели. Метропоезд раскачиваясь, устремился в темноту тоннеля. Перехватываясь свободной рукой за поручни, по вагону шла женщина средних лет, в очках. В руке у неё был обычный пакет-маечка, из которого торчали ярко-зелёные ветки карагача, с пучками созревших зеленых круглых семян-крыльчаток. Она села на свободное место рядом со мной. Оторвавшись от своего чтения как завороженный, смотрел я на эти аккуратные листочки с зубчиками по краю как у пилы и частыми прожилками.

 - Ка-ра-гач! – наконец выдавил из себя.
- Что? – склонившись ко мне и придерживая очки, спросила женщина, стараясь перекричать шум поезда.
- Карагач это! – я показал на её ветки.
- Нет, это вяз! Или что-то типа того. Такая красота! Никогда такого не видела. …Почему вы думаете, что это м-м-м...? Как Вы сказали?
- Не думаю, а точно знаю, это - карагач.
- Карагач? – Никогда не слышала!
- Кара – значит чёрный. Агач или агаш это дерево. С тюркского, наверное? – я пожал плечами, - «Чёрное дерево» - означает в переводе. Мы в детстве, в Средней Азии эти семена собирали и сдавали мешками, как сдают металлолом или макулатуру. Очень выносливое дерево.
- Карагач? Надо запомнить! Ка-ра-гач. Хочу попробовать, может, приживется. Как Вы думаете? Ка-ра-гач! Очень красиво!

   Пожелав ей успехов, я вышел на своей станции и по пути домой машинально смотрел на деревья вокруг. Тополь, вяз, береза, хвойные, но карагачей нет. Там где все остальное выжить не могло из-за невыносимых условий, росло только это «черное дерево». Неужели здесь…?

   В памяти возникала картина, как в Жилгородке, в парке за клубом, мы собирали в большие кучи эту «кашу» из семян. Их, эти семена, так и называли – «каша», и детьми мы верили, что из неё можно действительно сварить настоящую кашу, хотя взрослые никогда так не делали. Затем складывали всё в мешки и закидывали их через борт в кузов грузовой машины, где пожилые казашки с замотанными по глаза платками лицами укладывали их.

   А что там было ещё кроме карагача? Ясень, с его характерным семенем похожем на весло. Шелковица, клен, тополь! Совсем немного. Клен какой-то был странный. Совсем не тот, что на канадском флаге. Да и тополь был разнолистный! Представляете - листья на дереве разные. Вспомнились сразу все школьные друзья с нашего двора, с их тоже такими разными судьбами.

   ...Недалеко от дома во дворе школы наконец-то наткнулся на карагач. Как на старого знакомого. Его свежие резные листочки прямо блестели, весело отражая солнечные лучи, на фоне голубого неба с частыми белыми облаками. Нет вредителей. Нет сжигающей всё жары. Нет соли в почве. Достаточно воды. Всё-таки хорошо ему здесь, в Москве....

   Здесь же под деревьями крутились два молодых китайца. Будучи в таком настроении, из-за нахлынувшей на меня ностальгии, где-то на полпути между настоящим и далеким прошлым, не сразу и заметил их. Судя по их белым фартукам, халатам и колпакам, это были повара из открывшегося поблизости китайского ресторана. Они срывали с дерева веточки с семенами и аккуратно складывали в полиэтиленовый мешочек.
- Что вы будете с ними делать? – спросил их по-китайски.
- Есть! – выпалили они испуганно, потому что никак не ожидали, что "белолицая обезьяна" вдруг заговорит на человеческом языке, и далее наперебой стали рассказывать рецепт приготовления на пару этих семян, этой нашей «каши», для использования её в дальнейшем в качестве гарнира.
   ...Вот это да!




            Yesterday, all my troubles seemed so far away...
            (Lennon / McCartney)



Эта история началась во второй половине 70-х, в городе, прежнее, исконное название которого Вы уже не найдете на карте.
 

                                                   Золинген.
                                            (История одной встречи)

Это город, которого нет
Это медленно гаснущий свет
Это люди пришедшие из ниоткуда
Это место, где я никогда уж не буду
Там забыты любовь, мои страсти и гнев
Этот город, которого нет…

   ...Пацаны, распластавшись по кирпичной стене, стали карабкаться вверх, к уступу. Один Ленька, цепляясь пальцами за выступы и ямки, упираясь, где можно, ногами, закидывая одну ногу повыше, стал двигаться влево к вертикальному выступу на стене. Стена считалась неприступной, но мальчишки, помогая, друг другу, взобрались на неё и теперь ползли дальше вверх, на спор - кто выше, на высоте трех метров от земли. Лёнька был младше всех на год и учился всего лишь в седьмом классе, но у него из всей команды часто получалось такое, на что не был способен никто. Вот и сейчас, цепляясь руками за верхушку выступа и стену, а мыском правой ноги упершись в ложбинку где-то на уровне своей головы, почти из «мёртвой» позиции он вдруг совершил прыжок. И как лягушка, перелетев через выступ, зацепился руками за следующий выступ, уже на башне, упиравшийся в подоконник.

   Друзья позади него, прилипнув, словно пауки к стене, смотрели, разинув рты на Лёнькины перемещения. Он же дотянувшись до подоконника, вцепился в него одной рукой, и повис на ней, вытянувшись, словно летучая мышь, вращаясь, отпустив левую руку и глядя вниз. Большое готическое окно в башне было закрыто листом ржавого железа, в котором в шахматном порядке часто-часто были проделаны круглые отверстия. Примерно посередине окна  правый край этого листа был разорван и загнут, и туда вполне можно было пролезть. Повисев мгновенье, Лёнька вдруг кинул левую руку вверх и, дотянувшись до самого окна, вцепился в железный лист, просунув пальцы в отверстия, и тут же сделал то же самое другой рукой. Лист заскрипел, напрягся. Перехватываясь руками выше и выше по этому решету, он стал упираться ногами в стену и выступ, отталкиваясь и помогая себе. Ноги соскальзывали, он ударялся коленями о камень, и  словно на карачках медленно карабкался по вертикальной стене, взбираясь на окно и двигаясь к дыре в железном листе.

   В это время из дыры, и через все отверстия разом, выплыл клубок сизого дыма, и чей-то голос громовым басом пророкотал изнутри:
- Я вот сейчас вылезу и кому-то задницу надеру!
- Кто это? – спросил запыхавшийся Лёнька, уже поставив одну ногу на подоконник.
- Это я, Голод! – ответил тот же бас...

   Голод учился в Лёнькиной школе в выпускном десятом классе и был довольно известной личностью.

   ...Лёнька наконец-то поставил на подоконник вторую ногу. Сидя на корточках, он выдохнул, и из него само собой вырвалось:
- А ты попробуй!
   Затем он выпрямился и, улыбаясь, заглянул сквозь дыру внутрь. В круглом помещении башни были Голод и какая-то рыжая девушка. Они курили. Отступать было поздно, да и некуда.

- Ах ты, сука! – прошипел Голод и швырнул щелчком сигарету.
  Лёнька успел увернуться.

- Ну, готовься к полёту! – добавил Голод и полез на подоконник, который был от пола намного выше его роста.

   Подпрыгнув, он зацепился за подоконник затем в лист с дырками, так же перебирая руками, и соскальзывая ногами по стене, поднимая пыль, пачкаясь, стал лезть к дырке, в которую уже наполовину просунулся Лёнька.

   Когда голова Голода оказалась на уровне нижнего края дыры, и как раз напротив Лёнькиного колена Лёнька вдруг вцепился двумя руками в волосы и мягкие уши Голода, и почти не отрывая, носка ступни от подоконника, ударил его коленом правой ноги точно в нос. Голод попытался сопротивляться, но ноги его не находя опоры соскальзывали, а руки были заняты. Он попробовал захватить одной рукой Лёньку, но от этого нарушался баланс и он только виснул на Лёнькиных руках, обхватив его. А Лёнька, не останавливаясь, бил и бил! Через какое-то время Голод перестал сопротивляться. Лёнька продолжал бить. Брюки на колене покрылись темными пятнами и намокли от крови. Наступил момент, когда Голод, теряя сознание, обмяк и выскользнул из Ленькиных рук, оставляя в них клочки своих волос и кусочки кожи под его, Лёнькиными ногтями. Он рухнул с высоты на пол под подоконник и там замер без движения.

   Лёнька пролез полностью в дыру и спрыгнул с подоконника по-кошачьи, почти беззвучно прямо к девице. Та, положив левую руку себе на живот, упершись в неё локтём другой руки, и красиво зажав двумя вытянутыми дрожащими пальцами дымящуюся сигарету, смотрела на него с ужасом, страхом и приоткрытым ртом.

- А девочки не курят! – неожиданно заявил Лёнька.
- А я не курю, я балуюсь! – ответила дерзко девушка, пытаясь показать что, нисколько не боится его.

   У неё были большие светло-голубые с зеленоватым оттенком глаза. Короткие для женской стрижки растрёпанные светло-рыжие волосы, зачесанные с висков за уши и белая-белая чистая кожа.

- Добалуешься! – сказал Лёнька.

   Затем он цепко схватил её кисть с сигаретой. Причиняя боль, разжал пальцы, и, швырнув сигарету на пол, растёр её ногой. Продолжая держать её слабую ладонь, и не останавливая движения, он охватил предплечьем голову девушки и впился в её нежные, мягкие, пахнущие табаком и дымом, розовые губы, поцелуем.


   ...В это время за окном стали раздаваться крики. Лёнька оторвался и кинулся к окну, подпрыгнул над Голодом, вцепился в подоконник и ловко взобрался на него.

   Внизу на земле бесились его друзья, они с разбега прыгали друг на друга, словно петухи, сталкиваясь в воздухе грудью, били себя кулаками, и при этом рявкали:
- Это я, Голод! Нет, это я Голод! А это я, Голод!
   Они праздновали победу!

   Лёнька рассмеялся. Голод начал приходить в себя, приподнялся и размазывал на лице кровь. Крови было много. Лёнька посмотрел на девушку и как-то по-детски, не к месту, виновато улыбнулся ей. В её глазах уже был скорее не страх, а какое-то удивление и интерес к Лёньке. Лёнька спрыгнул с окна и побежал к винтовой лестнице в углу, которая вела из башни вниз на выход.
 


   …Возмездие наступило через пару дней. Лёнька и три его друга копались в глухом углу двора, возле сараев, рассматривая останки старого ржавого немецкого мотоцикла. Словно от какого-то толчка, все вдруг разом осознали, что они здесь не одни. Обернувшись, увидели всю шайку Голода. Те стояли, сжав кулаки, отрезав любые пути к бегству. Их было больше. И самым мелким из них был сам Голод, но он был выше и здоровее любого из Ленькиных друзей. Единственное темное пятно в этом светлом ряду – лицо Голода, –  было распухшим, похожим на лепёшку, нос абсолютно плоским, глаза, словно чёрные щели, засохшие царапины от Лёнькиных ногтей на висках и ушах. И цвет лица – синеватый с пятнами, -  цвет трупа!

   Почти одновременно Лёнькины друзья вынули ножи. Ленька, улыбнувшись Голоду, как старому приятелю, которого не видел уже сотню лет, сунул два пальца в карман брюк, и в его руках сверкнуло, словно диск, раскрывающееся лезвие опасной бритвы «Solingen»….


   Как у Лёньки появилась эта самая бритва?

   Примерно год назад Костя-грек живший в его дворе вытащил из своего сарая старый пыльный зелёный чемоданчик. Косте было давно за двадцать. Лицом он был похож на артиста Валентина Гафта, а за спиной у него был срок отсидки. И не один. По-малолетке и по-взрослому.

   Всех родственников Кости перед самой войной, когда они жили на Украине, репрессировали. За то, что они греки. Деда, который был парикмахером, ещё за то, что он лично знал Тухачевского. Отца Кости, в возрасте семи лет посадили в Киеве на поезд, и сослали одного в Алма-Ату. В абсолютно чужой и незнакомый для него город, на другом краю страны. Как ребенок самостоятельно выжил? - осталось загадкой.

   Впоследствии всех реабилитировали. Но осадок на все последующие поколения это, видимо, наложило.

   Это был как раз чемоданчик того самого деда - парикмахера. Стряхнув с него пыль, Костя открыл этот раритет. На внутренней стороне крышки были наклеены портреты Сталина и Тухачевского из журналов. А внутри аккуратно разложен весь инвентарь цирюльника. Различные ножницы, ручные машинки, ремень для правки лезвий и опасные бритвы. Всё было нетронутое в смазке и без, но время и ржавчина были бессильны над этим оружием. Почти на всём стояло клеймо «Solingen».

   – Выбирай! Что понравится, – дарю! – сказал Костя, Лёньке, который крутился здесь же, щедро махнув рукой с растопыренными пальцами в сторону раскрытого чемоданчика.

   Сам же он наклонился и взял в руки небольшую размером с книгу деревянную икону, лежавшую поверх инструмента. Он положил её на свои огромные ладони с длинными-длинными, как у музыканта, пальцами и поднес близко к лицу, так как подносят блюдце с налитым чаем, и стал внимательно под углом рассматривать. Все образы и детали на её поверхности были тщательно и тонко прописаны. Костя смотрел вглубь этой реликвии, пытаясь узнать что-то новое о своих предках, понять их, нащупать с ними контакт. Колюще-режущие предметы и инструменты сейчас его нисколько не интересовали.

   Внимательно рассмотрев всё, что было в чемоданчике, Лёнька указал на опасную бритву:
- Можно я вот эту возьму?
- Бери, только смотри - она страшно острая! – сказал задумчиво Костя.
   Так Лёнька узнал о легендарной немецкой марке.


   …Кулаки нападавших сразу разжались, демонстрируя самые добрые намерения, случайность появления здесь и испуг. Все замерли. Лёнька не спеша, подошёл к Голоду, схватил левый рукав его куртки, чуть выше локтя, преграждая своим предплечьем как шлагбаумом сразу обе руки, и приставил лезвие к его виску….
   Затем, шурша, провёл им до Голодовской шеи, сбривая по пути редкий пушок, засохшие болячки и струпья на заживших царапинах. На обнажившихся пятнах новой розовой кожи сразу выступили капельки крови.

- Знаешь, Голод, - спокойно, буднично сказал Ленька, вытирая лезвие о ворот Голодовского пиджака, если ты ещё раз сюда придёшь, я тебе отрежу ухо, …или голову.
   И тут же истошно заорал:
- А, теперь бегом все отсюда, падлы! Быстро! Сто залпов вам в сраку!
- Бегом, бегом! – закричали хором, перебивая друг друга,  Лёнькины друзья, и пошли вперёд, выставив ножи.


   По одному, шайка Голода сорвалась и убежала, последний из них, самый сильный и смелый, замешкал, глядя по сторонам, и не зная, что делать, но, видя сверкающую опасную бритву у открытой шеи вожака, видя её смертельный блеск, повернулся и тоже убежал. Как только он скрылся из виду Ленька, отведя бритву, вынося высоко вперёд бедро, резко ударил коленом Голоду под рёбра и, не опуская ногу, тут же пхнул ступнёй в живот. Голод попятился и упал на землю. Лёнькины друзья бросились добивать поверженного соперника, но Ленька широко расставив ноги, выставив вперед над ним руки с бритвой зажатой двумя пальцами, прикрывая его, опередил всех и закричал:
- Хорош! Хорош, я вам говорю! Пусть уходит!

   Пацаны остановились, ничего не понимая. По их понятиям, надо было его добить, а если уж достал нож - надо резать! - Иначе тебя назовут пустым «бакланом», т.е. несерьёзным хулиганом, берущим только на «понт» - что хуже всего и обиднее.
   Лёнька же считал, что кровь пущена, имея в виду те мелкие капельки крови на щёках, и никакие «другие предъявы тут уже не катят»!


   На следующий день Лёнька задержался после уроков на школьном крыльце.
   Ярко ослепительно, светило солнце, был теплый весенний день. Территория школы, а это два трехэтажных корпуса из силикатного кирпича соединенные переходом и огромный пустырь вокруг, были огорожены метровым заборчиком. На всей этой большой пустынной территории повсюду прокопаны канавки, в которых из серой земли торчали высохшие прутики...

   ...Каждую весну во время апрельских субботников школьники выкапывали старые сухие прутики и сажали новые, свежие. Но, несмотря на полив, на солончаковой почве, в полупустынном климате саженцы приживались с трудом. Несколько старых деревьев росших здесь ещё до постройки школы, тогда когда здесь был частный сектор, не в счет. Как был не в счет и огромный парк, в этом районе выращенный в то время когда здесь еще жили люди, знающие о том, как выращивать сады в пустынях. Такая же ситуация была во всем этом городе, где каждый год, весной, жители выкопав старые высохшие и сломанные веточки, сажали тысячи новых деревьев...

   Все друзья уже разошлись, оставался один Тлек, который сидя на лавке канючил:
- Лёнь, ну чего мы здесь ждём? Пойдём уже! Мне надо завтра физику пересдать. Физичка обещала поставить два балла за год, если не подготовлюсь, а мне в аттестат даже тройка не нужна. Я конкурс на вступительных в технарь не пройду.
- А куда ты собрался после восьмого? - спросил с интересом Лёнька.
- В «рыбный», - ответил Тлек, имея в виду рыбный техникум.
- А почему «рыбный»?
- А они в армии не служат! У них вместо этого стажировка сорок пять дней на Морфлоте и всё. Представляешь? Полтора месяца вместо двух лет? Лафа! – Тлек проведя ладонями по лицу, так как делают мусульмане, вытянулся на лавке, прислонившись спиной к кирпичной стене.

- А если не поступишь? – Лёнька явно кого-то ждал и не отворачивался от входной двери.
   На крыльце никого больше не было, только они двое.
Тлек насупился, наклонился вперед, рисуя что-то ступней на полу, и серьезно ответил:
- Тогда пойду в химучилище на «КИПовца» - контрольно-измерительные приборы и аппаратура.
- А туда почему?
- А там требования – «никакие». И учёба – «не бей лежачего». Они там почти и не учатся!
- Я не понял? А что в «рыбном» тоже не учатся?
- Ну, нет, …с чего ты взял? Но в «рыбном» хоть есть за что корячиться. А тут? В рыбном ещё на производственную практику можно попасть в загранку, если к этому времени тебе исполняется 18 лет. Представляешь - шмотки из-за бугра, «пласты», «мафон», «джинсуха», э-эх - сказка! ...Но мне это по-любому не светит, мне будет меньше. Если уж придется идти в ПТУ, то пойду ещё параллельно в ДОСААФ на «водилу» учиться! – Тлек скрестив руки на груди мечтательно посмотрел в небо.

- У тебя машина есть...?
- Ты чего...? Гоняешь? На профессионала...! Чтоб в армии «водилой» быть, на грузовике. В крайняк! Всё же не стройбат и не пехота! Умирать там….
- Блин, все ходы у тебя Тлек расписаны, а меня с собой возьмёшь, в ДОСААФ?
- Ну, ты уж совсем молодой ещё, там тоже нужно чтоб к окончанию было 18 лет. Получаешь права и вперёд, в армию! Живо отдай долг Родине! …Посмотрим. Если что, - конечно скажу.

- Слышь, Тлек, - переключился неожиданно на другую тему озадаченный Ленька, показывая всем своим видом что, всё о чём они говорили, не очень-то и занимало его в этот момент, - мне с Голодом «побазарить» надо. Ты не можешь подняться в их класс и позвать его? Я боюсь, что если сам пойду, то разминусь с ним, на разных лестницах и упущу его. Скажи - разговор есть! Если он там, конечно. А я здесь на выходе покараулю.

   Тлек встал. Он тут же весь собрался. Он не понимал, зачем это Лёньке надо, после всех последних событий. Но ради друга он готов был на всё. Тем более просто так этого быть не могло. Значит, был серьёзный повод! Да и теперь всё же стало ясно, кого они тут ждут.


   ...У десятиклассников в классе было шумно, они сидели и ждали учителя. Тлек приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Сразу же воцарилась тишина, все обернулись к нему. Только Голод, сидя за последней партой, почти лежал на столе, отвернувшись к окну.

- Тебе чего? – спросила весело одна из учениц Тлека.
- Мне Голод нужен, - сказал хмурый Тлек и кивнул на него.
- Голодов, за тобой пришли, - обратилась к нему, та же девушка.
   Голод оторвал голову от парты и повернул к Тлеку своё опухшее лицо.
- Разговор есть, - сказал Тлек, склонив голову и приглашая на выход.
   Голод выдержал паузу, затем грузно поднялся и решительно вышел в дверь, плотно закрыв её за собой.
- С тобой Лёнька поговорить хочет, - сказал ему Тлек, отходя назад и делая при этом каменное лицо, почти не мигая.
   Дверь кто-то толкнул и из-за неё выглянул одноклассник Голода:
- Голод, мы с тобой, - сказал он.
   Голод внимательно посмотрел на него, а затем, со словами – Да идите уж! – затолкал его обратно в класс.
- А где он? - спросил он Тлека.
- Там на крыльце.
- Ну, пойдём!


   ...Они стояли друг против друга и смотрели в глаза. Голод был намного выше и крупнее Лёньки. Тлек стоял в стороне в полной готовности к любому развитию событий, скорее всего к нападению, чем к отступлению.
   Но вместо всего этого Лёнька вдруг опустил голову и тихо сказал:
- Слышь, Голод, прости меня!

   Тлек не верил своим ушам! Что за дела? Затем он решил, что Лёнька просто издевается над Голодом, а значит, сейчас точно начнётся «мАхач» и они будут его бить!
- Понимаешь, Голод, …всё так получилось, я не хотел. Прости меня Голод, а? Ну, пожалуйста, я очень прошу тебя! – продолжал Лёнька.
   Теперь Тлек вообще ничего не понимал, так как в этот раз чувствовал искренность в Лёнькиных словах.

   В это время на школьное крыльцо вышли директор школы и милиционер в форме и с черной кожаной папочкой с тиснением.
- Вы не беспокойтесь, я завтра или послезавтра обязательно узнаю, кто это был. Это вопиющее происшествие для нашей школы, - убеждала директриса, - и если эти люди учатся у нас, мы с ними расстанемся без сожаления, нам такие не нужны! А вам я обязательно позвоню.
- Хорошо Мария Григорьевна, я буду ждать вашего звонка, до свидания, - сказал милиционер.

   Тут взрослые заметили учеников.
- ...Го-ло-дов? А что ты тут делаешь? – спросила удивлённо директор, растягивая слова, - У тебя всё нормально? Почему не в классе? Я сейчас иду к вам, ну-ка марш, скорее наверх! А вы двое, вы-то тут, что делаете... после уроков? Вы здесь курите? Леонид, Тлеугали - нечего вам тут делать, ну-ка давайте по домам!


   ...Учителя и вообще все взрослые, всегда, называли Лёньку полным именем - Леонидом. Может, им так легче было запомнить его, по имени Генерального Секретаря  Коммунистической партии Советского Союза  – Леонида Ильича Брежнева. Лёнька учился средне, не напрягаясь, но все считали его светлой головой, и у него была хорошая память.


   Тлек торопливо взял свой портфель. Разговаривать с директором школы  - это уже ЧП, а уж перечить ему - было вообще не принято!
 - Ухожу, Марья Григорьевна! Вот меня уже и нет! До свидания! – он спустился с крыльца и пошёл по асфальтовой дорожке, ведущей на выход со школьного двора. Он прекрасно понимал, что делает мент в школе, и о ком могла идти речь в разговоре взрослых.

- Иду, Марья Григорьевна, - ответил Голодов, - вы же знаете, я не курю, мы просто разговариваем.

- До свидания! – бросила директор, с улыбкой, милиционеру.

  Тот пошёл с крыльца, вслед за Тлеком искоса поглядывая на подростков, стоящих на крыльце.

   Педагог продолжила беседу с детьми уже более строгим и высоким тоном - Знаю я, как ты не куришь, прекращайте-ка сейчас же все свои разговоры! Кому я говорю! Я жду тебя в вестибюле!
- Пожалуйста, не надо меня ждать я сейчас вперёд Вас прибегу в класс, Вы идите, Марья Григорьевна, идите!


  Когда директор, наконец, зашла в школу, а мент не оглядываясь, стал удаляться, чуть расслабившись, Голод спросил у Лёньки:
- Что ещё...?

  Надо сказать, что всё это время пока они здесь стояли, Голод тоже размышлял о возможной схватке, сценарий которой зависел от одной вещи. Он думал о том - С собой ли у Лёньки бритва? Незаметно поглядывал на правый Лёнькин карман и приходил к неутешительному выводу, что она там.

- Ещё? …Слышь, Голод, эта… - запинаясь, начал Лёнька. – Не знаю, как сказать. Та девушка…. Ну там, в башне, понимаешь? Это твоя девушка?
- Нет, просто так, знакомая. А что?
- А ты это, ты не можешь и меня познакомить с ней?
- Хорошо. Давай познакомлю! Ну, я пойду, а то Марья Григорьевна потом плешь проест? – и Голод улыбнулся.

   Лёнька первый раз в жизни видел улыбку Голода, тот всегда был угрюмый и злобный, а теперь на его опухшем, избитом, синем лице она смотрелась страшнее любого ужаса, но это была самая настоящая -  добрая улыбка. Голод повернулся и пошёл в школу.
 


   Лёньку поставили на учёт в Детской комнате милиции. Раз в месяц он был обязан там появляться. Марья Григорьевна из своих источников, узнала, - Кто это был. Мать Голода, когда сын пришёл с разбитым лицом домой, сразу же заявила в милицию. Сам Голод молчал как рыба, поэтому предъявить Лёньке ничего не могли, но на учёт, на всякий случай, его поставили.
   Они здоровались с Голодом в школе при встречах, но не общались. Прошло несколько недель, когда Лёнька повторил просьбу. На лице Голода уже не было никаких свидетельств о той стычке в башне.
- Зачем тебе это? – спросил Голод.
- Не знаю, - ответил честно Лёнька, - она ...красивая!
- Хорошо, приходи завтра вечером на танцы у нас в Жилгородке в ДК. Ты был когда-нибудь на танцах?
- Нет.
- Насчет билета не парься. Найдёшь меня... Там есть дырка в заборе. Думаю, ты пролезешь.



   Никто из Лёнькиных друзей никогда не был на танцах, поэтому Лёнька о планах своих не говорил и никого не озадачивал. Огороженная металлической решеткой круглая танцплощадка была приблизительно на метр выше уровня земли и примыкала к задней части клуба-театра. Музыканты, аппаратура и колонки находились гораздо выше. Там был один из входов в клуб и сцена. Над ней на белоснежных колоннах были стрельчатые арки, над которыми на портале – на барельефе парил крылатый конь. Вниз к танцплощадке, расширяясь в три стороны, со сцены сбегали три лестничных марша. Получалось, что музыка была как бы на вершине пирамиды. Музыка очень громкая! Люди ходили вокруг танцплощадки, смотрели внутрь, на танцующих. Купив билеты, заходили. Фасад Дома Культуры выходил на площадь с фонтаном, вся его остальная часть, утопала в парке, Вокруг среди деревьев были дорожки со скамейками. Сидя на скамейках можно было бы слушать музыку, но не давали покоя комары. Поэтому все или ходили кругами, отмахиваясь от комаров кустиками травы, сорванными веточками акации, или заходили внутрь.


   Народу было много. Это была одна из лучших танцплощадок в этом небольшом городе. Лёньку поражала радостная атмосфера, яркий свет, громкая современная музыка, весёлые, красивые девушки и манящий шлейф запахов духов за ними, когда они проходили рядом.

   После долгих кругов вокруг площадки и поисков он, наконец, увидел внутри, за решёткой Голода. Тот танцевал в группе незнакомых Лёньке парней и девиц, почти в самом центре площадки среди толпы. Лёнька попросил людей сидящих возле самой решетки с краю на лавочках внутри танцплощадки, чтобы они окликнули Голода. Тот, поздоровавшись за руку с Ленькой, сказал, чтобы он обошёл площадку, на другой стороне внутри площадки растет толстое дерево и за ним можно влезть сквозь раздвинутые прутья решётки. Лёнька так и сделал. Голод уже ждал его около толстенного карагача и помог пролезть. Затем провёл его в свой круг танцующих. Слышно друг друга почти не было. Ярко, шумно и весело. Под музыку группы «Криденс» начался быстрый танец.
- Танцуй, танцуй - кричали все.

   Лёнька как мог начал двигаться, подражая остальным. Высокая незнакомая симпатичная девушка, с сильно подведёнными черным карандашом глазами и с большой грудью сразу решила взять над ним шефство. Взяв его за руки, она показывала ему движения. Лёнька повторял, иногда получалось, иногда это вызывало смех у окружающих, но Лёнька явно попадал в этот веселый коллектив, и все относились с пониманием и интересом.
 За этими упражнениями куда-то в сторону почти ушло то, зачем он собственно здесь появился, так его всё это увлекло, но танца через три объявили медленный Белый танец. Голод, подняв вверх указательный палец, сказал Лёньке, - Щщас! – и исчез в толпе.


  Все стояли на своих местах, чтоб их не заняли другие группы, но, стараясь не мешать танцующим парам. Девушки пошли приглашать кавалеров. Лёнька смотрел по сторонам, изучая незнакомый ему мир. «Учитель танцев» тоже танцевала с кем-то, изредка, лукаво подмигивая Лёньке. Вдруг сзади кто-то коснулся его плеча. Он повернулся....

  Это была рыженькая! Она сказала просто:
- Здравствуйте, Вас можно пригласить?

  ...Если бы Лёнька встретил её случайно, он может даже, с трудом узнал её. Она была подкрашена, волосы аккуратно убраны,  –  она была красивее всех! У Лёньки захватило дух! От неё веяло чем-то новым, радостным, приятным и волнующим. Её глаза горели изнутри зеленоватым пламенем.
   Она старалась выглядеть строгой и серьёзной, но постоянно срывалась - смеясь и улыбаясь!

   Танцевать медленный танец было легко! Надо было, взяв партнёршу за талию только переступать ногами, слегка покачиваясь, и постепенно чуть поворачивая. О чём говорить, и с чего начать знакомство, Лёньке думать даже не пришлось. Так как она сразу взяла инициативу в руки, и всё время спрашивала, а он только успевал отвечать. После танца, Виктория, так звали рыженькую, привела в их круг, свою подругу. Та была яркой брюнеткой, с короткой стрижкой каре и синими-синими глазами. Вместе они, две подруги, смотрелись очень эффектно, пропорционально сложенные, с красивыми стройными ножками под короткими мини-юбками. Всё только начиналось!


   ...Был быстрый танец. Так по-крайней мере считалось, так как музыканты начали играть битловскую «Сome together». Лякса – один из парней их круга и, наверное, один из самых авторитетных в районе, смеясь, указывая, на Лёньку предложил:
- Давай, на припеве подбросим пацанёнка вверх?

   Все поддержали, Лёнька согласно кивнул головой. И на словах - «Come together right now», под общий хохот, парни подхватили Лёньку и швырнули высоко вверх, так как подбрасывают и качают победителей. Лёнька видел горящие электрические лампочки, висящие на проводах перетянутых через всю площадку, верх ограды по кругу, качающиеся верхушки деревьев за оградой, и высокое тёмное чистое звездное небо Средней Азии. В момент подбрасывания всё это приближалось, возникала невесомость, и Ленька чувствовал себя космонавтом, вернувшимся с орбиты.

   На втором или третьем припеве произошел неприятный инцидент. Подкинув Лёньку вверх, Голод сделал шаг назад и наступил на пятку Багуру...


   Багур был «первоучастковым». Жилгородок и Первый участок это два самых больших и сильных района в городе. Находясь в разных его концах, как правило, они всегда были в мире. И там и там больше всего проживало русских, хотя в те времена это не имело особого значения в отношениях и о том кто по-национальности твой друг или враг – русский, казах, кореец, татарин, ингуш или ещё кто - даже не задумывались. Багур был непонятно кем..., не русским, но и не казахом, ...это уж точно! По крайней мере, внешне, на первый взгляд. Его мать была армянкой, а отец карело-фином. Но в паспорте, в графе национальность, у него  фигурировало однозначное - «русский».
   Он давно отслужил в армии, все его друзья женились и уже не появлялись на таких мероприятиях. Багур же продолжал вести неправильный образ жизни. Большой и сильный, с огромными чёрными глазами. Кучерявые мокрые волосы на большом вспотевшем широком лбу, усики и поросль на подбородке – весь его внешний вид был очень колоритным и убедительным.


   Голод, приложив руку к своей груди, сразу же, уважительно извинился. Но Багуру этого было мало. Он медленно, словно бык развернулся и ткнул своим здоровым кулаком в грудь Голода. Тут же Лякса двинул хуком в ухо Багура. Кто-то с той стороны ударил Ляксу. Словно цепная реакция в центре танцплощадки прокатилась череда коротких стычек и потасовок.

   Две стенки, на мгновенье замерли друг напротив друга, перед броском. Разъяренный свирепый Багур стоя в центре своей ватаги, хотел драки, он только размышлял, кого двинуть первым и посильнее, Голода или Ляксу? Или сразу обоих? Он отталкивал стоящих рядом соратников, чтобы те не мешали хорошо размахнуться.
 
   ...В момент этой паузы, прямо на пустой пятачок, разделявший обе армии, вдруг вынырнул Лёнька. У него был свой опыт ведения таких коллективных драк, но на младшем, школьном уровне. Хладнокровно проскользнув глазами по шеренге противника, он сразу определил, что самый опасный среди них это Багур, и он, несомненно, – лидер.
   Ленька, взглянув куда-то в сторону, положил корпус параллельно земле, и с разворота, словно при ударе с лёта по летящему мячу в футболе тут же, пробил ногой Багуру точно в пах. Багур камнем рухнул на цементный пол.


   ...Это было неожиданно для всех. Не только из-за непонятных действий и движений глаз. Никто из обеих сторон даже близко не рассматривал Лёньку как бойца. Этот школьник видимо что-то попутал, заблудился, и случайно оказался в этом месте и в это время. Кто его пустил сюда?! Да кто он вообще такой? Повисла недоуменная тишина. Музыканты прекратили играть.


   Лякса с Голодом рванулись вперед, и началась тотальная драка. Все вокруг заревело и закружилось. Девчонки завизжали. С чьей-то ноги, при ударе, соскочил тапочек, и, вращаясь, взлетел высоко вверх над побоищем, намного выше Ленькиных полетов, даже выше лампочек и проводов, выставляя всем напоказ всю неординарность хозяина пришедшего на публичные танцы в такой «хипповой» домашней обуви, а сейчас затерявшегося в этом месиве.

   Жилгородские пользуясь внезапным выигрышным началом боя, сразу смяли противника. Лёнька тоже прыгал среди всех в этой сутолоке и махал руками. С его комплекцией и «бараньим» весом, его постоянно сдвигали и теснили в сторону - то свои, то чужие. Не рассчитывая серьезно на его возможности и не видя в нем особой опасности. Он не мог ни в кого попасть, зато и ему не попадало.
   Бедный Багур корчился под ногами, на полу.

   Разлились пронзительные бесконечные трели милицейских свистков.
- Менты!
- ОКОДешники!
   ОКОД – Оперативный Комсомольский Отряд Дружинников, помощники милиции. Оказаться в их руках было даже страшнее, чем пострадать в самой потасовке. Они не церемонились! Этих беспредельщиков с комсомольскими значками, по-настоящему боялись, поэтому все, без дополнительных приглашений сразу рванули с площадки к тому самому карагачу. Но, подбежав в толпе к дереву, Лякса увидел, что за ним возле дырки в заборе уже стоит голубая милицейская машина – «воронок». Там принимали самых первых, и заталкивали в фургон без окон.

- Назад! Через забор! – расставив руки и тормозя позади себя, всю смешавшуюся толпу своих и чужих, скомандовал Лякса.
   Все ринулись в другую сторону, на опустевшем центре танцплощадки остался лежать Багур....

   Пацаны взлетали по трёхметровой ограде наверх, перемахивали через её острые штыри и гроздьями сыпались на дорожки, пугая тех, кто гулял там. Лёнька тоже прыгнул вместе со всеми. Впереди кто-то метнулся в темноту и зелень парка. Ориентируясь по выбеленным известью белым стволам карагачей, Лёнька устремился за ним.


   Ничего не было видно. По лицу хлестали ветки деревьев, неожиданно возникавшие из мрака. Вокруг спереди и сзади кто-то бежал. Слышался топот шагов, хруст веток и частое дыхание. Парк заполнился голосами,  криками погони, милицейскими свистками. Земля под ногами то куда-то уходила, то вспучивалась, цепляясь за колени. Канавки, дорожки, просто голая земля, изредка, налетали на кусты, бетонные урны и лавки с влюбленными парами, вспугивая их. Стремительно добежали до вала, по верху которого шёл центральный арык для полива деревьев. За арыком уже не было какой-то упорядоченной системы в посадке деревьев и не было асфальтированных дорожек. Вместо сравнительно стройного карагача здесь были преимущественно серебристая джидда с её колючками, узловатыми искривленными крученными порой стелящимися по земле стволами, составлявшими здесь некий сказочный танцующий лес  и непроходимые заросли тамарикса, называемые на местном русском диалекте – «джангыл» (ср. англ.  jungle – джунгли). Где-то впереди, в какой-то, может быть, сотне-другой метров должна уже была быть река Урал, делающая здесь плавный поворот, огибая Жилгородок и прикрывая его с тыла. Лидер, бежавший впереди, в светлой майке, громко крикнул:
- В теплицу! – и свернул налево.

   ...Теплицей называли огромный сад. В его центре была теплица и своя небольшая котельная для её обогрева.

    Они подбежали к забору теплицы пролезли в дыру и побежали, пригнувшись дальше, на свет - между рядами цветущих яблонь, вишен и абрикоса, под их ветками. Наконец достигли кирпичной насосной будки возле котельной. Возле неё на деревянном столбе, в патроне на проводе без каких либо защитных плафонов и рефлекторов горела большая электрическая лампочка, ватт на двести. Все рассыпались по парку, сюда добежали не больше 10 человек. Люди окликали друг друга, искали знакомых, рассказывали подробности. Здесь поначалу не имело особого значения, из какого ты района, - главное убежали от ментов! Но чужие, всё-таки, старались тут же уйти. На всякий случай. И это правильно.

   Из зарешеченного и заложенного кирпичом окна будки торчала прямая труба с краном. Кто-то крутанул кран, и на землю, вниз, полилась вода. Все шли на этот звук падающей и сверкающей в темноте струи воды. Пили, умывались, промывали раны, курили.

   Лёнька узнал Ляксу и тоже подошёл к крану. Напившись, Лякса повернулся, - он был в обычной белой майке, которая спереди была разорвана и окровавлена. Увидев Лёньку, он протянул ему руку, и представился:
- Лякса! А тебя как?
- Лёня!
- Чего, вот так Лёня и всё? Голод, ты, где взял этого подкидыша? – он громко, заразительно, рассмеялся на весь сад. В темноте поддержали его смех.
   Из-за угла будки вышел тяжело дышавший Голод:
- Бля, еле вырвался! Мусора хитрые, суки, за штаны у пояса вот здесь хватают, - он отодвинул в сторону Лёньку и присосался к трубе. На поясе его брюк торчали вверх, словно две антенны оторванные петли для ремня - шлевки.


   Из темноты вышел ещё один парень, в руках у него была темная «противотанковая» бутылка вина, он протянул её Ляксе:
- Бухать будешь?
   Лякса взял бутылку, прочитал вслух название на этикетке, - «Агдам», -  и спросил:
- Откуда? Ты чего в магазин бегал? Мы тут от ментов бегаем, а Бэха успевает до магазина - «сходить на дело»?
- Да, нет, всё законно, из старых запасов, – усмехнулся Бэха.
- Прямо с ней и бежал, да?
- Угу! Не оставлять же им? Вообще-то у меня их две было, в крайняк, думаю, отоварю бутылками по башке. Жаль, одну где-то потерял. Выскочила.
- А стакан есть? – спросил Лякса.
- Не баре. Ещё чего спроси! Пей с горла.
- Будешь? – Лякса откупорил бутылку и протянул Лёньке.
- Нет. Спасибо!
- А чего? Боишься? Мамка заругает?

   И снова кто-то невидимый громко рассмеялся в ночи.
- Не хочу просто, - ответил Лёнька.

- Бэха! – протянул руку Лёньке парень, принесший бутылку, он оценивающе разглядывал Леньку сверху вниз, – Ну ты его свалил с первого удара! …Вещь! Это было что-то! - Я такого давно не видел. Багура на земле! Кхе-кхе! Хотя бы и так. Теперь точно - держись мамкиной юбки, Багур - он мстительный, сука!


   ...Здесь были самые известные в Жилгородке парни. Они подходили, знакомились с Лёнькой, пожимали ему руку, как равному и с интересом рассматривали его.



   Постепенно народ разошёлся, Лёнька с Голодом сидели возле будки на камнях розового мангышлакского ракушеблока. Над их головами развивалось действо. То ли с Байконура, то ли с Капустина Яра, или, может, еще, откуда  стартовала ракета. Появившись от края ночного черного неба на фоне бесчисленных звезд, она беззвучно ползла, оставляя за собой расширяющийся хвост, достигла его трети и потом пошла по спирали. Затем произошёл какой-то сдвиг, видимо отделилась ступень, и она снова пошла, выписывать уже другую спираль. Постепенно эти кольца и спирали заполнили всё небо. Следы от ракеты становились всё шире и шире, приобретая яркий-яркий голубой цвет, и, наконец, сначала, самые ранние, а потом и все они стали, разлагаясь, окрашиваться во все цвета видимого спектра. Всё небо над ними было в кольцах, разводах и росчерках всех цветов радуги. От красного до фиолетового, со всеми промежуточными оттенками. От этого нельзя было оторвать глаз. Умопомрачительный, подавляющий волю и приковывающий к себе все сознание цвет без звука, в абсолютной тишине. Полный гипноз! Зрелище поражающее своими размерами и мощью.
 
   …Наверное, что-то подобное бывает при Северном сиянии??? Но это где-то далеко там, на Севере, судя по книгам и рассказам. Может даже – и неправда! А это вот оно! На всё южное небо!

- Завтра объявят, кто и куда полетел. Или не объявят. – Наконец сказал Ленька, он встал, подошёл к трубе, снова открыл кран и стал пить из неё воду.
- Да, конечно. Если только тот, кто полетел, достиг своей цели. …Лёнь, я тебя вот чего хочу спросить, - задумчиво произнёс Голод, - ты бритву свою всегда с собой таскаешь?

   Лёнька допил, закрыл за собой кран, подошёл к двери будки, возле неё на стене были выключатель и розетка. Двумя пальцами за кончик он достал бритву из прорези переднего кармана брюк. Сверкнуло раскрывающееся лезвие, и Лёнька отработанным движением рубанул им наотмашь по розетке, отсекая её верхушку наполовину. Отрезанная или даже отрубленная часть улетела в сторону в кусты.
- …Ну, ты даёшь! – только и смог сказать ошеломлённый Голод.



   Через неделю наступило лето, каникулы, а вместе с ними и купальный сезон. Место, где купался в реке Ленька, и вся его компания некоторые называли «пляжем дикарей», другие - «пляжем бичей». Обрывистый песчаный берег, намытый на наклонные плиты, которыми был укреплен почти весь берег на этой стороне Реки. Два шага вглубь и тебе уже по колено. Ещё два шага по пояс. И так далее. Здесь не только купались, но и рыбачили. На глубине ставили сети, полуаханы — сеть на осетра с шириной ячейки в пятнадцать растопыренных пальцев. Не умея плавать, делать тут было нечего. Здесь же этому и учились, прыгая в глубину и пытаясь доплыть до берега. Пятиклассник по местным понятиям уже должен уметь самостоятельно переплывать Урал. Это метров двести. Но это, конечно, если это действительно местный пятиклассник..., а не приехавший из аула в гости к бабушке. На этих это правило не распространялось.


   На этой окраине парка, подходившего к реке, химзавод построил профилакторий для своих работников. Четырёхэтажное силикатное кирпичное здание с балконами на всю длину. С него открывался прекрасный вид на спокойную реку с домиками, садами и огородами частного сектора на другой стороне. Тихое место. И почти сразу же с открытием в этом профилактории поселили итальянцев реконструирующих химзавод выпускавший пенопропилен. Их организованно привозили с работы на новеньком чистеньком автобусе ПАЗ. На лобовом стекле, которого, была табличка, с названием фирмы большими латинскими буквами — “MONTEDISON”. И так же увозили. Никаких контактов с аборигенами! Больше иностранцев в этом городе никогда не было. Город был закрыт для них.

   Здесь не делали подводных лодок и какого-то другого страшного оружия. Возможно, не делали…. Всего же мы не знаем? Но зато точно известно, что на территории области, центром которой и был этот город, всего в паре сотен километров от него, в глубокой тайне от всего мира, было несколько полигонов. На одном из них было произведено почти два десятка подземных ядерных взрывов, якобы в мирных целях.
   Что было на остальных? …Об этом даже сейчас не принято говорить вслух.

   И вот пошла молва, что в этом закрытом городе появились иностранцы! И не где-нибудь, а прямо под боком, в парке Жилгородка.


   В тот день утром Лёнька пошел на Урал купаться. На берегу в песке лежал толстый надувной черно-белый полосатый матрас с поднятой и закрепленной как у стула спинкой, судя по всему не нашего, не советского производства. Его прикрывал большой яркий зонт, воткнутый в песок, тоже явно не наш. А на матрасе полулежала молодая женщина. Женщина была необычайно, также не по-местному красива. С длинными волнистыми чёрными волосами, красивой грудью, в таком неотразимом купальнике, что стало ясно, - Это и есть они! Иностранцы! Невдалеке от неё стоял с удочкой поджарый мужчина среднего возраста с такого же типа волнистыми тёмными, но не чёрными длинными волосами по плечи. Он рыбачил. Удочка была по типу наших отечественных спиннингов, только катушка была закрытой и поперечной со странным рычажком. В это время на спиннинг здесь никогда не рыбачили! После нескольких забросов, он смотал её, что-то объясняя женщине на итальянском и бурно жестикулируя. Ну, что-то типа - не клюет!

 
- Ага! Клоун! На спиннинг, приходи осенью на жереха! – прокомментировал вполголоса вышедший к берегу Лёнька, и присел на бордюр возле невысокой витой черной чугунной ограды проходившей по верху плит.

   Мужик положил спиннинг и снял шорты. Лёнька прыснул от смеха. Плавки итальянца были узкими-узкими, до неприличия, по нашим советским понятиям. Подойдя к краю воды, он пощупал её ногой. Затем, развернувшись спиной к реке, сделал несколько шагов  к женщине, что-то тараторя по-своему, не доходя шага, он стремительно развернулся и помчался к воде — разбег, толчок двумя ногами и прямо от кромки воды, вытянув руки, прыгнул далеко вперёд головой почти параллельно воде. Шлёп! Лёнька вскочил. Это был впечатляющий полет! Как торпеда! Так здесь тоже не делал никто. Прыгали с самодельных подкидных досок, с понтонов, но вот так с берега? Вынырнув, он сделал несколько гребков, затем вылез на берег и повторил ещё раз, явно играя на публику в лице восхищенного Лёньки. Как так? Не отбить себе ничего и не зацепить дна?

   Эти красивые полеты над водой Лёньке понравились. Он разделся и тоже попробовал так прыгнуть. Итальянец, а это были именно они - итальянцы, стал жестами подсказывать, что нужно сильнее отталкиваться, энергичнее разбегаться, и всё получится. У Лёньки получалось.


   Наверху плит у ограды появился Герасим.
   Ещё одна местная знаменитость. Здоровый словно древнегреческий атлет, высокий, красивый, белокурый с прямым пробором – «домиком», парень. Герасим — это была его кличка. У него была собачка. Он был заикой. И фамилия какого-то его родственника была Герасимов. Так что всё вполне логично. Только кличка у него появилась не сразу....

   Дело было так. Как-то по набережной шла ватага ребят, они грубо тянули за собой щенка, привязав ему веревку к шее.

- За-а-ачем, щенка му-му..., му-му..., му-му..., м-м-мучаете? – остановил их Герасим и отобрал щенка.

   Так, а может даже совсем и по-другому, но однажды у него появилась и собака и кличка. Герасим относился к кличке спокойно. Постепенно она вытеснила его собственное имя, которое многие даже не знали. Единственно, ему не нравилось, когда шутя, спрашивали:
- Герасим, ты как свою собаку назвал? Му-му – наверное?


   ...Герасим, закрывшись ладонью от солнца, посмотрел по сторонам, постоял, и затем окликнул Лёньку:
- Ле-лёнька, по-посмот-три, я пе-е-ереберу!

   Лёнька побежал наверх на плиты и стал на «шухере».... На «стрёме». На «вассере». На «атасе». На посту.

   Герасим, сняв брюки и подобрав руками, подол рубахи, зашёл в стороне от пляжа по пояс в воду. Глядя на берег, стал не торопясь ходить там взад и вперед, - искать. Нашёл на дне кол с «береговой» веревкой, которой крепилась к берегу сеть - полуахан, и, подняв её ногой, чтобы не намочить рубашку, несколько раз дернул рукой, прислушиваясь, стараясь почувствовать, что там происходит. Потом поднялся наверх и принёс из кустов парка накачанную резиновую автомобильную камеру от грузовика, перетянутую поперек верёвкой, с фанерными лопатками для гребли и кусок железной трубы - «вырубалку». Знаками, показывая Лёньке, что в сети что-то есть.

   Усевшись на камеру, и перебирая руками верёвку, он поплыл вдоль верёвки к сети. Задача Лёньки была «пасти» весь берег и реку. В случае появления катеров или машин надо было дать сигнал, свистеть или крикнуть. Герасим дошёл до сети. Из глубины всплыли квадратные поплавки - «балберки» - кубики из жёсткого пенопласта, привязанные по верху сети через каждую сажень, снизу сети напротив них привязывались половинки обычного кирпича. Вместе они растягивали сеть в воде по вертикали.

   Приближаясь к поверхности, мелькнула в воде белым брюхом большая темно-серая рыба с белыми пунктирами «жучков» по спине. С высоты плит была хорошо видна голова осетра с большим унылым ртом и усиками торчащими вниз. Она была даже крупнее, чем голова самого Герасима. Рыба мощно вильнула хвостом, взрезая воду. Движения Герасима стали медленнее. Рыба могла выкатиться из сетки или вырваться из ячеек, и как наждаком оцарапать рыбака своими «жучками» - жесткими костяными бляшками с зазубринами на коже. Герасим осторожно ухватил её за жабры правой рукой. Так как он был левшой. Затем взял другой рукой «вырубалку» лежавшую у него на коленях. Широкий размах. И хрясь! Как треск два мощных удара. Рыба метнулась,  размахивая от боли туда-сюда хвостом, поднимая волну и погружая Герасима вместе с камерой в воду, и тут же успокоилась. Герасим распутал её до конца, продел через рот и жабры, кукан из бельёвой верёвки, привязанный к камере и, сбросив сеть в воду, погрёб лопатками к берегу. Когда он, шурша по бетону, потащил волоком рыбу наверх плит, то махнул Лёньке, который тут же побежал за ним.


   В кустах в парке лежала огромная рыбина.
- Бе-бе-белужо-онок! - сказал Герасим, - По-осмотри за-а ним, я сеть вы-ытащу! Он е-её всю с-с-смота-ал в-в-в к-куклу.

   Герасим ушёл. Рыба была просто огромной. Больше Лёньки. Он раскрыл её пасть. Рука может залезть! Попробовал. Залезла. Полностью. А нога? За этим занятием его и застал вернувшийся с мокрой, смотанной большим комком, сетью Герасим.

- Т-ты чего де-делаешь?
- Смотри, какая здоровая! Нога влезает по ляжку! …Герасим, а ты где сети берёшь?
- С-сам вяжу!
- Научи!
- К-капрон к-купи на ба-базаре! На-аучу.

- ...За-за-за-ашибись! - Ленька, не заметив, передразнил Герасима и оторопел.

   Герасим был спортивным парнем и занимался всю жизнь волейболом. Он очень быстро бегал. Был весьма нервным и имел репутацию фантастически сильного психа. Конфликт с ним ничего хорошего не мог принести.

- Извини Герасим, я случайно. Ты меня заразил!
   Герасим внимательно посмотрел на Лёньку:
- Ну-у, т-ты у-уходишь, или о-остаёшься?
- Сейчас пацаны придут, в лОвушки поиграем в воде.

   Герасим постоял, подумал, и затем спросил:
- Б-б-ба-абу в-видел?
- Ага!
- В-вот э-это чу-чувиха! По-о-олюби м-меня с-с-с ра-азбегу! И-итальянка!
- Да! Клёвая!
- П-пока! Я п-пошёл! Купишь к-капрон к-красный на-а ба-азаре п-приходи!

   Герасим взял на плечо камеру с воткнутыми под верёвку лопатками, взял за жабры белужонка и поволок его в глубь парка.


   Ленька вернулся на берег. Итальянцы, отчаянно жестикулируя, бурно объяснялись. Из профилактория на берег вышла женщина. Итальянец поднялся к ней.
- Юноша, Вы местный? - обратилась женщина к Лёньке.
- Да, а что?
- Синьор Антонио, просит принести ему червей для его удочки в обмен на что-нибудь, ...жвачку, например.
- …Че-черви? Д-для с-спиннинга? – Лёнькино удивление превысило всякие мыслимые пределы, –   Ну-у, ры-рыболов, ты даешь. Вот это разбег! –  Лёнька почесал затылок, –   Кто же на спиннинг черви берет? –  но объяснять что-либо было бы уже не в его пользу, –  Ладно-ладно, хорошо накопаю, будь, по-вашему! Через полчаса, нет через час, договорились?
- Хорошо! К администратору подойдёте.


   Это было фантастически выгодное предложение, жвачку в магазине не продавали, это был священный символ умирающего капитализма и канадского хоккея разбитого в пух и прах советскими любителями! Лёнька решил ничего не откладывать. Быстро одевшись, он, махнув Антонио, побежал. В ответ ему помахали и мужик, и его красивая подруга.
   …В том что Ленька принял за спиннинг современную западную удочку не было ничего удивительного. Мы многое чего тогда не знали.


   Червей капали в огородах, и в парке. Ленька, найдя по пути консервную банку,  прибежал в свой огород. Накопал червей. И с банкой полной червей, которая в этот момент разом приобрела для него необычайно высокую цену, побежал обратно на набережную к профилакторию.

   Там уже вовсю купались его друзья.
- Ты где был, - спросил его, здороваясь, Тлек.
- Дело есть. Итальянцы здесь были, ушли уже?
   Лёнька пошёл к входу в профилакторий.
- Ты куда? – остановила его бдительная уборщица с ведром.
- Мне нужен Антонио.
- Тебе??? ...Антонио?
- Мы договаривались.
- Ну, подожди на улице, - уборщица пронзительно смотрела на него, стараясь запомнить.

   Лёнька вернулся к берегу и сел на чугунный забор, огораживающий набережную перед плитами. На балкон профилактория вышел голый по пояс, с чёрной волосатой грудью Антонио, с полотенцем через плечо, что-то крикнул и махнул рукой Лёньке.

 - Ни фи-ига себе, знакомые у тебя! – удивился Тлек, заметив это, - Это ж иностранцы!
- Сейчас червей будем продавать за валюту!
- Да ну?!

   Антонио  вышел на набережную в джинсах, интересной джинсовой рубашке с коротким рукавом и деревянных туфлях сабо. От него пахло тонким приятным запахом импортного одеколона и ещё непонятно чем. Казалось, он весь сиял, благоухал и источал невидимые флюиды.

   …Было ли тогда в русском языке слово дезодорант? Может, уже и было. В лексиконе наших героев его точно не было.

   Лёнька показал банку, отогнул железную крышку с острыми краями, поворочал пальцем землю в банке, показывая плотный клубок сплетённых шевелящихся толстых, словно вены, влажных дождевых червей. Антонио внимательно смотрел, поддакивая по-своему. Затем развернул полиэтиленовый мешочек и Лёнька, предварительно прикрыв крышкой червей, положил туда банку.
   Улыбаясь, Антонио достал из одного кармана рубашки упаковку жевательной резинки «Brooklin» и протянул Лёньке. Потом из другого несколько конфет и тоже отдал ему.

 - А курить есть? – спросил его нагло, показывая двумя пальцами, как будто он курит, Тлек стоявший всё это время рядом.

   Антонио удивлённо промычал и достал из заднего кармана джинсов золотистую пачку «Marlboro» и открыл её. В ней было всего несколько штук.
- О-о, Марлборо! О-о-о, кинг сайз, десять сантиметров! – Тлек застонал, протянул руки и, обхватив двумя ладонями пачку забрал её всю.
   Антонио отпрянул.
- Ich bin коллекционер! Да там всего три штуки! Не жмоться! Как это по-английски? – Тлек обратился к Лёньке.
- А я откуда знаю? У меня немецкий! Ты же у нас англичанин!
- А, ну да, конечно! I am коликционирен! …Слышь, да, похоже, он вообще по-английски не рубит!
- Надо думать! Он же итальянец!

   Итальянец, улыбаясь, все время кивал головой. Лёнька протянул руку, показывая, что сделка состоялась и он доволен. Итальянец посмотрел на его, не совсем чистую, руку, но потом всё же пожал её. Тут же вмешался Тлек, пожимая ему руку, он пытался объяснить, что собирает пустые пачки из-под сигарет, но не откажется и от полных. Итальянец кивал, улыбался, что-то говорил и показывал на часы.
- На нас уже весь берег смотрит, - сквозь зубы процедил Лёнька, - завязывай, видишь ему пора! Как бы нам по шапке не досталось за этот обмен! Погранзастава не спит! Смотри, как уборщица нас пожирает глазами, пойдём уже!
- Ciao!
- Чао, чао!


- Слушай, а чего ты пачку-то хапнул, черви же мои? – спросил Лёнька друга, когда Антонио ушёл.
- Так он тебе жвачку дал! И если бы я не спросил ты и не догадался бы.
- Не знаю ничего, гони пачку!
- У тебя уже есть такая, перебьёшься! Давай лучше покурим по одной. Или нет, давай пока одну на двоих!

   Они присели на бордюр, закурили, рассматривая добычу. Дым от сигареты был приятным. Жвачка пахла мятой. Конфеты были в красивой обёртке, на ней словно цветные фотографии – картины в золотых рамах. Изображение чёткое, видны все мелкие детали. У нас таких этикеток не делали. Ленька поделился конфетами. Обмен был очень удачным, но в будущем хотелось бы нечто большего.


   В жилгородском парке было две футбольных поляны с воротами. Которые называли малое и большое «кузнецовские» поля. Наверное, по фамилии того, кто их сделал. Через несколько недель Лёнька с Тлеком возвращались после игры в футбол, на свой дикий пляж, чтобы ополоснуться. Издали, сквозь деревья, заметили, что возле помойки профилактория кто-то есть. За профилакторием в парке была забетонированная площадка, и на ней стояли два мусорных контейнера. В них, палками ковырялись два подростка.

   …Чтобы нормальный человек рылся в помойке? Да вообще чтобы человек рылся в помойке? Это - невиданно! Ещё двое здесь же на площадке рассматривали на земле добычу из мусорного бачка.

   Подойдя осторожно между деревьев, Лёнька выскочил, схватил стоящего у контейнера за ноги и  закинул его внутрь бака. Кувыркнувшись в мусоре тот, появился из бака и тут же получил оплеуху от Тлека.
- Ну-ка, быстро достань-ка мне вон то! - сказал практичный Тлек, брезгливо осматривая свою ладонь. Он искоса заглядывал в бак, указывая пальцем на что-то блестящее и яркое. Пальцами другой руки он зажимал себе нос.
   Парень попытался что-то возразить, но тут же получил вторую, более тяжёлую пощечину и его повело. Рука у Тлека была тяжелой. Попавший в западню стал делать то, что ему говорили. Лёнька пошёл осматривать находки других членов этой команды.

   Иллюстрированные журналы, по сравнению с которыми, самый красивый из отечественных — «Советский Союз», -  был ничто. Цветные фотографии автомобилей. Полуобнаженные женщины с бриллиантами и в шубах. Реклама сигарет и спиртного. Толстые многостраничные итальянские газеты с эротикой на последних страницах.

- Слушай что это такое? – подошедший Тлек держал в одной руке чёрную маленькую штучку, ещё невиданную никогда ранее кассету для бритья. А в другой руке у него был баллончик, при нажатии на клапан из него с шипением медленно выползала белая пена.

- Видишь, внутри две половинки лезвия. Наверное, они бреются этим. Закрепляют в каком-то приспособлении и бреются. Сразу два лезвия! А пена в баллоне? С ума сойти! Вот тебе и загнивающий капитализм!

   Находки по-настоящему удивляли и обескураживали. Журналы решили пока спрятать в кустах. Любителей рыться в помойке, разогнали пинками, объяснив, что своими действиями они позорят Великую страну социализма. Прочитали им небольшую лекцию. О том, что иностранцы могут сфотографировать и растрезвонить на весь мир об их безнравственном и недостойном поведении. Запугав тем, что ...на сегодня они свободны, если же это повторится, то ими займутся соответствующие органы!


   Но на набережной перед профилакторием Лёньку и Тлека ожидало ещё более удивительное зрелище. Там стояло несколько ребят разных возрастов. Почти выстроившись в шеренгу. У каждого в руках была ...баночка с червями. Они ждали автобуса с итальянцами!

   Банки с червями пришлось выбросить подальше в реку. Это была их территория, на которой был только один единственный рыболов-любитель из-за рубежа. Бизнес с гостями для посторонних был здесь запрещён. Но это место теперь манило многих со всего города.


   Мир изменился!
   Каждый день пребывания иностранцев приносил что-то новое и всегда неожиданное, на этот сонный берег. Гуляя по парку поздним вечером, друзья обратили внимание на высоко расположенные светящиеся окна первого этажа профилактория. За решеткой и стеклами, в неоновом дневном свете были видны помещения отделанные белым кафелем и головы ходящих там людей.

- Что там может быть?
- Не знаю. Может душевые? Давай посмотрим!

   Осторожно подкравшись сбоку здания, к окнам, поднялись на выступ в стене и, ухватившись за металлические отливы, заглянули в окно.

   Внутри стояли ванные для лечебных процедур. У каждой ванной своя раздевалка, душевая, и перегородка, отгораживающая одного пациента от другого. На подоконниках были комнатные растения в горшках, и не было никаких занавесей. Занятой оказалась только одна ванна и в ней лежала итальянская подруга Антонио....

   С печалью в глазах она смотрела на цветы и тёмное зарешеченное окно. Почти сразу же она заметила их. Её реакция застала врасплох. Она стала громко напевать красивую оперную арию на своём языке и медленно поднимать и вытягивать вверх блестящую от воды с хлопьями пены руку. Омывая, гладила её другой рукой. Затем другую руку. Потом она так же медленно стала попеременно поднимать ноги, и так же проводя по ним ладонями. Из воды показалась грудь с тёмными кругляшками сосков. Ладонями, выскользнувшими из-под грудей, она словно  пыталась отправить по воздуху к окнам это своё богатство. Блеснул плоский живот с темным холмиком. Перевернувшись, она показала спину, талию, ягодицы. Всё время, оглядываясь и смотря на окна и зрителей в них. Это был настоящий стриптиз!

   Несовершеннолетние зрители, поняв, что их, не только не прогоняют, а даже позируют им, раскрыв рты, смотрели на всё это широко раскрытыми глазами, тянули со всей силы шеи над растениями на подоконнике, совсем не скрываясь и боясь только одного - пропустить какую-либо важную деталь представления. Изъянов в ней, по их общему мнению, не было!

   Когда процедура подошла к концу, она медленно вылезла из ванны. Не сразу, с ленцой, собираясь и каждый раз передумывая. Затем вытерлась на глазах у них полотенцем, нагибаясь вперёд и доставая руками не сгибая ног пола и ступней, показывая всю гибкость своего молодого прекрасного тела, и стала нагишом ходить по всему помещению.

   Из одного окна всё помещение, где находилось несколько таких ванных комнат, не просматривалось. Мальчишкам пришлось спрыгивать и перебегать, вслед за ней, от одного окна к другому, боясь опоздать. Их головы мелькали то в одном окне, то в другом, среди традесканций, кактусов, алоэ и фикусов. Все движения итальянки были плавными, она почти танцевала. И к тому же ещё и пела! Арию из оперы. Акустика как в любой ванной комнате была исключительной. Когда она, так же плавно оделась, и, отпустив в их сторону прощальный воздушный поцелуй, вышла, парни были уже все в мыле и от возбуждения, и от беготни. Они были просто вымотаны. Напрасно они ждали какого-то продолжения представления. Больше в этот день никого не было.


   На следующий день как стемнело, вся компания была уже в сборе. Все были в курсе! В процедурных оказалось две пациентки. Одна лежала в черной лечебной грязи, измазав этой грязью даже лицо и волосы на голове. А вторая, толстая русская тетка, заметив их, сразу же закричала матом, и что-то швырнула в окно. Пришлось бежать!
   Недели две ходили сюда как на дежурство. С разным успехом. Но итальянки больше не было. А всё остальное было уже совсем не то! Не так интересно! Поэтому рассказу Леньки и Тлека почти уже не верили.


   ...В очередной раз в темноте группа подростков, облепив ярко освещенные окна, заглядывала в них, комментируя вслух, друг другу всё что видят, давая свою субъективную оценку.

   Лёнька, который смотрел в окно с самого края, случайно повернувшись, увидел странную картину. Парень из их компании бежал внизу от окна к окну, пригнувшись. За ним так же пригнувшись, почему-то на носочках, вытянув вперёд руку, и пытаясь ухватить его за  шиворот, бежал какой-то мужик. Лёнька узнал его. За глаза все вокруг профилактория называли его «комитетчиком». Лёнька так бы и наблюдал за ними, когда до него внезапно дошло!

- Атас! – крикнул он, и неудачно спрыгнул с окна как раз в тот момент, когда эти двое пробегали рядом.
   В результате Лёнька оказался между «своим чуваком» и «комитетчиком»...

   По отработанной многими погонями схеме все рванули сначала в парк, а там –
 врассыпную.

   Мужик переключился на него. Какое-то время они бежали молча. Его рука всё не могла ухватиться за Лёнькину спину. Лёнька стал отрываться.
- Стой, стой!
  Затем «комитетчик» вынул свисток и начал свистеть. Бежать со свистком было неудобно, к тому же, глубже в парке, свет от окон профилактория уже не падал под ноги, и было темно. У мужика появился в руках фонарик. Лёнька бежал в луче света, помогавшем ему видеть канавки для полива, деревья и другие препятствия. Постепенно дистанция между ними увеличивалась. Лёнька стал резко вилять и ушёл в сторону. Сделав круг вокруг башни, зигзагами через дворы добежал до своего огорода.

   Там в углу под деревом упал на землю. И смотрел с безостановочно вздымающейся грудью, задыхаясь, вверх в темноту, туда, где шумели ветви этого старого карагача, прикрывшего в эту минуту от страшного позора. Дыхание никак не могло успокоиться, сердце, казалось, вот-вот выскочит из горла. Не хотелось даже представлять, что было бы, если бы он попался.
   ...И ещё было интересно, сколько может, вот так на пределе, бежать человек, не задумываясь о том, как сэкономить силы или о какой другой стратегии и тактике. А в пересохшем горле чувствовался вкус крови.



   …Все вокруг рыбачили. На сети. Летом шел осетр.

   Ленька съездил на базар и купил красный капрон. Герасим дал ему основные азы, ввел в курс, и помог обзавестись инструментом. И теперь уже Лёнька самостоятельно сидел дома и, привязав начало сети к батарее, кропотливо колдовал челноком, выпиленным из фанерки с намотанным на нем капроном, поддевая капроновые нити и затягивая ячейку за ячейкой на прямоугольнике из  оргалита, играющего роль шаблона. Работа очень нудная. Даже, несмотря на то, что размеры ячейки полуахана – сети на осетра, были крупными. ...Сеть на белугу называется ахан, и там ячеи делались ещё крупнее. Иногда он возвращался, распутывая уже связанные неправильно ячеи, и начинал все заново.

   А вокруг все уже рыбачили!
   Таскали домой и на продажу рыбу делали балыки, осетровую икру, которая конечно хуже севрюжьей и даже из-за большого количества оранжевого жира иногда  вовсе не пробивается, сквозь «грохотку» - сеточку для чистки икры от ястыков. Но всё же. Все были при деле. И все рыбачили!


   …В жизни иногда случаются одинаковые моменты. И часто мы даже не замечаем эти повторы. И это не только психологические ощущения называемые дежавю. И совсем не обязательно, чтоб история повторялась сначала в виде трагедии, а потом в виде фарса. Может просто… человек решает сходную проблему уже испытанным и проверенным способом….


   Тлек нашел на берегу большой ком спутанной сети.
   В нем была проволока, ветки деревьев, арматура, петли, обрывки удочек с крючками. Несколько дней ушло на то чтобы распутать все это. В результате получилась неширокая сеть из белого, толстого одинарного капрона, с частично рваными ячеями. Больше похожая на волейбольную сетку. Длина её была чуть менее четырех саженей. Рыбаки всегда мерили сети саженями – распахнутыми руками. Четыре сажени для полуахана это маловато.

  Но это - начало!


   Снова Ленька с Тлеком, в который раз сделали круг по берегу полуострова Жилгородок. В результате набрали обрывки самых разных сетей и по типу и по цвету капрона. Все это разложили на земле за сараями. Лёнька вынес свой челнок с капроном, и работа закипела.

   За этим занятием их застал Герасим. Он с улыбкой осматривал их находки. Щупал лежащие на земле сети, определял узлы, интересовался вязкой. Герасим был дока, заядлый браконьер и настоящий рыбак.

   Герасим стал давать дельные советы и помогать. Как только стемнело, Ленька и Тлек прошлись по чужим дворам. И нарезали со столбов забытых хозяевами бельевых веревок, которые нужны для подбор – утягивающих сеть наподобие мешка, береговой веревке – привязывающей сеть к берегу, и балластовой – идущей от дальнего конца сети к балласту в глубине, удерживающему сеть перпендикулярно берегу.


  И вот она их первая сеть! Покрытая как заплатами, кусками сетей разного цвета, типа и размера. Заходящими друг на друга. Привязанными друг к другу неровными треугольными ячеями. С чужими бельевыми веревками на подборах, вместо толстых капроновых шнуров. По верхней подборе меньше чем через сажень, на коротких поводках привязаны балберки – кубики пенопласта найденного там же на реке. По нижней подборе, напротив балберок и привязанные к ним стяжками половинки кирпича, перевязанные крест-накрест капроном. Вот она самая настоящая сеть! Со всеми элементами взрослой браконьерской жизни! Только гораздо меньше. И вид аляповатый. И длина утянутой посаженной сети всего восемь саженей, при ширине в одну. Ну и что! Зато все уже по-взрослому. И можно уже ставить!


   Сеть аккуратно уложили на фанерный лоток. С одной стороны камни вплотную друг к другу, с другой балберки. Между ними сеть. Чтобы не спуталась. Почти с такой же тщательностью как укладывают парашют. Она должна сама соскальзывать вслед за кирпичами и балберками. Не цепляясь. Сеть укладывал Герасим. Кто ж ещё!?

- З-завтра. В-в-в п-пять у-утра. …Н-нет, в че-четыре! …Н-нет в п-пять ми-инут п-п-полпятого!
- В пять минут полпятого? – переспросил удивленный Тлек.
- А-ага! - подтвердил Герасим.


   С утра Герасим собирался ставить свою сетку. И у него была камера. Где-то в пять при полной амуниции ребята были уже в парке у берега. Было серое утро. Солнце еще не взошло. С берега, с разведки вернулся Герасим. Он был босиком в плавках и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, полы которой были завязаны узлом на животе. Вместе с ним их было трое....

   - К-к-короче..., о-о-один идет т-т-т-уда, к-к-к фа-а-анарю! – сказал Герасим, показывая ладонью в сторону профилактория вниз по течению, - Д-д-другой т-т-т-уда! – и он показал в противоположную сторону вверх по течению, - А-а-а о-один з-з-здесь остается, на-а шу-шухере!

   Ленька с Тлеком пригнули вниз головы, стараясь сдержать смех и не прыснуть вслух.

- Герасим, ...а кто завозить-то будет? – поймав паузу, между приступами смеха спросил Тлек.

- Не с-с-ссыте пацаны! Я сам завезу! – четко ответил Герасим.

   Он поднял с земли свой лоток с уложенной на нем сеткой перед собой, на согнутые руки, как поднос и пошел к берегу. За ним следом, не смотря на все его распоряжения, пошли Тлек с колом в руках, и Ленька с накачанной автомобильной камерой. ...Они все были нужны там на берегу. Мальчишки смотрели в разные стороны указанные Герасимом и старались не встречаться взглядом, только для того чтобы не рассмеяться вслух.

   …О Герасиме на берегу ходили легенды….


   Место, которое досталось для сети Леньки и Тлека, было не самым рыбным. Все козырные места были заняты. Если хозяин сети вытащил её то с его разрешения, пока место пустует, можно было поставить на это место. Пацанам оставался выбор или ставить на камнях, где цепляет. Или здесь за профилакторием ближе к пляжу на песке. Выбрали песок....

   Тлек стоял по пояс в воде, с веревкой тянущейся за лотком. Ленька греб лопатками к середине реки, сидя на камере. На ногах и животе у него лежал лоток. Как только береговая натянулась, засунув лопатки под лоток, он подхватил в одну руку кирпич в другую балберку и, разведя руки в стороны, бросил их в воду. За ними следом стала соскальзывать сеть. Ленька греб лопатками дальше.

   Вот уже девять плавающих по воде балберок вытянулись в линию. Лёнька греб со всей силы. Балластовая была уже зажата у него в зубах.
  - Натягивай! – крикнул Тлек, - Ещё! Бросай!

   Лёнька выпустил из зубов веревку. Ещё несколько гребков. Из последних сил. Как можно мощнее! Лёнька убрал в сторону, на воду пустой лоток. Приподнял огромный камень, балласт, который лежал под ним на его животе, и к которому привязана балластовая веревка и бросил его в другую сторону в воду. Балберки ещё немного продержались на плаву и медленно ушли под воду. Ленька подхватил обратно с воды плавающий лоток и что есть сил стал грести к берегу. Быстрее! Пока нет агентОвских катеров на горизонте. Тлек воткнул кол с привязанной балластовой, по пояс в воде в дно.


   Целый день переживали за сетку, но принципиально к ней не подходили.
   На следующий день рано утром Герасим вытащил из своей сети огромного осетра. Пацаны помогали и с нетерпением ждали, пока освободится камера. Несколько раз они подходили и дергали свою береговую. Им казалось, что там определенно что-то есть. Наконец дошла их очередь.

   На берегу, на чугунном заборчике поверх наклонных плит сидел Герасим и ещё пара авторитетных жилгородских мужиков, браконьеров. Они улыбались. Но в их улыбках не было надменности и мнимого превосходства. Они относились ко всему происходящему абсолютно серьезно и искренне.

   Перед Лёнькой стояла дилемма как перебирать. Лежа на животе или сидя в камере. Мужики посоветовали сидя и повыше поднимать подбору, чтоб они видели, что там происходит. Ленька так и сделал. Но когда он, сидя на камере и перебирая береговую, дошел до треноги, «усов» расходящихся к верхней и нижней подборе, то обнаружил что, они сплетены вместе в одну веревку, а дальше сеть была смотана в один большой клубок, «куклу». И в нем было что-то живое. Но не осетровое.

   - Режь балластовую! - крикнули мужики, сразу поняв, в чем дело.

   Ножа с собой не было. Ленька предложил поднять балласт и вытянуть сеть с берега. Но мужики отсоветовали, сказав, что рыба может выскользнуть. Пришлось, вернулся к Тлеку за ножом.

- Что там? - спросил Тлек.
- Кажись сазан. Огромный!

   Потом опять дошел до «куклы». И все сделал правильно. Нашел голову рыбы. Взяв за жабры, двинул ей пару раз по голове «вырубалкой». Продел, на всякий случай ей через рот и жабры кукан, привязанный к камере. Затем нашел балластовую, поднял её и экономно отрезал у самого балласта.


   Сазан был большим и икряным. Чуть меньше Лёнькиного роста. Конечно это меньше чем осетр у Герасима, но это совсем другая рыба!

  - А-а-а я-я-я бы и-икру себе в-взял бы, – осторожно напрашивался на комиссионное вознаграждение Герасим.
 - Да мы и сами сазанью икру любим! – откровенно и простодушно «отрубил хвосты» Тлек.
 - Нет...! – думал про себя Герасим, – Нет у этих сопляков ни совести, ни чувства хоть какой-то элементарной благодарности за помощь! – но вслух лишь с сожалением констатировал, – Н-н-надо бы с-сетку на-а-а ча-астика п-поставить. В-в-в-всё - л-лень. Л-лень-матушка – в-вперед м-меня ро-одилась...! Сначала – я, потом – лень...!

  А сеть, опять в виде бесформенного клубка закинули на крышу сарая сохнуть. Рыбу и икру поделили честно, но на двоих...


   На следующий день Герасим не нашел своей сети. Только короткий обрезок береговой веревки привязанной к колу. Сеть исчезла ночью. Весь предыдущий день вдоль берега «бородили» «агентА» - Рыбводнадзор. Они спускали с катера кошку, якорек, или как его называют местные – «обрАжку» на длинном пеньковом канате и избороздили все дно вдоль берега. Кому-то не повезло.

   Герасим страшно ругался. Он не видел, чтобы «агентА» вытащили его сеть! Делать нечего, у него была наготове другая сеть, надо только насадить её на подборы.


   Ещё через пару дней, когда все купались, «агентА» «бородили» противоположный берег и, выдрав там все сети, причалили к нашему берегу и стали подавать какие-то сигналы. Герасим подошел к ним, поднялся на катер, и они ему показали все только что выдранные сети. Затем Герасим вернулся, и страшно волнуясь, попросил червонец. Червонца ни у кого не было. Он показал поднятую пальцами вверх открытую ладонь «агентАм», что означало – Сейчас! И побежал домой.

  Герасим очень быстро бегал. У него был широкий и размашистый шаг. Так скорее бегают стайеры. Но он одинаково бегал и на короткие и на длинные дистанции. Одинаково быстро. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что быстрее его в Жилгородке не было бегуна. Но он, как уже было замечено, всем видам спорта предпочитал волейбол.

- О-о-от эт друзья у Герасима, …средь агентОв! – сказал задумчиво Тлек, прищурившись, глядя вслед, стремительно удаляющемуся Герасиму.

   Но это ни о чем не говорило. Просто Тлек не знал, что «агентА» всегда так делали.

  «АгентА» продали выбранную Герасимом ещё влажную сеть. Когда они уехали, Герасим грязно ругался, орал и грозил противоположному берегу кулаком. Обещая выдрать им все их сети и удочки и грозя всевозможными карами.

 - К-к-карлуша, я т-т-те-ебе по-окажу! К-крыса! – кричал он.

   Конечно, так далеко на той стороне его никто не слышал. Когда он чуть успокоился, и стало не так страшно его спрашивать, Лёнька поинтересовался, чего он так волнуется. Герасим ответил, что это его сеть, которую он сам лично вязал. Та самая! И он стал показывать некоторые особенности её вязки, которые уже понимал Лёнька.

   - Вот козлы! – осознав всё, согласились с ним и Лёнька, и Тлек.
   - Д-да! – Герасим, молча, осматривал сеть, затем вдруг резко оглянулся и замер, глядя на фонарь дневного освещения, стоящий у профилактория.
   Был жаркий, солнечный, безоблачный день, но фонарь был включен! Он мерцал и иногда вдруг вспыхивал белым светом.
   - Фо-фонарь… ми-мигает…, ба-барахлит…! И-и-и д-днём и-и-и н-но-очью! То п-потухнет, т-то погаснет….
   Тлек поперхнулся и закашлялся.



   …Карлушей называли парня с той стороны. Карлика. Казаха. Заядлого рыбака. Его рост был «метр с кепкой» как говорил Герасим. Зимой, когда на реке стоял лед, он часто ходил на эту сторону на танцы и общался с жилгородскими пацанами.

   Основным их развлечением был следующий сценарий.
   Когда танцы заканчивались, Карлуша выходил на центральную Жилгородскую улицу – проспект Мухтара Ауэзова, по которой толпа «валила» с танцев. Натягивал поглубже шапку-ушанку. Опускал её оторванный козырек, так чтобы совсем не было видно лица, прятал кисти рук в рукава, и, наклонив низко голову, начинал реветь. Тонким детским голоском. Обязательно находились какие-нибудь отзывчивые девицы, которые вызывались помочь, и выяснить, что же случилось. После долгих стеснений «ребенок», чуть успокоившись, признавался:
- Писать хочу!
- Ну, так что же! – его отводили к дереву, - Ну, давай…!

  Но Карлуша вновь начинал реветь.
- Не могу-у-у! У меня руки замерзли-и а-а-а-а-а-а!

   Тогда оставалось лишь дождаться кто из отзывчивых, готовых помочь, самая-самая! И когда такая находилась…. И когда она помогала расстегнуть «ребенку» ширинку…. Выпростать. И вдруг обнаруживала там что-то совсем недетское! То реакция жертвы была каждый раз разная. Ступор. Либо взвизгивание и бегство. Но каждый раз это сопровождалось взрывом хохота большой толпы зрителей до этого тихо притаившихся в тени под деревьями, совсем неподалеку, и наблюдавших за всем этим.


   ..Герасим почему-то решил, что это дело рук Карлуши и объявил его врагом номер один и собрался мстить.


   Когда сеть высушили и починили, место которые мальчишки целые сутки считали своим, оказалось  занятым. Сазан был очень красивым!
   Оставались камни. Где цепляет. Так не хотелось, но выбора не было. Но место то считалось рыбное, там была яма, в которой рыба зимует. Недалеко от тех камней уже ставили как-то новую сеть. И с первого раза был зацеп. Поднять так и не смогли. Затем сеть всплыла. Сама. В ней был мертвый и уже разлагающийся сом. Такой большой, что голова его была размером с таз. Хозяин даже не стал забирать сеть. Её вынесло на берег. Герасим ходил смотреть останки сома. Держа средний и большой пальцы своей левой руки чуть-чуть разомкнутыми. Наподобие буквы «с» он тряс рукой и поражался:
- У-у-у не-его о-один по-позвончник то-олще, чем у-у-у ме-е-е-еня ч-член!

   Сеть наконец-то поставили. Но перебрать её на следующий день не удалось. Так как началось «время утопленников»….


   Днем, когда все купались, на их дикий пляж пришел какой-то неместный мужик. Он быстро разделся в той стороне, где плиты, камни и где был выловлен гигантский сом. Никого, не спрашивая, разбежавшись, прыгнул головой в воду прямо с краю плит. Никто не успел даже ахнуть. Все повылазили из воды. И когда через полчаса он не всплыл, сказали в профилактории о том, что утонул человек, и что надо бы сообщить куда следует. Лезть за ним на эти камни никто не решился.

   Приехали менты. Покрутились, поспрашивали и уехали.
   Затем приплыли агентА и стали бородить.

   …Как ругался Герасим! Он только что поставил новую сеть неподалеку, на своем месте!
- И-и-идиот! Не-не-не зна-ая б-броду – не-не-нехрен купаться!

   Но Герасим в этот раз поставил сеть по-хитрому! На два балласта. Вдоль реки. Почти по центру. И ловил её каждый раз «ображкой» идя поперек реки. И агентА ищущие утопленника её не нашли!

   Потом приплыл белый осводовский катер с легким водолазом. Черный аквалангист долго искал в мутной воде и, наконец, вытащил на берег синий труп с торчащей в голове арматурой с куском бетона!

   Это был шок для дикого пляжа и для всего берега.



   Наконец вроде все успокоилось и через день всё же пришли перебирать, но на берегу ждала ещё одна новость. Браконьеры, рыбачившие чуть выше, у городского санатория рассказали о том, что у них, «какая-то баба нырнула, запуталась в сети и утонула».  «Теперь менты копают, чья это сеть». Может они, и перепутали события...

   Когда Ленька поплыл перебирать сеть, то оказался зацеп. То чего они и боялись! Вместе с Тлеком они вдвоем тянули береговую веревку с камеры. Камера тонула. Они вместе с ней уходили полностью под воду, но сеть не шла. А вдруг там тоже утопленник?

   Выпросив у Герасима камеру, почти полдня они крутились по очереди в воде, под видом отдыхающих и наслаждающихся водными процедурами, пытаясь хотя бы дойти до сети, но все тщетно. «ОбрАжкой» попытались зацепить дальний конец сети. Зацепили. Но сеть ли это? Там на дне как будто болтались небольшие плиты, которыми укрепляли дно над проходившим по дну реки в этом месте трубопроводом.

   Настроение опять было никакое. Вынужденные процедуры уже в конец измотали. Оставалось отрезать береговую веревку и забыть о сети. В какой-то момент, когда они тащили сеть, Тлек вдруг почувствовал, что что-то внизу оторвалось и сеть будто бы чуть пошла. В воду снова полез Ленька. Он стал тянуть веревку сидя в камере. Действительно что-то пошло. Медленно. С огромным напряжением. Большая камера от грузовика была полностью под водой. Только Ленька, торчащий по пояс в воде, натянутые вибрирующие веревки и дрожащие согнутые руки.

   …И вдруг, ногой он почувствовал касание.  Нежное, мягкое, гладкое и прохладное.

   Ленька бросил все и поплыл к берегу. Камера, вращаясь, самостоятельно поплыла по течению. Ленька, дрожа от холода, изнеможения и испуга, вылез на камни.

 - Что там? - спросил Тлек.
- …Не знаю. …Это не рыба! Утопленник. Наверное, женщина. Грудь….
- Режем нахрен береговую и уходим!
- Так нельзя! Мы тут рисуемся уже с утра! Если что, - мы приехали! Надо отрезать её от балласта и от берега, и пусть себе плывет дальше. …Как она здесь оказалась?
- Да, как? – Тлек ладонью указал вверх к санаторию, - Там утонула, сюда принесло!

   Тлек побежал за камерой, поплыл и достал её. Договорились так. Ленька, со своим сложенным «Золингеном» в зубах, как более сильный, и менее …брезгливый снова с камеры тянет сеть. Как только вытянет, режет сеть за утопленником. Тлек, своим черным выкидным ножом отрезает береговую. Затем они вместе пытаются завести его подальше к центру реки. По их убеждениям утопленник всплывает на поверхность лишь на третий день. И для этого нужен резкий звук, например выстрел из пушки, хлопок, удар по воде. От этого что-то внутри него лопается и он всплывает. ...Поэтому лучше не болтать!


   …Дыша носом, сопя, Лёнька тянул верёвку сантиметр за сантиметром. Сеть была уже близко. Нечто мягкое холодное и нежное медленно скользило по его ноге вверх. Вот уже в речной мути смутно видна белая нежная с синевой кожа, чего-то округлого. …Размер на седьмой-восьмой. Оно приближалось. По краям этого объекта видны уже появившиеся пятна…. Трупные пятна!!! Но соска не видно! Где сосок!

   …Наверное, так может исковеркаться неокрепшая юношеская натура, психика на всю жизнь….

   Это уже почти приближается к самой поверхности воды и резко всплывает. Лицо Тлека искажается в гримасе отвращения, он издает соответствующий звук и стоя в воде подпрыгивает.
   И тут Лёнька понимает, что это  живот большого сома. Он белый и нежный с темными пятнами по краям, ближе к спине. Ленька различает в воде его темный хвост и плавники вдоль хвоста.
  Один вопрос снят!

   Но, он вспоминает и о рядах мелких цепких зубов в пасти сома, диаметр позвоночника того сома, которого видел Герасим. И его обжигает мысль о том, что может этот сом, ещё жив!
- Тащи быстрее! – нагнув голову и перехватив пальцами сложенную бритву, кричит он Тлеку, стоящему с открытым ртом и вытаращенными глазами.

   И Тлек упершись ногами в землю и камни, пятясь, изо всех сил яростно начинает тащить веревку и  почти на берег вытягивает всё! И сидящего на камере Лёньку вцепившегося посиневшими от холода пальцами в спутанную сеть, в которых находится Золинген, уснувший сом, куски бетона с арматурой, и тянущуюся за ними балластовую веревку с балластом.


  Ленька, сидя глубоко в камере, возле берега никак не может встать и тянет руку Тлеку. Тлек тоже сидит на пятой точке на краю воды и ещё держит в руках береговую. На нем мокрые черные семейные трусы и мокрые, хлюпающие синие китайские кеды, чтобы не порезать ноги. Черные глаза его замерли и не мигают. Он откидывает веревку в сторону и тянет навстречу руку. Их дрожащие пальцы почти касаются. Тлек упирается сзади другой рукой в скользкий покрытый тиной камень, приподнимает таз и двумя согнутыми ногами неожиданно ловко в каком-то танце народов мира, делает прыжок навстречу. Ухватывает Ленькину кисть, встает сам и помогает двумя руками встать Лёньке. Они стоят, плотно соприкоснувшись. Тлек над Лёнькиным плечом не дыша, внимательно смотрит ему за спину, на белое брюхо сома в воде.

- ...Сом что ли? – с возмущением спрашивает он.
- Ага!
- А баба где? ...Вот всё ни как у людей! Другие красную рыбу таскают, с черной икрой! Мы же всё по деликатесам бьем!


   Сеть вновь очутилась на крыше. Но особого желания восстанавливать её, уже не было. Тлек очень сожалеет, что у них нет своей камеры или лодки, чтобы пойти вместе с Герасимом в набег на тот берег, и обзавестись нормальной сетью. Остается ждать, пока Лёнька сам свяжет сеть. Сома вновь поделили. Переднюю, часть с головой забрал Ленька. У Тлека дома, соминою голову никто не стал бы есть. Вот если бы голова была – баранья!

   …Впрочем, в Лёнькиной семье баранья голова и бешбармак тоже были чем-то вроде культа и большого праздника жизни, но и рыбьи головы – тоже неплохо.
 
   …В период нереста севрюги, в условиях жесточайшего агентОвского прессинга, браконьеры, рыбачившие на реке Урал, часто избавлялись от севрюжьих голов, стремясь оптимизировать свои физические нагрузки. Бывало, что те, кто относился к браконьерству как к бизнесу, вообще забирали только икру и бросали вспоротые рыбьи туши, но это случалось гораздо реже. С севрюжьими головами, весившими больше килограмма, и состоящими преимущественно из одних хрящей расставались гораздо охотнее. Зная об этом, коренные городские малообеспеченные жители шли на берег и собирали эти огромные носатые свежеотрезанные головы, чтобы сварить из них, в больших кастрюлях, вкуснейшую уху, которой можно было накормить немалое количество народу.

  То, что не успевали подобрать, становилось характерной деталью пейзажа и источником дурных запахов. «Благоухающие» останки севрюжьих голов по берегам реки и на небольшом отдалении от неё - всё это было обычной городской картиной того времени в данной местности.

  А Вы знаете, что такое баранья голова? Точнее, что есть съедобного в ней? Смею предположить, что нет! Абсолютное большинство городского населения не воспринимает её как еду.
 Сейчас в Москве баранья голова это страшный дефицит. Приобрести её в эпоху капиталистического изобилия можно лишь только по большому блату. За ней надо ехать куда-то в Замкадье, в область, в Россию или же её могут привезти на заказ в багаже из заграницы, из бывших союзных республик, приводя в неописуемый трепет всю тамошнюю таможню.
– Куда?! В Москву??? Не положено! Зачем Вам там голова барана?
– Как зачем? Для бешбармака!
   При этом сама голова практически ничего не стоит, и проблема состоит только в том, где достать и как доставить.

 …Получив её, втайне от всех, где-то во дворе за мусоркой, чтобы не видели менты, соседи и соседские дети, её надо тщательно опалить. Благо, что время паяльных ламп и костров ушло безвозвратно. С помощью газового баллончика с насадкой выжигаем напрочь всю шерсть на ней. Затем отмываем с помощью новейших моющих средств до чистой светлой кожи. Ножом расширяем баранью улыбку и словно Самсон разрываем пасть, отделив нижнюю челюсть от верхней. Тщательно моем. Везде. Чтобы ни одной травинки! Варим в самой большой кастрюле. Соль по вкусу. Когда мясо начинает само отделяться от кости срезаем всё, вскрываем череп и выносим оттуда мозг. (Всё что внутри носовых пазух ни в коем случае не трогаем и отправляем вместе с голыми предварительно обглоданными костями туда, где опаливали.)
   Эти мясные, мозговые, жилистые, горловые, ушные, губные и прочие прелести режем. На этом же бульоне, называемом шурпа, из теста как для пельменей варим лепешки. Отвариваем картошку. Обвариваем кипятком лук. На блюдо укладываем лепешечки, на них жилисто-мясное-губное и всё остальное, сверху картошку и лук. В пиалы наливаем шурпу….

- Знаете что во всем этом самое вкусное?
- Глаза!

 …Красной рыбой на Руси издревле называли именно осетровых. А казаки, живущие на Яике, переименованном впоследствии в Урал, только эту рыбу и считали Красной. Не по цвету её рыбьего мяса, а из-за её цены, красоты и высоких пищевых качеств.


   Купаться не хотелось даже через день. Поэтому скорее повинуясь только привычке, Лёнька вышел на берег в стороне от своего дикого пляжа. И увидел её….

   Она стояла на самом берегу. Кроме неё там на их пляже купалась мелюзга из начальной школы. Ещё на плите, закрывшись большой белой шляпой, лежала молодая женщина, и читала книгу.

   У краешка воды стояла девушка и щупала её пальцами ноги. Затем стала медленно заходить в воду. Ленька замер от восторга. Порыв легкого ветра приподнял как крылья её рыжеватые волосы. Стоя по пояс в воде она разгоняла руками в стороны воду перед своим животом. Затем вытянулась и поплыла вперед. Так как плавают женщины. Высоко держа свою голову.

   …Неожиданно она ушла под воду. Вынырнула и вновь ушла под воду, махая руками и повернувшись к берегу. Ленька видел, как вода заливает её лицо с открытым ртом. Он медленно двинулся к пляжу, машинально, на ходу снимая рубашку. А она уже явно тонула в воде, подолгу исчезая.

   Женщина продолжала читать книгу. Кто-то из «мелких» тоже уже заметил и стоя в воде, указывал пальцем.

   А Ленька стремительно летел по наклону плит вниз к берегу. Он сорвал с себя рубашку. Сланец на его ноге смялся и слетел. Он откинул в сторону другой и бежал, не обращая внимания на мелкие стекла, камни, монтажные железные петли на плитах, о которые сбивал в кровь свои босые ноги. Конец плиты, песок, край воды, толчок, полет. Лёнька врезается в воду, в несколько гребков оказывается на месте и ныряет вглубь.

   Под водой тихо. Видно только на расстоянии локтя, не дальше и глаза здесь не выручат. Сильно гребет руками, молотит ногами, тянется одной рукой вперед, вниз, к дну. И чувствует, как ладонь обволакивает парящими в воде волосами. Он хватает, сжимая их в кулак, и начинает грести вверх. Там под водой смертельной хваткой цепляются в его руку ногтями.

   Воздух. Снова слышны детские крики и шум. Ленька вытаскивает её голову на поверхность и тут же заводит другое предплечье вокруг её головы, оказываясь за её спиной, захватывая её подбородок изгибом локтя. Тащит себе на бедро, поднимает вверх её голову, держась на плаву только ногами. Она хрипит, всхлипывает, отхаркивается, кашляет и вонзается ногтями уже в его левое предплечье.

- Сейчас! Сейчас! – повторяет Лёнька, и гребет освободившейся рукой, помогая ногами, как ножницами толчками посылая свое тело вперед.


   На берегу уже ждали. Детвора и та женщина. Помогли вытащить. Женщина скомандовала, и кто-то из детворы тут же метнулся к профилакторию за врачом и помощью.

   Девушка, уткнувшись теменем в бетон, стояла на коленях на плите. Женщина подсунула свое колено ей под живот, и по её команде они с Лёнькой давили на спину. Девушка откашливалась водой и хрипела, её спутанные рыжие волосы раскинулись по рукам и были полны песка. Куда-то делся верх её купальника, и сбоку была видна девичья грудь.
- Все пусть ляжет на бок! – сказала, наконец, женщина.
  Они положили безвольное тело набок. Женщина набросила своё полотенце на грудь пострадавшей. Лёнька убрал рыжие волосы с её лица. И тут же понял, что это не Вика….


   ...Он стоял и дальше безучастно смотрел на неё. На открытый рот, на закатившиеся глаза, на суету вокруг. На кровь, как вода капающую на бетон с обоих его расцарапанных ногтями рук. Сверху на набережной собирались какие-то люди. Слышно как говорили о том, как этот парень только что спас девушку.
- Ай, жаксы бала! (каз. яз.- хороший мальчик) – восхищается пожилая апашка (каз., апа -женщина).
   А Лёньке уже было всё это безразлично. Он встал и побрел к своей рубашке и сланцам.



   Тлек нашел его в парке. Ленька сидел на скамейке и пытался вытащить мелкое стекло из ступни. На левом предплечье, на правой кисти руки и на пальцах ног, везде на ранках и ссадинах были прилеплены листочки карагача пропитавшиеся темно-коричневыми пятнами крови.

- Вот ты где герой!
   Ленька, молча, взглянул на друга.
- Что за подруга-то? – спросил он снова.
   Лёнька продолжительно посмотрел в глаза Тлека и пожал плечами. Они долго сидели на лавке и молчали.

- ...Надо бы тебе уже в церковь сходить, что ли! ...Свечку поставить! А то задолбали уже эти утопленники! – наконец сказал Тлек.
- А почему я?
- А кто? Я что ли?



   ...Город был основан в 1640-м году русскими, на границе Российской империи. Именно поэтому у него было, тогда, русское название.

   До революции здесь было несколько провославных храмов и татарская мечеть. После революционной активности большевиков, комсомольцев, всех им сочувствовавших и вынужденных сочувствовать на весь город осталась одна церковь, бывшая самым высоким зданием на той стороне реки. Из камней, оставшихся от других храмов, построили городскую баню и что-то ещё. Баня постоянно разваливалась и часто стояла на ремонте.
   Была ещё мечеть. Где-то в частном секторе. В самом обычном частном доме.


   Церковь считалась красивой. Наверное, она и красива. Сравнивать было не с чем. Ходили в неё в основном только на отпевание.

   …Если у Вас есть что-то близкое и родное. Люди или места, или даже целая страна, то они Вам кажутся красивыми, несмотря на то, что со временем Вы начинаете замечать некое несоответствие признанным пропорциям, эталонам или ещё чему. Но оно красивое, потому что - Ваше! И надо самому измениться в корне или стать конченым предателем или быть преданным самому, чтобы начать думать иначе…

   …Красота спасет мир? Не надо понимать это буквально. У каждого свое понимание красоты. И если зайдет так далеко, что мир придется спасать, то тут важнее станут другие вещи и категории, а не внешняя красота. Это уж точно….



   Однажды Лёнька нашел дома в старой женской сумке, где хранили семейные документы, красивый маленький яркий оранжевый пластмассовый православный крестик.
- Что это такое? – спросил он у матери.
- Ой, Лёня! - воскликнула с любовью мать, - ...Это твой!
- Чушь, какая! – заявил Лёнька.
  Он был уже пионером, а до этого он был октябренком. И он переломил крестик.

   Мать забрала обломки у него из рук и пыталась приставить половинки к друг к другу, но это были теперь две раздельные половинки. Крестик был сломан. Надвое.
- Глупый ты Лёнька! Не трогай его больше! – сказала мать, глядя на него с обидой и досадой. Она завернула эти половинки в тетрадный лист и положила обратно, в документы.
 


   …Карлуша закончил всего пять классов. О дальнейшей учебе не могло идти и речи. На работу его не брали и по здоровью и по отсутствию образования. Кличку Карлуша ему дали русские с той стороны. Жившие в лесу, который они называли парком, окружавшем, и закрывавшем от всего мира их красивые белые домики с водопроводом, отоплением и канализацией. Со временем и его кличка стала его именем. К ней так привыкли, что звали его так не только все вокруг, но и в семье.

   Сам Карлуша жил в небольшом выбеленном саманном доме, с плоской крышей укрытой рубероидом, вместе с матерью и двумя младшими братьями, школьниками. Одна стена этого дома частенько падала, и тогда они всей семьёй восстанавливали ее, делая саман из навоза и глины принесенной с реки. Воду таскали в ведрах от колонки, стоявшей на неасфальтированной улице неподалеку от их двора. Зимой, когда колонка замерзала, воду носили с помощью коромысла с реки, из проруби. В небольшом пустынном дворе жила корова, и коза, летом животные кормились сами, бродя по округе в поисках травы или залезая в чужие огороды. Зимой  -  делили с людьми одну крышу, живя в комнате, сразу у входа в дом. Топили дом печью, углем, который надо было покупать. Готовили на керогазе, работающем на керосине. Огорода никогда не сажали, так как поливать его было нечем. ...Да и не умели они. Казахи - это кочевники.

  Мать всегда говорила, что все равно в городе жить лучше, чем в её родном ауле! И все их надежды были связаны с младшими братьями Карлуши, которые были здоровы и, по их мнению, хорошо учились, без двоек.
  Отец Карлуши, проработавший всю жизнь на промыслах, рано умер и семья жила на получку матери работавшей уборщицей, на пенсию Карлуши и на то, что он принесет с реки.

  ...Поэтому когда ночью прибежали с берега люди и сказали что на берегу, кто-то перебирает его сеть, он не раздумывал. Схватив старое отцовское ружьё, постоянно заряженное двумя патронами, он побежал в ночь к реке. Отец не был охотником и историю этого ружья никто точно не знал. Осталось нигде не учтенное старое ружье и все!


   На той стороне реки возле профилактория на столбе не горел свет. Но фонарь тот, очень помогавший им, могли разбить специально. Карлуша подбежал к самой воде, но сразу в темноте ничего не увидел. Темнота реки, тихий плеск волн, одинокие фонари слева в стороне санатория и звездное небо над контуром верхушек деревьев на той стороне. Даже босых ног своих, в метре, не было видно. И без того маленький Карлуша присел, чтобы увидеть хоть что-нибудь на фоне неба, как он делал всегда ночью. Ничего! Вытянув вперед руки с ружьём, он нагнулся к самой воде, замер на секунду и затем скрестив ноги, по-казахски сел прямо на мокрый песок. И в эту секунду, там впереди, где стояла его сеть, ему показалось какое-то движение и всплеск. Карлуша резко вскочил на ноги и выстрелил в ту сторону. Ружьё дернулось в его руках, вспышка ослепила, в ушах зазвенело, и его обдало воздушной волной. Кто-то впереди стал быстро-быстро грести. Карлуша закричал, разбивая ночную тишину и покой своим русско-казахским матом. Обещая, обещая, обещая!

   И тут слева, меньше ста метров, невдалеке от его берега включился прожектор. Луч света ударил в воду перед Карлушей побежал по ней, по песку и ослепил его. И тогда он выстрелил в прожектор. И тот погас. Взревел водометный двигатель. Карлуша, ослепленный сначала выстрелом, потом лучом прожектора, стоял, сжимая ружьё готовый стрелять и стрелять, позабыв о том, что в ружье только две стрелянных гильзы и других патронов у него нет ни с собой, ни дома. Он слышал только рёв мотора.

   Как только синие круги в его глазах стали пропадать, позади этих кругов вспыхнула новая яркая вспышка. Прогремел выстрел, и в его сторону полетела ракета из ракетницы. Она ударила под острым углом в воду, подскочила, вновь ударилась об воду, потом об песок рядом с ним, сделала ещё больший подскок и, застряв, где-то позади него в песке стала шипеть и искрится, подсвечивая силуэт маленького человека с ружьём. Стреляли специально в воду, с отскоком, чтобы увеличить дальность полета ракеты.

   Карлуша вновь ничего не видел от этих фейерверков, но он сейчас не боялся никого, ни агентОв, ни ментов, ни этих русских на той стороне из Жилгородка понаехавших на его землю и мешающих ему тут спокойно жить! Он сотрясал воздух, крича по-казахски им всем об этом.

   Следующая ракета взвилась высоко в небо. В её свете было видно, что катер уходит на ту сторону. Шум двигателя водомета стал тише, и катер как утюг быстро скользил по воде по инерции от мощного первоначального ускорения. Возле профилактория кто-то вылезал на берег и вытаскивал с собой спущенную плоскую камеру. Значит попал! Карлуша прыгал, кричал, грозил им всем ружьем, радовался своей победе и сожалел только об одном. …Что он не убил эту крысу и не утопил этот катер!


 
   После той массовой драки Лёнька не ходил больше на танцы. Всё-таки он был только подростком и новая встреча один на один с Багуром, этим уже взрослым мужиком, не могла принести ничего хорошего. Это было вполне разумно - не искать себе лишних приключений.

   Но на сердце все время лежала ноющая дума о Виктории. О том какая она красивая! Хотелось просто быть с нею рядом, и видеть её.

   Всё остальное лето Лёнька ездил за город помогать родителям на даче. Однажды он вернулся на выходные. Вместе с Тлеком они пошли в кино. В Малом зале жилгородского ДК шёл фильм, который только недавно появился на экранах и собирал всегда полные залы. «Иван Васильевич меняет профессию».

  Билетов в кассе не было. Тогда они, просто из любопытства подошли к залу. Сеанс уже начался, из зала доносились звуки начинавшегося киножурнала, на экране были часы Спасской башни. Билетёрша перед портьерой не пускала людей в зал, и о чем-то спорила, перед ней столпилось человек шесть народу. Возникла небольшая давка, и женщину на мгновение оттеснило от входа.
  Тлек повернулся, из его глаз почти шло электричество от осенившей его идеи! И они с Лёнькой поняли друг друга. Не сговариваясь, друзья пригнулись и подтолкнули плечом эту толпу ещё чуть-чуть, а затем, также пригнувшись, ринулись между людьми, державшими в высоко поднятых руках билеты, во мрак зала.



  ...Фильм им очень понравился. То, что он оказался бесплатным, только усилило положительное впечатление! После фильма возле колонн перед входом в ДК они встретили Голода и ещё некоторых жилгородских знакомых. Все здоровались с Лёнькой как с равным, несмотря на его юный возраст. Определённо, о нём что-то уже слышали и с интересом разглядывали нового героя.

   Голод закончил школу. Он собирался ехать в Актюбинск поступать в лётное училище, но планы его вдруг круто изменились. Причин он никому не говорил, потому что всё это было связано с той стычкой в башне, лицевой травмой, медициной и суетой его мамаши, которая зафиксировала каждую царапину в его медицинской карте. Теперь он никак не мог решить, куда подать документы. Вся его предыдущая жизнь была подчинена одной цели – он хотел стать летчиком.


- Знаешь, о тебе Вика спрашивала, - сказал он, в темноте отозвав в сторону Лёньку, - Ты на танцы не приходишь.
- А когда танцы?
- Завтра. …Хотя нет - завтра массовое народное гуляние, ну там же и танцы, перед клубом. Она попросила, если я тебя увижу, передать номер телефона, чтоб ты позвонил ей.
- Ну, давай передавай!
- А ты запомнишь?
- Запомню, говори!

   Номер был несложный, пятизначный.


   …Кстати, телефонный код того города всегда был – 312. Успокойтесь, это не Фрунзе и не Бишкек. У них никогда не было такого кода!


 - Как первоучастковые? – спросил Лёнька.
- А мы с ними помирились, теперь у нас с ними мир-дружба и никого нам больше не нужно.


   Лёнька пошёл звонить. На углу, за афишей ДК была будка телефона-автомата. Со своих, знакомых с её секретом, денег она не требовала. Надо было, сняв трубку набрать номер, дождаться соединения и затем начать плавно опускать рычаг, на который вешается трубка. Где-то на середине его пути раздавался щелчок. Рычаг отпускали и спокойно разговаривали дальше, сколько угодно. У Лёньки это получилось с третьего раза. Трубку сняла сама Виктория.

- Алло!
- Привет!
- Здравствуй!
- Это я Лёнька!
- Я догадалась. Как ты? Живой-здоровый? Почему не приходил на танцы? Я уже соскучилась по тебе. И так за тебя переживаю. Как дела, как учёба, в восьмой класс перешёл? Двоек много? Давай всё рассказывай!
- …Ты как учительница спрашиваешь, или ...как мама моя!
- Так я ж в «педулище» учусь!
- …Где ты учишься???
Виктория рассмеялась:
- В пед-у-чи-ли-ще, мы его "педулищем" зовём.

   Они беззаботно и счастливо болтали больше часа. Обо всём на свете. В конце концов, к будке подошёл какой-то мужик и стал возле неё крутиться. Явно, ему был нужен телефон.
- Вика, тут телефон понадобился, люди ждут, может, что случилось срочное. Давай завтра приходи на «массовку». Я тоже приду. Там я тебе всё скажу.
- Всё-всё?
- Ага!
-…М-м-м, давай встретимся, но только не на «массовке» и не на танцах. Давай чуть раньше. …Я боюсь за тебя, мой школьник!
- А где?
- В «Юности» идёт фильм про индейцев с Гойко Митичем, давай сходим, посмотрим, завтра в шесть часов вечера я тебя жду возле «Юности», на крыльце, там, где на стенде фотографии из фильмов. Договорились? Пока! Целую!
- Хорошо, до завтра. Пока!

   Лёнька был на седьмом небе! Она его поцеловала! Пускай пока так! Настроение было отличное. Хотелось летать! Темнело. Лёнька прошёл мимо фонтана, мимо клумб с цветами, дальше по освещённой центральной зеленой пешеходной улице тихого спящего Жилгородка, мечтая о том, что будет завтра. Ему хотелось, чтобы оно быстрее наступило.
 


  …Голод, всё-таки, не сказал Лёньке о главном. Там ночью на переговорах с первоучастковыми, когда они сидели в парке в старой большой беседке заросшей диким виноградом….


   Весь Жилгородок был построен во время войны, частью ГУЛАГовской системы – ГУАС НКВД СССР – Главным Управлением Аэродромного Строительства, где будто бы люди работали без конвоя. Он был построен по единому проекту, для работников возведенного в степи, на окраине города, нефтеперерабатывающего завода. Оборудование для завода поставлялось по ленд-лизу из США.

   До строительства этих заводов в стране Советов не выпускался бензин с октановым числом выше 78, и это очень сказывалось на скоростях наших самолетов, подрывая нашу обороноспособность. Потребность по авиационному бензину Б-78 – наиболее качественному из изготавливаемого в СССР, была удовлетворена по стране всего на 4%..., все остальное было ниже 74. Американцы в это время летали уже на бензине с октановым числом 100! И предлагали нам делать такой же, на современном оборудовании, в количестве достаточном для такой большой страны. По их наблюдениям, по сравнению с 73-м октановым бензином, который применялся в авиации США в середине 1930-х годов, 100 октановый бензин позволял на 20% уменьшить пробег самолетов до отрыва от земли, почти на 30% повысить бомбовую на¬грузку, на 40% ускорить подъем само¬летов на милю высоты.

   А проект этого городка-поселка был даже удостоен государственными и Сталинской премиями.
  ...Т.е. это был самый крутой из всех советских Жилгородков!

   По местной легенде, проект его создавали не в далеких столичных мастерских. Команда молодых архитекторов-энтузиастов присланных (или сосланных) из обеих столиц на строительство завода, сотворила его здесь же. Как говорится в свободное от основной работы время. Один из архитекторов, ставший впоследствии очень знаменитым, ранее изучал древнюю архитектуру Бухары, Средней Азии и Востока. Именно благодаря его познаниям в проекте было много восточного колорита.
 
   Проект, поразивший всех своей новизной и гармонией, оставил далеко позади то, что пришло из Наркомата. Он более точно отвечал местным условиям. И, конечно же, это был шедевр, по сравнению со скучным типовым барачным строительством того времени. Главное то, что эти энтузиасты сумели отстоять свой проект. Время всё-таки было военное.


   По поводу того были ли там люди под конвоем можно только гадать. Доподлинно известно, что при строительстве этих нескольких на весь Союз нефтеперерабатывающих заводов поставленных по ленд-лизу из США использовались заключенные. Даже есть документы, свидетельствующие о просьбе обкомов к вышестоящим органам предоставить дополнительно тысячи заключенных в связи с нехваткой рабочей силы и срывов плановых сроков.

   В свою очередь можно только рассказать об использовании заключенных на стройках развитого социализма в нашем городе. О том, как мальчишками бродили по пустым лабиринтам из колючей проволоки в нерабочее для «зэков» время, со страхом осматривали карцеры, пункты досмотра, приема заключенных и прочие казематы. Знакомились с настенной «живописью и графикой». И надеялись найти что-нибудь из их кустарного подпольного промысла – ножи, крестики, сувениры. А в рабочее время приходили к колючке и бросали через неё пачки с чаем и ждали в ответ чего-нибудь интересного, сделанного зековскими руками, …поделок, в общем.



   Для постройки городка выбрали полуостров, образованный резким изгибом реки. В этом пустынном, засушливом краю, на берегу, из привезенных саженцев, сумели вырастить огромный парк, почти лес, которым окружили весь комплекс, защитив его от знойного, пыльного дыхания пустыни и создав в нем прохладу и свой особенный микроклимат. Этот «лес» это ещё один подвиг, совершенный теми людьми. Это чудо! И без энтузиазма, без творчества здесь не обошлось. Люди строили, сажали деревья, решали на ходу проблемы, возникающие при этом, не имея подсказок извне и не зная, получится или нет. А на кону в те времена и мерой ответственности была собственная жизнь.

   Все здания Жилгородка были сделаны из белого гипса в едином стиле, в котором явные восточные мотивы сочетались с элементами европейской архитектуры. Гипс добывался неподалеку от города. После обработки демпферный гипс прекрасно выдерживал местные погодные условия.

   «Белый город» окруженный парком и рекой с большим фонтаном на центральной площади. За рекой – бескрайняя голая выжженная полупустыня, а с другой стороны абсолютно плоский серый безликий город. Это о нём, об этом городе в народе была поговорка – «У нас в Союзе три дыры – этот город, Кушка и Мары!»

  Центром «Белого города» был белоснежный клуб-театр с высокими стрельчатыми арками на колоннах, круглыми окошками над ними и башенками по углам, больше похожий на дворец шейха, чем на здание эпохи социалистического реализма. И находящийся перед ним на главной площади «Победы» большой фонтан, в который позднее поставили скульптурную композицию – три девушки разных рас, взявшиеся за руки вокруг вазы с высокой ножкой – «Три грации» - символизировали дружбу народов. Фонтан окружали клумбы. От клуба к остановке шла центральная улица, симметрично делившая весь Жилгородок на две половины. Названная поначалу как полагалось в то военное время именем отца всех народов – проспектом Сталина. Вокруг в тени деревьев, утопали одно - двухэтажные гипсовые дома с плоскими крышами, с широкими айванами – глубокими террасами с плоскими покрытиями на колоннах. Большими ведущими прямо на второй этаж лестницами и высокими арками, играющими роль воздухозаборников захватывающих любой легкий ветерок, веющий с реки над верхушками деревьев.

  Историки, посвятившие свои труды возникновению и расцвету этого района так любят заострять своё внимание на этих айванах. Слово-то, какое красивое! Местные жители, как правило, этого слова не знали. Ну, - балкон, может быть - терраса. Они жили в этих домах и все! Как и любой другой социалистический житель планеты Земля – часто не задумываясь о технических и архитектурных подробностях своего жилища, в которое его бесплатно вселили по ордеру, и полноправным собственником которого он никогда не был. Сколько комнат…? Зимой тепло? Летом не жарко? Ну и ладно!

   Все дома в районе стояли компактно, без особых широких промежутков. Это был непохожий ни на что настоящий город в городе, - стильный и красивый. Белый город! А в парке было много таких укромных мест типа этой беседки….




   …Первоучастковых крайне не устраивало, то, что теперь при походах на жилгородские танцы у них «горела бы земля под ногами». Стычку сочли нелепым происшествием, договорились о мире между жилгородскими и Первым участком.

   Человек двадцать, самых уважаемых людей с обеих сторон, сидело на полу на корточках по всей беседке. На единственной скамейке, скрестив ноги, по-восточному восседал Багур. Он был в тёмных с зелёным стеклом, модных, как у Джона Леннона круглых очках и в большой кепке – «арадром» или «аэродром». ...Считалось, что шьют такие кепки армяне и она почти непременный атрибут выходца с Кавказа, так же как кинжалы в их фольклоре. Только носили эти кепки все подряд! Все те, кто считали себя крутыми парнями...

   Собравшиеся в беседке были в «клешах» - брюках расклешенных не менее чем на сорок сантиметров, с длинными прическами по плечи — «битлаками». В ярких цветастых рубашках, приталенных батниках с широкими отложными воротниками, и туфлях на платформе. Где-то вдали за деревьями была слышна музыка, начинались танцы. Когда всё вроде «перетёрли» и пришли к общему решению «замять» этот инцидент, Багур предложил выкурить «трубку мира», - это было в духе того времени:
- У меня есть план, настоящий афганский, «с мечами». Там печать такая была сверху на брикете – два скрещенных меча. Вот только привезли, ещё никто над ним не мутил, - я первый. Давайте пацаны забьём за нашу дружбу, я угощаю!


   Этот план был частью другого Багурского плана. Когда несколько косяков уже прошло по кругу и всех уже хорошо зацепило, Багур не прикасавшийся ещё к анаше, заявил:
- Но у меня есть одно условие! Если я где-нибудь, поймаю того малого, я это так не оставлю и его убью или калекой сделаю! Он поступил крайне подло! Кто он такой? Он там вообще не при делах был!
   Все молчали.

  - ...Если речь идёт о «подкидыше», - примерно так, думал про себя обкуренный Лякса, - а наверняка речь идёт о нём, то он был на нашей стороне во время драки. Это я точно помню! Если он был на нашей стороне, значит он местный, жилгородской. Наверняка! Как же иначе? Если он жилгородской, то почему условия мира не распространяются на него. Если распространяются – зачем убивать?
   Раз за разом он прокручивал это в голове по кругу, и логическая цепочка не замыкалась! Он не мог понять, здесь явно не было справедливости, - Что-то здесь было не так!

   Размышления Бэхи шли в другую сторону рывками, словно движения кузнечика:
- Малый, малёк…. - При чём здесь вообще рыбалка? Мы же не собирались сегодня рыбачить. Надо уже готовить перемёт на судака, да и на базаре купить ахан, самому вязать сеть «в лом»!

   У каждого в этот момент мысли шли в своём направлении, а вместе они уж точно охватывали всю вселенную…. Их вселенную - полностью затянутую сейчас дымом от анаши. Только мысли, мысли и мысли. Большинство даже не понимали о чём и о ком речь, но спросить вслух не решались, если все молчат, значит, все согласны, зачем встревать и прослыть бестолковым.
   Таким образом, план Багура сработал.


   Голод, до которого, по-старшинству, косяк дошёл в последнюю очередь, сделав последнюю затяжку, засасывая вместе с дымом из «беломорины» воздух сквозь зубы, протянул косяк, с висящим ещё на нём кривым серым столбиком сгоревшего пепла, Багуру и, выпуская дым вверх, стал смело высокопарно рассуждать вслух:
 - Багур, вот ты уважаемый человек. В авторитете. Извини, что так всё получилось. Это просто случайность и никакого злого умысла в этом не было, …но вот теперь, когда мы обо всём договорились, …учитывая, что у нас теперь мир и дружба, мы должны тебя предупредить, …только не подумай что это какая-то угроза, …мы просто обязаны тебя предупредить как друга. Пойми, на нашем месте ты поступил бы точно так же, поняв, что тебе что-то грозит….

- Короче, Склифосовский! – прервал его фразой из фильма, затягиваясь, Багур.
- Вообще такие вещи надо говорить с глазу на глаз, тет-а-тет - так сказать.
- Давай-давай, у меня от своих пацанов нет секретов, говори! Или ты что-то хочешь скрыть от своих? – Багур направлял и торопил Голода, чтобы он закончил свою мысль, иначе он очень долго будет вот так витать вокруг да около.
- Да, нет, всё ништяк Багур! Никаких тайн, тем более от своих. Только я хочу сказать тебе, чтобы потом не говорили, что не предупредили там вовремя, …фа-фа-фа там, ля-ля-ля, - куда вы впряглись, …свои пацаны типа и такая подлянка. И в тоже время, чтобы ты чётко понял, что мы, все сидящие здесь ни при чём.

- Ну! – Багур начинал злиться.
- Короче, Багур, - Голод наклонил голову вниз и, сплюнув вязкую слюну, тянувшуюся до самой земли, закончил свою мысль, - Будь осторожен! Как только ты его тронешь, тебя могут зарезать.
- Как! Кто? – выпалил Багур, вытаращив глаза.
- Я не знаю, - окончательно запутался Голод.

   Он пытался пальцами прогнать пелену с глаз и убрать мешавшие волосы со лба, которые не подчинялись:
 - Но я тебя предупредил. Опасно всё это. ...Молодёжь эта нынче совсем дикая какая-то! Отчаянная! Просто стихия!

   Ему было сейчас очень-очень хорошо. Очень!

   Помолчав, растягивая слова, Багур, глядя поверх очков на Голода, который здесь был самым молодым, медленно выговорил:
- Ну, ты меня, вообще, за-ин-три-го-вал, да!

   И начал смеяться, - Ха-ха-ха-ха! Вслед за ним, из темноты, сначала нерешительно, стали раздаваться редкие смешки. Смех как эпидемии, как цепная реакция, охватывал сидящих на корточках людей. Одного за другим. Как будто перепрыгивая с макушки на макушку. Вот уже смеялись все. Люди, глядя друг на друга, начали падать на бок и кататься по полу беседки, держась за животы. У самого Багура смех перешёл в кашель. Он никак не мог прокашляться. На очередной попытке. Вместе с кашлем. Из него, сначала, вырвалось тоненькое - пу-ук.

   А затем он по-взрослому пёрнул!


   В темноте сквозь истерику чей-то хриплый голос пытался сказать:
- Багур девственности лишился! – но не мог произнести всю фразу полностью, только по частям и после первого слова на середине второго возвращался к её началу, - Багур девс-с-с....

   Голод, сидя на корточках, упирался руками в землю. У него уже не было сил  ни смеяться, ни встать, а он не мог остановиться, живот свело судорогой, и его пронзали колики. Было на самом деле больно. Получалось только тихое:
 – Хи-хи-хи.
   Его писклявый смех заводил остальных ещё больше.

   …Далеко по всему парку разносились эти больные взрывы смеха. Они, то затихали, то возникали снова. И кто-то умоляюще постоянно просил:
- Пацаны, ну хватит уже, хватит, не могу больше!



   Кинотеатр «Юность» находился в центре города, и до него надо было ехать на автобусе. Выпросив у матери денег. Добавив к ним свои.  Из заначки. Лёнька, одевшись во всё своё самое лучшее и модное что у него было – польский батник, расклешённые брюки сшитые на заказ в местном ателье, чешские ботинки на небольшой платформе, болгарскую джинсовую куртку «Рила»,  поехал на свиданье.


   За три остановки до нужной в автобус зашёл Багур. Лёнька, стоя на задней площадке, тут же отвернулся к окну. Багур заметил его. Решительно пройдя через салон, крепко схватил за шиворот и, отрывая от пола, потащил на выход. На следующей остановке, так же вместе вышли из автобуса.
 
   Они стояли на остановке. Багур помахал приветливо кондукторше-казашке, которая со своего рабочего места, подозрительно смотрела на них в открытую форточку. Когда автобус, закрыв двери, стал удаляться, Багур снова отрывая Лёньку от земли, потащил его, держа одной рукой за шиворот за остановку. Как только они оказались в тени крашеного железа задней стенки остановки, Лёнька, как всегда - двумя пальцами, вытащил бритву, раскрыл её и, разворачиваясь через правое плечо, махнул ею назад...

   …Багур замер поражённый и смотрел на свою руку. У него в правом кулаке были отхваченные лезвием куски воротов от Лёнькиной рубахи и куртки. Само лезвие опасной бритвы было глубоко вдавлено с левой стороны в шею Багура. Только сейчас до него, смутно, начал доходить смысл тех Голодовских слов и то чему смеялись там ночью, в парке. Оказалось, что каждый смеялся о своём! Но Голод честно предупредил его о серьезной опасности.  Сквозь лезвие бритвы он чувствовал, как подрагивает Лёнькина правая рука. Левой рукой Лёнька держал его за мигом вспотевший чуб, и она эта рука тоже мелко дрожала. Наступило мгновенье, возможно, отделяющее жизнь от чего-то ужасного, …от смерти, ...от небытия. Только одно неверное движение!

- На колени! – приказал Лёнька.
   Медленно, стараясь случайно не порезаться о прохладное лезвие, Багур опустился на правое колено. В голове крутилась лишь одна удивительная мысль:
 – Неужели вот это всё, и есть то последнее, что он видит и чувствует в своей бестолковой и такой короткой жизни.
  Как только его левое колено коснулось земли, он с трудом прошептал:
- Не убивай меня!

   Лёнька подобрался и, вкладывая весь свой «бараний» вес в удар,  убирая в сторону бритву, со всей силы двинул ногой в солнечное сплетение Багура. Багур гулко ударился головой об железную стенку остановки, протирая щекой её грязную поверхность и оставляя на ней слюну, сполз вниз и провалился в темноту.
 Лёнька развернулся и побежал.

   Через дорогу не обращая внимания на сигналы и визг тормозов. Между домов, по переулкам, через кочки, бугры, перепрыгивая мелкие препятствия. По набережной, по пустырям, между огородов, через стадион с его высокими белыми заборами. Он бежал и бежал. Прохожие шарахались в стороны и со спины удивлённо рассматривали странный вырез - болтающийся сзади кусок ворота его куртки и раскрытую опасную бритву в руке подростка. Наконец он добежал до своего дома. Обежал его вокруг, забежал в палисадник, по огороженной дорожке пробежал к своему огороду, ворвался в калитку. Устремившись мимо грядок с цветами и помидорами, вдоль винограда, в угол к тому самому большому толстому карагачу. И за ним вновь упал в его тень на землю у забора. Грудь его вздымалась, не хватало воздуха, в горле опять стоял вкус крови. Он не знал, как дальше жить....



   Теперь Лёнька уже даже не ездил в город, а постоянно до конца лета жил на даче. Он боялся опять попасть в руки Багура. Страшно было даже подумать о том, чем могла закончиться такая встреча. Город был сравнительно небольшим, и при желании найти человека живущего в конкретном районе было вполне возможно. Жаловаться же, кому-либо и искать поддержку у старших было не в Лёнькиных правилах.


  Дел на даче хватало всегда, а кроме этого была ещё рыбалка. Самая интересная её часть была запрещена Уголовным кодексом, но браконьерством в разных размерах занимались здесь все. Люди выросли на чёрной икре и осетровой рыбе, - главное было не попасться. Если кто получал из-за этого срок, то это считалось несчастьем и невезением. Как правило, это действительно были невезучие люди, мелкие сошки, ловившие рыбу для пропитания. Всё лето Лёнька рыбачил, делал икру и балыки, ходил в «ночную». Нет не в то «ночное», где пасут лошадей, а на ночную рыбалку.

   …В ту «ночную» где миллиарды комаров звеня, кружат над тобой. В темноте в зарослях слышно удивительное пение неизвестных птиц. Под босыми ногами прохладный и мокрый песок берега с лежащими на нём сетями и петлями. Тёплая, словно парное молоко вода реки набегает слабыми волнами, и ты в ночи плывёшь от берега на резиновой камере от грузовика или на самодельной лодке похожей на корыто, чтобы завести свои сети, удочки-петли или проверить их. Ты гребешь, стараясь держаться, перпендикулярно берегу, очертания которого теряются в темноте, ориентируясь по дальним огням на той и на этой стороне реки и по далеким крикам:
- Натягивай! Левее! Бросай!

   Тихий плеск воды, звёздное небо, млечный путь. И вдруг в десятке метров от себя, в темноте, ты видишь движущийся огонёк сигареты! Это курит моторист катера «Рыбводнадзора», он идёт на самых низких оборотах и его не слышно....

   Адреналин впрыскивается в кровь. Что есть силы, в сумасшедшем темпе начинаешь грести к берегу. Взрывает мотор водомета, выбрасывая тонны воды, заметив тебя, на катере включат все фары и прожектор, в воздух взовьётся осветительная ракета и начинается бешеная погоня.


   …Я вот сейчас подумал о том, что гребцы из тех мест были даже в сборной Советского Союза. А вот о бегунах я этого сказать не могу!
    Хотя... может я и ошибаюсь? Там ведь была та-ка-ая практика!


   ...Быстрее, кто вперёд до берега и потом бегом взвалив на себя своё плавсредство прочь от воды. Надо не только убежать, но и постараться унести всё своё, не обращая на опасность внимания. Иногда приходилось бегать, держа за жабры севрюгу или осетра. Его тело и длинный хвост волочились за тобой, оставляя на земле след, царапая своей шершавой, с острыми шипами, доисторического типа кожей, ногу. Хорошо если один, а если пара штук?

   Ну и конечно - самое главное! Белое шершавое брюхо севрюги. Острый нож, слегка виляя, разрезает его через розово-фиолетовый анус, по всей длине. Почти до самой головы. В разрезе появляются плотно прилегающие друг к другу две длинные  неравные доли чёрной икры. Подхватывая одну из них с двух сторон ладонями навстречу друг другу, выхватываешь из рыбьего живота целую гору икры. Цельная доля распадается, из неё отделяются отдельные чёрные икринки. Всё это осторожно складываешь в полиэтиленовый мешочек…



   Наступила осень. В первый же учебный день между собой поссорились два Лёнькиных одноклассника, - Толик-боксёр и Даулет. Их с трудом растащили в классе.
- Чё, выйдем после уроков один на один! – это был общепринятый вызов.

   Лёньку попросили быть судьёй. Толик занимался боксом с пятого класса. Он был самым маленьким и хилым в классе. Может быть поэтому? Человек с поставленным ударом, чувством дистанции и боксёрскими навыками во всех местных конфликтах играл особую роль. Ему было проще постоять за себя. Удары ногами применяли в основном против лежащего противника и при ударе в пах, во всех других случаях они были, как правило, корявыми и неэффективными. Во второй половине 70-х, здесь на границе Европы и Азии, о восточных единоборствах судили по индийским фильмам про любовь и немецким, киностудии ДЕФА, про индейцев.

   Через полгода занятий боксом тренер попросил Толика привести ребят из школы. Так на бокс попал Лёнька. Вместе с Лёнькой Толик привел и Тлека, здесь же они и познакомились.

   Туда на тренировки, на ту сторону реки, в другой конец города, к Горпарку, нужно было добираться  на автобусе, по единственному в городе мосту через реку. По которой, по мнению некоторых местных географов, проходит граница между Европой и Азией. То есть фактически в другую часть света!

   Почему некоторых и местных? …Потому что все другие настоящие географы, проживающие вдали от этих мест, почему-то проводят эту границу совсем по другой реке!


   Занятия проходили в маленьком зале, в котором умещался только ринг. Вокруг ринга было немного места для разминки и пробежки, весело три мешка. По одну сторону этого «зала» на стенах были зеркала, по другую на гвоздиках висели старые разбитые перчатки, которыми пользовались спортсмены. Стоял плотный густой запах пота. Здесь им было пропитано всё. На входе находилась крошечные раздевалка и душевая. Зимой зал не отапливался, была обычная печь, но её никто не топил, после 15 минутного бега разгоряченных спортсменов вокруг ринга на окнах начинал оттаивать толстый слой льда. Занятия проходили три раза в неделю по два часа.

   Окружение этого домика, в котором находился зал, было настроено враждебно к спортсменам. Часто после, а порой даже прямо на остановке, до начала тренировки их ждали засады, с палками, штакетниками и злыми собаками. До автобуса, особенно вечерами предпочитали добираться бегом. Практически все знания и приемы, полученные в ринге, основательно закреплялись здесь же на улице, в бою, где ошибки не прощались, а медицинскую помощь было оказывать некому.

  …Били одиночными. Встречным вразрез и через руку. С места и с шагом, с подскоком и на отходе. С уходом в сторону – сайд степ. Били двойками, правой в голову левой в печень. Короткими сериями. Схватки на улице всегда были стремительными. Пару ударов в челюсть и противник поплыл и падает.
  (Удар в нос всегда считался дурным тоном.)

   Штакетник обрушивался на предплечья и спины. Камни пробивали кости черепа. Собаки хватали зубами за икры. И всё! Бежать! Никаких длительных по полчаса драк как в кино.

  ...Чтобы было как в кино? Для этого нужны слишком неподготовленные и истощенные соперники.


   Лёньке всё очень нравилось, нагрузки, взрослая мужская атмосфера. Тренерами были, почему-то одни корейцы и один казах по фамилии Утегалиев.

   Примерно после пару недель занятий произошёл такой случай. У их тренера, которого звали Алексей Павлович, был племянник, с которым он занимался с детства, мечтая сделать из него большого спортсмена. И вот его и Лёньку он загнал в ринг, боксировать. Сколько ни орал он на своего племяша, тот не смог достать соперника, не смотря на весь свой богатый опыт. Лёнька отчаянно нырял и уклонялся, а доставалось в основном племяшу.

   Но не это поразило тренера! Прямо перед этим, когда все в парах разучивали одну из первых боксёрских «двоек» - «уклон в сторону с прямым встречным ударом в корпус, и затем, выпрямляясь, прямой удар в голову другой рукой», тренер показал на мешке  племяшу сложную длинную серию. С нырками, уклонами, разными типами ударов один из которых был скрытым акцентированным ударом практически одним плечом. Они пытались разучить ее, но до конца так и не успели. А тут Лёнька, для которого этот показ не предназначался даже, и видел он его лишь искоса, мельком, раз за разом проводил безошибочно всю эту серию и каждый раз на «акценте» голова племяша откидывалась назад. Будь у Лёньки поставлен удар, племяш уже точно лежал бы на старом протёртом жестком линолеуме.


   Ещё через две недели был озадачен уже старший тренер по фамилии Пак. Спортивное общество готовилось к соревнованиям, он собрал учеников всех тренеров в другом большом зале, для того чтобы у отобранных участников соревнований было больше разных спарринг-партнеров. После бега и разминки, первым на ринг вызвали подающую большие надежды восходящую новую «звезду» тренировавшуюся самим Паком. Тот, зная свою силу, не без апломба и понтов, вышел на ринг, размахивая руками, прыгая, разминаясь и готовясь показать все свое великолепие, то на которое он был способен.

   Выбор Пака упал на Лёньку подходившего по габаритам и весу, да и просто первого попавшегося на глаза.
   Бой начался без разведки со встречных взаимных атак, Пак кричал, подсказывая «звезде», как надо работать, но дальше произошло, то чего сам Лёнька, так и не понял и тем более не ожидал. Соперник прижал его к канатам и быстро молотил со всех сторон. Ленька, наглухо закрывшись, пытался двигаться, уворачивался,  стараясь, каждый уклон делать с ударом, и с ударом же выходить из этих уклонов и нырков, так как его учил тренер. И вдруг соперника не стало….

   Ленька, согнувшись, сквозь перчатки, успел заметить как тот, широко раскинув руки, словно балерина неуверенно шагает назад, а потом безвольно, расслабленно, падает в углу. Единственное, что Лёнька понял, это то, что тот в клинче нарвался на кулак Лёньки подбородком, хотя Лёнька вроде и не собирался наносить этот удар. Так вышло. Машинально. Извини....
   В зале молчали все. Пак был подавлен. Это был глубокий нокдаун. Перед самыми соревнованиями!


   Прошла ещё неделя, и наступил «момент истины», видимо это было испытание для Лёньки. И он его не прошёл. Лёнька как обычно пришёл на тренировку, но Алексея Павловича не было. Зато был Пак. Он заявил, что их тренер занят, и он вместо него сегодня проведёт занятия. Тренировки Пака отличались умопомрачительной нагрузкой и интенсивностью. Он растил всех местных чемпионов. С честью, выдержав эти два часа, Лёнька замешкался после тренировки, одеваясь в раздевалке, когда ввалился тренер Утегалиев и сказал, …что, так как Алексея Павловича сегодня не будет, …то он ведёт сегодня тренировку, и приказал срочно идти всем в зал. Напрасно обессиленный Лёнька пытался до него донести - что он только что оттуда! Здоровый резкий Утегалиев, и слышать ничего не хотел! Он чуть не насильно заставил его туда идти вместе со всеми.

   И вот следующие два часа. Снова бег несколько километров, разминка, в ринг загоняют сразу несколько пар. В одной из них Лёньке противостоит огромный смуглый, почти чёрный казах выше его ростом и тяжелее весом. Утегалиев объявляет свободный бой. И сидя верхом на углу ринга буквально в ухо орёт Лёнькиному сопернику:
- Бей его бей!

   В паузе между раундами, Ленька пытается объяснить этому пацану, что это недоразумение, что он здесь уже четвёртый час и просит бить полегче, тот относится с пониманием, но как только начинается бой под криками Утегалиева:
- Ты чего его жалеешь! Бей его бей! Я сейчас сам тебя отмолочу как отбивную котлету! Он теряет голову от страха, и в тесноте на ринге, что есть силы, наносит удары.

   После четвёртого раунда у Лёньки из носа пошла кровь. Его отпускают в раздевалку. В обшарпанной душевой, он стоит у сломанного крана, пытаясь остановить кровь. Из глаз сами собой текут слёзы.
  Для чего это было сделано? - Неизвестно. Отсев, испытание, борьба с конкурентами, личная неприязнь – кто его знает? Лёнька сломался и больше на тренировки не ходил.


   Совсем иной была боксёрская судьба Тлека. Тлек был высоким и сухощавым, у него были длинные конечности, тяжёлая кость и хлёсткий удар. Уже после первого месяца занятий он принял участие в соревнованиях вместо той «звёздочки» которую послал в нокдаун Лёнька, и которую пожалел Пак отозвав из заявки. Тлек выступил, да как! Вместо трёх боёв ему выпало два. Из них на первый бой не явился соперник, а в финале Тлек выиграл нокаутом. Конечно, - это была чистая случайность!

   Так считали все, только не сам Тлек. Походив на тренировки чуть больше Лёньки, он решил, что от бокса получил все, что ему нужно, даже медаль победителя с грамотой, и тоже перестал ходить.


   Примерно через месяц в школе он случайно услышал от Толика, что они готовятся к новым соревнованиям. На следующую тренировку он пришёл первым, сказал Алексею Павловичу, что вернулся, хочет тренироваться и  выступить. На соревнованиях его первым соперником был основной претендент на награды в этом весе, кандидат в мастера спорта. Они провели только один раунд. На второй раунд врач запретил кандидату выходить на ринг - у того была рассечена бровь. Кровь заливала глаза и лицо, а за время перерыва остановить её не смогли.
 
    Во втором бою Тлек забил своего соперника кистевыми боковыми ударами и в конце второго раунда рефери остановил бой, а секунданты выбросили полотенце, что означало сдачу боя и победу «ввиду явного преимущества».
  Третий бой Тлек начал осторожно, крадучись, с разведки боем. В перерыве Алексей Павлович сказал ему:
- Давай!
   Тлек выиграл бой нокаутом, своим первым же одиночным ударом во втором раунде.

   И вновь победу в финале посчитали случайностью, нелепой ошибкой соперника. Все решили, что второй соперник Тлека явно перегорел, увидев его первый бой, и под его впечатлением был сломлен психологически, не смог оказать должного сопротивления. Но единственный раунд, проведённый против КМСа, в первом бою, поразил всех тренеров без исключения. На следующую после соревнований тренировку Тлек не явился. Зато на неё пришёл Пак. Он сказал Алексею Павловичу, что Тлек – это талант. После этого он контролировал все тренировки этого тренера и, видя, что  Тлек не приходит раз за разом, заявил, что тот не может работать с детьми. А раз Тлек – талант, то он как старший тренер, выращивающий здесь чемпионов, вынужден, он просто обязан забрать его в свою группу, под свою опеку. К тому моменту Алексей Павлович уже понял Тлека и поэтому спокойно согласился.
- Забирайте! - сказал он.
   Случилось невиданное, - Пак приехал к ним в школу. Он разговаривал с физруком, классным руководителем, с директором, он рассказал им, какой одарённый ученик есть у них в школе. Он поговорил с самим Тлеком и тот обещал ему явиться на следующую тренировку. Пообещал. Но не явился….

   Прошло какое-то время. На носу были очередные городские соревнования по боксу. После тренировки Алексей Павлович подозвал Толика и сказал ему:
- Передай Тлеку, что через две недели соревнования. Пусть приходит!
  И Тлек пришёл! Две недели они отрабатывали его любимый кистевой удар сбоку и разучивали под него серии. На соревнованиях Тлек был первым. Почти все бои он выиграл досрочно по разным причинам. Алексей Павлович знал, что теперь у него есть палочка-выручалочка. На этом начальном уровне такое проходит, но для более серьёзного Тлек слишком ленив.


   Драться решили за парикмахерской, возле башни, перед парком. Даулет был самым высоким и здоровым в классе. Выросший где-то в ауле он был очень смуглым. Толик был ему по грудь. Даулет широко размахивал руками и пытался попасть в голову соперника внутренней частью своего кулака, - «открытой перчаткой». Толик грамотно нырял под его руку, выходя снизу, делал апперкот в челюсть или корпус соперника, тут же закладывал крюк в его голову и, уходя, с ударом, разрывал дистанцию. Всё лицо Даулета моментально покрылось тёмными пунцовыми пятнами, но он хорошо держал удар. Удар явно слабоватый для такого чтобы свалить такого гиганта. Иногда они схватывались и катались по пыли, но Толику удавалось быстро выйти из «партера», где у него не было никаких шансов. Оставалось ждать. Либо Даулет наконец поймает его внизу и задавит массой и весом. Либо Толик добьёт, своим градом ударов Даулета. К этому склонялись все зрители стоявшие вокруг плотным кольцом. ...Как вдруг.

   Толик оступился, зацепившись ногой за кочку. Он тут же вскочил на ноги, но прозевал очередной размах Даулета. Огромный кулак попал ему сбоку в лицо и свернул на бок нос. Толик отлетел и упал на спину. Даулет бросился добивать его, но, не доходя шага, от вида свёрнутого на бок носа и хлещущей из него и изо рта крови, его стало тошнить, он упал на колени и стал блевать. Зрители от страха стали с криками разбегаться. Даулет поднявшись, тоже убежал. Остался один Лёнька. Самые смелые остановившись в стороне, издали, из-за деревьев, наблюдали за всем этим. Толик кричал и хрипел лежа в пыли на земле. Из носа брызгала кровь. Он  тяжело дышал ртом и отплёвывался темно-красными сгустками.

   Лёнька был судьёй, он не мог бежать – это, во-первых! Второе, его заинтересовал свёрнутый на бок нос, он никогда не видел такого раньше. Страшно не было. Лёнька подошёл к Толику,  опустившись на колени, сел  на его грудь, зажав коленями голову, затем оттопыренными от сжатых кулаков двумя большими пальцами крепко ухватил нос и вправил его на место. Был ли при этом хруст – он не заметил. Но очевидцы, бывшие в сотне метров от этого места, после утверждали, что они явно его слышали своими ушами. Ещё несколько раз Лёнька проверил симметричность расположения носа. Толик дико вращал глазами, глядя то на Лёньку, то себе на нос. Затем Лёнька встал, помог подняться Толику и отвёл его, окровавленного, за руку в местную жилгородскую поликлинику.


   После этого случая Лёньку стали панически бояться в классе и в школе. Он и раньше выпадал из коллектива сверстников. У него были друзья из старших классов и более взрослые интересы. А тут он ощущал просто физический страх одноклассников. В их глазах он был безжалостным и бесчувственным. Нос Толика встал правильно, и он всегда был благодарен за это Лёньке. Но вот с боксом ему тоже пришлось завязать из-за вероятности повторения подобного.
   Тлек к тому времени, закончил восемь классов и все-таки поступил в рыбный техникум, все остальные друзья были на первых курсах разных средних учебных заведений.
   …Девятый класс? Это не для этих парней!

   Потянулись тоскливые дни. Со сверстниками было откровенно скучно. Характер Леньки стал портиться. Он стал цепляться ко всем. Сначала в классе, но, не видя отпора, перешёл на старшеклассников. Он не задирал самых сильных, но середнячкам проходу в школе не было. Самым безобидным было это устроить на перемене борьбу с кем-либо, завалить его на пол и удерживать до самого звонка. И ещё ко всему оставить тому на шее огромный засос... Вот так просто! Такая шутка. Парень потом ходил по школе, и все смеялись над ним из-за этого сине-красного пятна с чётко видимыми следами от губ.
 После всех этих стычек Ленька часто извинялся. Попросить прощения и примирения это было одним из оригинальных и подлых местных способов продолжения драки, а точнее продолжения избиений. И когда вслед за принятием или непринятием извинений вдруг не следовало никаких последствий, то обескураженный соперник оставался в полной уверенности, что Ленька замыслил еще что-то более коварное и жестокое.



   Где-то в конце зимы, на стадионе Жилгородка, в деревянной хоккейной коробке, проводились финальные встречи областного турнира «Золотая шайба». Как правило, в финал попадала одна из двух жилгородских школ и школа им. Кирова, которая считалась одной из лучших школ города в спорте. Не будучи большой, по количеству учащихся, она выставляла каждый раз самую сильную хоккейную и футбольные команды. И ещё одним правилом турнира была грандиозная драка после финала. Она случилась бы при любом исходе поединка, и была чем-то вроде местной традиции. Местные, жилгородские, раз за разом проигрывающие финал били кировцев и всех остальных. Поводом могло быть что угодно. Кому-то приглянулась чужая клюшка «Стеклопластик», считавшаяся здесь лучшей маркой. Кто-то на кого-то косо посмотрел, ...в общем, весомых поводов было всегда предостаточно.

   В этот раз Лёнька подтягивался к коробке один, друзья уже должны были быть там. Он перелез через кирпичный, с острыми пиками вверху, забор стадиона, прошёл через засыпанные снегом заросли колючей джидды росшей вдоль ограды, к задней части высоченного деревянного забора огораживающего трибуны и хоккейную коробку. Здесь всегда была оторвана доска, для того чтобы не обходить всю огороженную площадку к входу на неё и не терять время. Протиснувшись в дырку, он оказался у самой хоккейной коробки за воротами. Сквозь сетку-рабицу которая была натянута выше бортов, он стал наблюдать за матчем.

   Вратарь стоял в самодельных фанерных щитках, без маски, в шапке-ушанке с опущенными ушами. Всё было кустарным и изготовлено своими руками, и «блин» обтянутый дерматином на правой руке, которым он отбивал шайбу, и ловушка на левой, и сама вратарская клюшка. Стандартов здесь не было, снаряжение каждого вратаря было уникальным и самобытным. Вообще, фабричными из хоккейной амуниции всех игроков были коньки с ботинками, клюшки и шайба. У некоторых клюшки тоже были самодельными, но напряжённых матчей такие изделия не выдерживали. Команды не имели единой формы - кто, чем богат, а судья, которого звали Берик, рассекал по полю в черном до колена пальто и этим отличался от других. Лёд был весь изрезан и без разметки. На трибунах, изготовленных в виде нескольких рядов, не больше пяти, по типу полок в бане - ступеньками, стояло много народу. В основном школьного возраста. Сидеть было холодно, местами на скамьях лежал снег.

   Матч выдался напряжённым, все бурно болели за своих. Лёнька внимательно осматривал зрителей, выискивая знакомых. Вдруг он увидел на трибуне Викторию. Она была с подружкой в компании с Голодом и Тлеком. Они кричали, визжали и подпрыгивали. После той, не состоявшейся встречи, он даже ей не перезвонил....

   Она стояла в круглой белой шапочке из гагачьего пуха, в таких же белых рукавичках и курточке. Голод держал её шубку. Видимо им было жарко. На ногах у неё были женские коньки «Снегурки». Зрители ждали перерыва, чтобы выйти на лёд покататься. Лёнька любовался ею. Мысли о ней не отпускали его всё время.


   Постепенно в его сознание стали проникать посторонние голоса и звуки:
- Деньги есть?
- Нет.
- Деньги давай! А вон в том кармане посмотри у него!
   Лёнька повернулся на голос, чуть в стороне за поворотом борта стоял мальчишка класса из четвёртого. Его распущенная шапка-ушанка валялась в снегу. Перед ним стоял другой постарше с клюшкой, ещё один такой же, стоя на одном колене пытался залезть пацанёнку в карман брюк. Лёнька подошёл и двинул подзатыльник тому, который шарил по карманам. С него слетела шапка. С плаксивой интонацией:
- Ты чё-ё? Чё-ё, ты?! – он бросился её подбирать.
- Ну-ка, быстро отсюда! – грозно прогнал их Лёнька и вернулся к своему месту.

   Забили гол. Все кричали. Девчонки прыгали. Игроки обвиняли друг друга, один жаловался судье, показывая на синюю полосу на борту:
- Товарищ судья, офсайд же был!
Судья качал головой и упорно показывал на центр поля.
- Да товарищ судья, шайба то у меня была, она в ворота не залетала даже! – твердил другой игрок.
- Ничего не знаю, - опять невозмутимо твердил судья, - видишь там, в сетке дырка, вот она через неё вылетела, а от борта попала к тебе.
- Да как она могла попасть в ворота, если они по ним и не били? Я же её первый и принял!
   Но с судьёй было спорить бесполезно.

   В стороне кто-то тихо плакал. Лёнька опять повернулся. Пацанёнок стоял на том же месте. Он держал в руках, оттряхивая от снега, свою огромную чёрную шапку-ушанку и плакал. Лёнька вновь подошёл к нему:
- Что с тобой?
- Они…, они у меня…, они…, - борясь с рыданиями, мальчишка никак не мог закончить.
   И, наконец, выговорил:
 - Они у меня коньки украли! Мне их мама только вчера подарила.
- Где? Кто! – с бешенством спросил Лёнька.
- Там! - и он указал на трибуну, куда ушли те двое.
- Пойдём, покажешь!
   Он решительно пошел вдоль трибуны. Мальчик старался не отставать.
- Вон тот, - наконец, пацанчик узнав похитителя, дернул Леньку за локоть и указал на подростка в черной рабочей фуфайке, сидящего на самом верхнем ряду в окружении игроков своей команды.
- Точно он?
- Да.
   Лёнька пошёл по рядам вверх, где, обходя, а где, просто отталкивая в сторону тех, кто мешал. На предпоследнем ряду стоял парень в коньках и с клюшкой.
- Ты куда прёшь? – остановил он свирепо Лёньку.
   Лёнька двинул его кулаком в живот, а вторым ударом отправил вдоль ряда со скамейки вниз в снег. Тут же схватил ещё одного стоявшего рядом и преграждавшего путь, и швырнул его через головы зрителей в другую сторону, тот кубарем покатился вниз по ступеням, рискуя своими коньками поранить кого-нибудь. Лёнька сделал ещё шаг. Схватил за ворот черной фуфайки, сидящего на последнем ряду и, тряхнув, его спросил:
- Где коньки?
- Какие коньки! Не знаю я никаких коньков! – то ли жалостливо, то ли с наездом и вызовом начал гнусавить тот.
   Лёнька вынул свой «Solingen»:
- Я с тебя, ****ь, сейчас скальп сниму!
 Увидев угрожающе сверкавшее лезвие и зная, что слов на ветер здесь чаще всего не бросают, парнишка не своим голосом закричал:
- А-а-а, там, там, я всё отдам!
   Он показывал на выход.

   Лёнька убрал бритву, и рванул его за грудки на себя, тот слетел на колени, на сидения нижнего ряда. Не выпуская, его Лёнька стал спускаться вниз по рядам среди расступавшихся зрителей, каждый раз, не давая тому встать на ноги, рывками протащив его на коленях со ступеньки на ступеньку до самого низа. Внизу стоял взрослый мужик, видимо, руководитель команды.
- Парень, ты не слишком много на себя берёшь? - обратился он, нахмурив брови к Лёньке.
- Он у меня коньки украл! – встрял между ними пацанёнок.

   Они пошли вдоль трибуны на выход. Впереди Ленька, держа за ворот вора. Потом мальчишка. Следом за ними увязался мужик. В стороне от входа, у забора стадиона, под джиддой, на снегу стоял перевёрнутый деревянный ящик. В таких ящиках обычно привозили стеклянные банки в гастроном. Под ящиком в неглубоком снегу были закопаны коньки и клюшка. Дав пинка похитителю и посоветовав ему, больше не появляться здесь Лёнька остался с мальчишкой. Мужик, постояв немного, и поняв в чём дело, молча, ушёл. Мальчишка осматривал свои коньки. Они были с клёпками и с закрепленными винтами пластмассовыми заглушками на концах.
- Ого, «канадки», - знатные коньки! – сказал Лёнька.
- Ага! Только это не «канадки», это «Экстра».
- Слушай, это действительно твои коньки, размер больно большой?
- А, ничего! У меня там стелька и задник из кошмы, ещё две пары тёплых вязаных носков и в носок ботинка чего-нибудь затолкаю, - норма-ально, кататься можно! – мальчишка был счастлив, и сиял, только на лице у него были высохшие дорожки от слёз.
- Мне дашь покататься?
- Тебе дам!
- А клюшка?
- Клюшка не моя!
- Вот суки! Откуда сам?
- Стройконтора.
- Пешком или на автобусе?
- На автобусе.
- Ну, пошли, провожу!
   Отпускать его одного было опасно, за ними могли сейчас наблюдать. Клюшку закинули под джидду в снег подальше, и пошли на остановку.


   На следующий день по Жилгородку разнёсся слух о том, что после финальной драки Лёньку убили. Никто ничего толком не видел и не знал. Последнее что видели это стычку на трибуне и то, как Лёнька кого-то стаскивал вниз. Участвовал ли он в большой драке после победного матча, никто не помнил, но и не отрицал. В ней участвовали все.

   Тлек возвращался после третьей пары из технаря. На остановке он встретил Голода. Поздоровались. Молча, постояли. Закурили. Голод был всегда немногословен, поэтому Тлека это не смущало. Наконец Голод вымолвил:
- Ты не знаешь, кто это сделал?
- Нет, - словно отрубил Тлек, поняв, что что-то случилось. Это что-то касается лично Голода, поэтому тут надо было «фильтровать базар», и быть осторожным, иначе придётся отвечать за каждое высказанное невпопад слово. Голод опять замолчал. Постояв с минуту, он спросил снова:
- А когда похороны не знаешь?
Тут у Тлека отпустило тормоза:
- Какие похороны? Чьи похороны? Что случилось? Когда?
  Голод продолжал, молча курить. Докурив, он ещё раз спросил:
- Ты чего совсем ничего не знаешь?
- Да не мучай ты меня! Не знаю я! Выиграли наши! – Наконец-то! Хоть и с помощью судьи – Берика. Это я в курсе! Вчера «мАхач» был – знаю! «Фонарь» тебе вон клюшкой поставили – сам видел, рядом был! Мне самому голову камнем пробили – до сих пор чувствую! После «чувих» домой провожали – участвовал! Всё! Я только из технаря и ничего не знаю! Говори!

   Голод, опять молча, стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в сторону.
- Чё, фонарь мой тебе нравится? – наконец спросил он.

- Ну что ты за человек Голод, ну нельзя так! Всё! Я пошёл домой! Давай, пока! Извини если что не так! Не хочешь говорить – не надо! – Тлек уже сделал пару шагов от газетного ларька, возле которого они стояли, как Голод, почти в спину, точно выстрелил:
- Вчера, говорят, Лёньку убили.
- Как??? –  у Тлека, словно что-то упало внутри, и он побежал, оглядываясь, не останавливаясь, только не к себе домой, а к Лёньке.
- Лёнька? – шептал он, - Лёнька?

   В подъезде было тихо. Тлек взбежал на второй этаж и ткнулся в Лёнькину квартиру. Закрыто! Он постучал. Тишина. Позвонил в звонок. Никого. Тлек положил на ступеньки свой модный мешок с книгами, - сшитую из грубой мешковины сумку, с ручками из плетёной толстой веревки, продетой в дырочки, на одной стороне мешка был трафарет изображающий четверых длинноволосых парней и надпись «The Beatles». Сел рядом на ступеньки и стал ждать.

   Наконец внизу шарахнула дверь, и по ступеням начали подниматься. Тлек встал. Снял шапку с головы. Это была Ленькина мать. Он не знал, что надо говорить в таких случаях. Поздоровались. Лёнькина мать грустно смотрела на Тлека.
- Я ничего не знал. Как это случилось? – наконец сказал тихо Тлек.
- Да откуда ж я знаю? Он же молчит. Ничего не говорит мне. – Лёнькина мать ладонью поправила черный непослушный чуб Тлека, - Вы же, как партизаны, от вас слова не добьёшься, а теперь вообще - только мычит.
- Как мычит…? – у Тлека «ехала крыша», он прямо чувствовал её движение, шуршание.
- Ну, как? Он же весь в бинтах, говорить толком не может, только нижней челюстью.
- А где он?
- У нас здесь в больнице.
   И Тлек побежал вниз.
- Тлек, ты сумку свою оставил!
   Тлек вернулся обратно за сумкой:
- Спасибо! Извините! До свидания! А к нему можно?
- Не знаю, пустят ли, завтра попробуй!
   Внизу вновь шарахнула закрывающаяся за ним дверь.


   Лёнька лежал в постели и изучал трещины на потолке, они словно притоки реки стекались все в одну большую трещину. Лёнька представлял, что это карта. Неровности под побелкой это горы. Можно было различать страны по разнице в цвете окраски и по направлению мазков. Под побелкой не везде счистили старую краску. Там где она была счищена до штукатурки, и цвет побелки был темнее и ровнее – это были моря. Лёнька не мог решить - Это карта Луны или Земли? Наконец, по мелким точкам в углу потолка он понял, что там населённый пункт, значит это Земля. Южная Америка – точно! А река – Амазонка!

   К Лёнькиному соседу пришла жена с сыном. На него на стройке упала плита, повредило позвоночник. Теперь он был прикован к постели, и врачи не могли решить, что делать с ним дальше. Как только родственники ушли, сосед сказал, что Лёнька может брать апельсины на тумбочке. Апельсины – это круто! Это редкость! Это гостинец из далекой Москвы. Но есть Лёньке было тяжело. Всё лицо и голова его, были забинтованы и пищу ему давали в основном жидкую. С утра приходил мент. Тот самый, участковый, который был в школе. Он долго допытывался, что произошло, предлагал общаться с помощью ручки и листа бумаги. Ленька, мычал, прикидывался, что не может говорить, в конце сослался на то, что ничего не помнит и на головную боль. Мент отстал. До этого вчера его пытала мать.

   Всё что помнил Лёнька, это то, что, посадив пацанёнка в автобус и дав ему, пять копеек на проезд, он пошёл, только не назад на стадион, а дальше в глубь Жилгородка к школе. Возле школы он встретил хоккейную команду из области, где те жили несколько дней, пока проходила финальная часть соревнований, и теперь они с клюшками и сумками отправлялись домой. Один из членов команды открыл бутылку с лимонадом «Буратино» и начал пить из горлышка. Лёнька подошёл, вырвал у него из рук бутылку, а затем выпил всё сам. Допив, выбросил, пустую бутылку в сторону.
- Ещё хочешь? - спросил его тот же парень.
  В руках у него была вторая ещё не откупоренная бутылка.
- Давай! - и Лёнька протянул руку.
   Дальше был провал. Он не помнил, как тот ударил бутылкой, разбивая её толстое зеленое стекло о Лёнькино лицо. Как он валялся у школьного забора в неглубоком грязном розовом снегу, истекая кровью. Как его случайно обнаружила школьная уборщица, уходившая после работы, домой. Как везли без сознания на скорой, зашивали лицо, накладывали скобки – этого всего он не знал.

   В палату зашла медсестра.
- Как ты себя чувствуешь? – она обратилась к Лёньке, - голова не болит.
- Намална! – ответил, глухо, из-под бинтов Лёнька.
- Там к тебе пришли, даю вам пять минут не больше!
  И она ушла. Интересно, кто это мог быть? Лёнька встал и пошёл за ней.


   Центральный вход в заводской стационар был всегда закрыт. На выкрашенной белой масляной краской деревянной двери было открыто закрывающееся фанерной дверцей маленькое окошко. В него на приближающуюся фигуру в синем больничном халате, с полностью забинтованной головой, и оставленными лишь щелями для глаз, и рта, смотрели физиономии Тлека и Голода.

- Здорово дружище! – сказал обрадованный Тлек, - А ты неплохо выглядишь, кореш!
- Да уж! – промычал, здороваясь, Лёнька.
- На космонавта похож, да? – Указывая на него пальцем, серьёзно спросил Тлек у Голода.
- Угу! – улыбнулся Голод.
- На этого, как его? ...Титов! – опять продолжил Тлек.
- Не-е, - покрутил отрицательно головой задумавшийся Голод, - Стаффорд! Томас Стаффорд!
И они стали буквально надрываться от смеха:
- Стаффоррд! А-а, держите меня, Стаффорд!
- Чего вы ржете! ...Как кони! Пацаны не смешите, а то швы разойдутся! – попросил серьезно Ленька.

   Головы тут же исчезли в окошке. Их дикий захлёбывающийся смех и возня из-под низа двери привлекли внимание всех, кто был поблизости. Из регистратуры выглянула медсестра:
- Леонид, прекращайте! Я вижу, по нормальному вы не можете?

   Из окошка появилась рука Тлека, как бы успокаивая всех:
- Всё-всё-всё!
  Наконец по очереди появились их головы.
- Мы вот тебе передачку принесли.
   Они просунули в окошко авоську из сетки, в ней были несколько яблок, кулёк грубой магазинной бумаги с конфетами, и пол-литровая стеклянная банка с чёрной икрой.
- Чем могли! – продолжал Тлек, - а то тут некоторые о другом стали думать..., ну там веночки закупать, крестики всякие.
 
   Голод двинул кулаком Тлека в плечо:
- Ты сейчас договоришься, парень!
- Всё-всё! Прекращаю! – Тлек, стал серьёзным, – Ну, чё, в натуре. ...Давай, рассказывай! Кто? Где?
- Да-да! – поддержал его Голод, - Говори! Мы порешаем все эти вопросы! Не ссы! Весь город на уши поставим!
- Не надо пацаны! – как мог, ответил Лёнька, - Я сам виноват!
- Точно?
- Да, точно, без базара, отвечаю!
   Все замолчали, переваривая сказанное.
- Ну, судя по этим глазам, так оно и есть! – Тлек повернулся к Голоду, - Как ты сказал, того космонавта зовут? ...Стаффорд?
- Астронавт он, ...лошара!

   Медсестра вышла из своей коморки:
- Так, всё прекращаем! Свидание закончено! – и направилась к ним.
- Слышь Лёнька, «шала» есть, –  успел прошептать Голод, глядя на неё, –  ну не так как тот план «с мечами», но цепляет путёво, воще!
- Не-е пацаны, всё ништяк! Здесь невозможно. Да и как мне её курить, глазом что ли?
   Медсестра подошла к двери:
- Передачу по-лу-чили? По-про-щались?
- Девушка, а девушка, а как Вас зовут? А меня Тлек. ...А что Вы сегодня вечером делаете? – обратился к ней Тлек.
- Я занята. У меня сегодня куча свиданий, в основном – перевязки. Народ весь больной какой-то! Вон..., – она с сожалением кивнула на Лёньку, – на всю голову.
   И она закрыла окошко.
- Давай, Лёнька выздоравливай! Пока! Приветы тебе передают все жилгородские! – неслось из-за двери.


   Лёнька прошёл в палату и выложил всё из авоськи на тумбочку к апельсинам. В окно ударил снежок.
- Там тебя, видимо, - сказал сосед, - давно уже шумят.

   Лёнька подошёл к окну, за окном была толпа народу, человек двадцать не меньше, увидев Лёньку, они сначала замолчали. Тут из-за угла появились Голод с Тлеком. Видимо они сказали, что это и есть Ленька, показав на него пальцем, так как все стали кричать и махать руками. Здесь были и из школы, и со двора, и просто из Жилгородка. Но Лёнька увидел только её, Вику, она стояла с подружкой. Лёнька поднял руку, обращаясь именно к ней. Все тут же стали махать ему в ответ. Она подняла руку, в своей белой пуховой рукавичке помахала, потом сняла варежку, помахала ладошкой, поднесла её к губам и, поцеловав кончики своих пальцев, прижала эту ладонь к своей груди другой рукой.

   В этот момент в палату зашла медсестра:
- Так это все надо прекращать! Леонид срочно в постель!
Медсестра стала закрывать занавески на окнах:
- Поймите, ...Вы в больнице не одни, людям нужен покой, шум очень мешает. А Вы здесь слишком популярны, как я посмотрю! – она повернулась и улыбнулась ему.


   Выйдя из больницы, Ленька взялся за ум и впал в одиночество. Он выполнял все требования учителей. Все домашние задания делал прямо на уроках, на скорую руку, а после занятий взяв удочки, надев старые отцовские лётные унты и тулуп, сразу же уходил  на лёд, на реку, на рыбалку. Сосед по дому, заядлый рыболов выделил ему дождевых червей, из фанерного ящика с землей, стоявшего в подъезде, в котором тот разводил их всю зиму. Лёнька сидел часами над старыми чужими лунками и таскал воблу. Если черви кончались, рыбачил на хлеб смешанный с ватой. До самой темноты. Раньше Лёнька не понимал зимнюю рыбалку. Сидеть и мёрзнуть? Ради чего? Сейчас он находил в ней свой особенный кайф. Его лицо теперь по диагонали, от правого глаза через нос по левой щеке пересекал толстый багровый блестящий шрам. Все рассматривали его при встречах. Было не очень приятно. Может это, и есть основная причина его затворничества?

   Зима подходила к концу, толстый метровый лёд постепенно начинал подтаивать, становился рыхлым и пористым. Вот уже стали образовываться большие майны и полыньи. Многие рыбаки перестали выходить на лёд, и готовили снасти в ожидании следующего этапа, когда уже сойдёт лёд, и можно будет рыбачить с берега на закидушку. Лёнька рыбачил до самого ледохода. В один из таких дней буркнув на ходу:
- Здоров! – мимо него по льду прошёл Пашка.

   ...Пашка был местным сумасшедшим. Безобидным. Блаженным. Ему было уже под двадцать или даже больше. Он никогда не учился и нигде не работал. Лёнька знал его всю жизнь с самого детства. К ним в заводской детский сад Жилгородка привозили на телеге молоко. Это была самая настоящая телега, с самой настоящей лошадью. Увидеть такое в городе было невозможно, и дети всегда высыпали к забору, чтоб увидеть живую лошадь и попытаться дать ей травинку или кусочек хлеба. На задней части телеги всегда сидел Пашка. Так и запомнилось - громыхая по асфальту железными ободьями вдаль удаляется телега, а позади сидит Пашка и, отрешенный от всего мира, улыбается. Ему завидовали – счастливый, он мог кататься на телеге!

   Сейчас всю зиму Пашка собирал бутылки по всему Жилгородку и ходил через лёд на ту сторону сдавать их в пункт приёма стеклотары. За пустую, чистую полулитровую бутылку давали десять копеек. На это и жил....

   - Привет, Паш! Будь осторожен, пожалуйста, там лёд очень плохой! – ответил ему Лёнька, полностью увлечённый своим делом, пружинный «насторожок» на удочке дёрнулся и замер. Лёнька ждал следующей поклевки, чтобы подсечь. Через какое-то время его привлекли крики. Положив удочку на подтаявший лёд, Ленька встал. Вдали на льду лежала бутылка. В нескольких метрах от неё лежала Пашкина авоська полная бутылок. Вокруг этого места кругами ходил мужик. Лёнька видел этого мужика и раньше, тот рыбачил неподалёку. Кроме них двоих был ещё один рыбак, но уже метрах в двухстах. Лёнька подошёл.
- Я ему крикнул, - ...не ходи туда! А он то ли выронил эту бутылку, то ли просто хотел подобрать. Видишь, оставил всё, и на карачках, а потом пополз, ...а потом встал, сделал шаг и ушёл! Сразу! Как камень! – мужик стянул с себя шапку, - Утонул!
   Между авоськой и одинокой бутылкой был небольшой пятачок воды. В нем плавали куски льда и ледяная крошка.


    Жилгородок был тупиком. На остановке перед ним стояла большая металлическая арка, подобие триумфальной арки – являющейся началом, въездом в него, одним из его символов, символ победы. Через неё вносили новых родившихся жителей Жилгородка. Через неё же и выносили, когда срок их земной жизни заканчивался. Неподалеку от арки в парке стояла красивая круглая высокая кирпичная башня, осененная, будто короной изящным белым венцом поверху и кусок стены. Башня была водонапорной. Но Ленька точно помнил, что когда он в детстве спросил у старого деда Афанасия во дворе что это за башня, то дед, совершенно серьёзно, ответил так:
–  Давным-давно с суши Жилгородок защищала крепостная стена. Чужих сюда не пускали! Кругом цвели цветы. Олеандры! Здесь было прекрасно. Но потом стену сломали, и всё стало плохо….
   Дед закашлялся. Его легкие, выжженные в лагерях песками и сухими ветрами, постоянно давали о себе знать. Он был здесь старожилом и знал эти места, в то время когда тут ещё была голая пустыня, по которой петляла река. Наконец кое-как прочистив горло, хриплым, царапающим голосом он прошипел:
- Запомни Леонид, как только через Жилгородок проложат сквозную дорогу – он умрет окончательно! Этот тихий и уютный уголок мира  - исчезнет навсегда!
   Вы не поверите! ...Он так и сказал!
   Лёнька верил в это до самой школы. И он всё пытался представить себе, как выглядят эти цветы - олеандры. Ему казалось, что это нечто огромное, размером с мексиканскую шляпу сомбреро...

    В последний путь провожали  в Жилгородке так. Гроб выносили из дома и по главной улице, на которую был запрещен въезд автомобилей, под печальную музыку заводского духового оркестра, траурная процессия шла до арки. Дальше всё зависело от авторитета усопшего, достигнутого им при жизни. Гроб могли нести на руках и дальше.
   Территорию за остановкой и башней до перекрёстка с главной улицей города, улицей Ленина, это почти километр, - городские тоже считали Жилгородком. Жилгородские так не считали. Точнее это была пограничная территория, близкая к Жилгородку и попадавшая под его влияние. Почти Жилгородок! …Можно сказать, что это всё-таки Жилгородок, но до въезда в него, до остановки!

   В этот раз вокруг траурной колонны было много детей и подростков. Люди выходили из домов, выглядывали в окна и молча, провожали процессию. Гроб с Пашкой донесли до остановки, погрузили на машину и увезли. Лёнька повернулся и от остановки через парк пошёл к реке. Не доходя берега, услышал шум. Лёд тронулся и, шурша, уходил в море, словно прощаясь с Пашкой.


   Между моментом, когда лёд сошёл и началом настоящего бурного паводка с мутной водой был промежуток, когда вода ещё была относительно чистой. В это время на нерест шла вобла. Лёнька приходил домой, обедал, брал с собой червей в консервной банке, удочку, старую наволочку и шёл на берег. За полчаса – час можно было наловить полную наволочку воблы. В неё входило как раз пять килограмм – разрешённый властями максимум. Лёнька возвращался пил чай, мать ему жарила свежую воблу. Отдохнув, он снова шёл на берег рыбачить. И так несколько раз за день.

   …Да! Вобла! Если Вы называете воблой любую вяленую рыбу, то это в корне неправильно. Это всё равно, что называть кониной всё мясо в магазине, всю птицу называть индейкой, а всех собак на улице - овчарками. Вобла это конкретный вид рыбы обитающей в Каспийском море. В давние времена, когда её здесь было очень, просто очень много вяленую воблу использовали не только как закуску к пиву, но ею топили печи и кормили домашнюю скотину….

   На берегу, Лёнька находил место, разматывал удочку – закидушку, с 3-4 крючками. Насаживал червя, забрасывал. Из прутика делал насторожок. Присаживался на корточки….
   И вот она! Первая поклёвка. Воткнутый в землю насторожок резко дёргается. Подсечь, сорвать леску рукой снизу, подхватывая вверх! Мгновенье, чтобы пальцем почувствовать, через леску слабые рывки и игру рыбы на крючке, и скорей на берег! Уже в воде видно стремительно летящее серебристое тело воблы. Лишь бы не сошла! Есть! Рыбу с крючка в наволочку. Наволочку придавить камнем, чтобы не выскакивала. Наживку. Забросил. Надел на насторожок. Оглянулся. Сосед сзади тоже вытащил, похоже, что сразу парочку, и возится с червями. Сосед спереди тащит леску из воды. Рыбаками усеян весь берег. Но ты уже прозевал! Твою леску сорвало с насторожка!
   Кто сказал, что рыбалка это нудное занятие для терпеливых? Это, смотря, где рыбачишь! Если в бетонном котловане, где никогда и рыбы не было – то вполне может быть! А здесь? Сердце напряженно колотится. Времени нет, даже присесть. Не замечаешь ни холода, ни того, что промокли ноги. Азарт! Пока цела удочка, есть черви и место в наволочке, - всё надо делать быстро.

   Потом, со временем, внезапно вода в реке мутнела, словно разведённая светло-коричневая грязь, хотя и раньше в любую пору, кроме зимы она не отличалась особой прозрачностью. Её уровень поднимался на несколько метров, затопляя все низины, и увеличивая ширину реки. Течение становилось бурным и стремительным. Оно несло все, что скопилось за зиму по берегам. Мусор, ветки, поваленные деревья, трупы животных. Вот на середине реки уже взметнулась большая длинноносая с акульими плавниками рыба - севрюга, и по всему городу из уст в уста передавалась долгожданная весть – Рыба пошла! В силу вступал запрет на любую рыбалку. За появление с удочкой возле берега можно было схлопотать административный штраф, и это ещё означало легко отделаться. Наступало время браконьерской романтики....


   Начиная с пятого класса, то есть примерно в, то время когда из мальчика начинает формироваться юноша, а в мышцах появляется хоть какая-то сила, пацаны начинали ловить на петли севрюгу. Петли - это обычные петли из лески толщиной 0,8 – 1мм, связанные морским узлом – «восьмёркой» по размеру с диаметр трёхлитровой банки с небольшим поводком. Их штук 20-40, можно конечно больше, но это хлопотно и мешает мобильности. За поводок, через 10-20 сантиметров они крепятся к центральной леске того же типа. Впереди привязано грузило с подгрузильником из обычной бельевой верёвки – метра полтора-два, позади за петлями пустая леска не менее 15  метров, - «береговая».

   Вся проблема в грузиле, оно где-то грамм пятьсот и более, и обязательно плоское, для того чтобы не сносило течение, и грузило не каталось по дну. Забросить всю эту конструкцию с берега на расстояние дальше пары десятков метров в воду. (А если пятьдесят или сто?) Обязательно чуть выше по течению, так чтобы к моменту, когда грузило, уносимое течением, коснётся дна, удочка оказалась бы стоящей почти перпендикулярно берегу,  - способен не каждый взрослый, не говоря уж о детях.

   В подгрузильник привязывается маленькая палочка для удобства при забрасывании. Удочка растягивается по берегу от мотушки к тому, кто закидывает. Тот раскручивает над головой, почти как спортивный молот, этот снаряд — грузило на подгрузильнике, и фр-р-р-р-р, по дуге всё, вслед за грузилом улетает в реку. Мотушку втыкают в воде, зайдя по колено, чтобы «Рыбводнадзор» не нашёл. Засекают место, ставят метки - кто как. И тут же уходят с берега.
   Всё динамично, в темпе. Разом все высыпали на берег, кто проверить удочку, кто ставить, сделали своё дело и бегом отсюда. Если есть улов, потащили его в сторону, в основном на продажу. Цены такие: не икряная рыба – десять-пятнадцать рублей, с икрой от двадцати.

   И вот уже берег пуст. По реке, борясь с течением, ползёт катер «Рыбводнадзора». По берегу проносится патрульная милицейская машина. В воздухе пролетает вертолет, ведя разведку и отслеживая обстановку. Проходит пеший патруль. Все заняты своим делом. Но стоит возникнуть паузе между этими событиями, снова по одному на берег выходят рыбаки-браконьеры. Плотность такая, что от удочки до удочки пару шагов. Все смотрят, а не метнулась ли рыба напротив твоего места – это, значит, есть, попалась. Нужно срочно вытаскивать! Идя в мутной воде, против течения, рыба попадает в петли и по радиусу лески выходит к берегу, по пути собирая соседние удочки, привлекая агентОв «Рыбводнадзора», а потом ещё и докажи, что она попалась тебе, а не соседу!

   …АгентА - именно так на местный манер называли работников рыбоохраны. И крик на берегу:
 - АгентА! – звучащий в любое время суток, заставлял дергаться местного жителя и означал он то же самое, что «Менты!» - в криминальной среде.
 Но есть ещё одна проблема, почему начинали рыбачить на севрюгу классе в пятом, не раньше, это сам размер рыбы. Сколько она весит? А кто же его знает? Никогда не взвешивали! ...Мерили ведь шагами.

   Сказать, что пацаны рыбачили только ради наживы нельзя. Деньги – много ли на них купишь в эпоху развитого социализма? Самое дорогое это заказать джинсы рублей за двести, у тех, кто бывает в «загранке», хотя бы у тех же выпускников «рыбного». Ну а что ещё? Кино-мороженное? Выпивка? План и другая наркота? Ну, иногда родителям перед получкой подкинуть! В магазинах был вечный дефицит, с одними деньгами здесь не пробьёшься.

   У Лёнькиного приятеля Георгия мать получила инфаркт. Она всегда любила лазать по карманам и контролировать сына. Забегая вперёд, скажу, что не уберегла... Однажды она обнаружила у него в кармане натрий. Его украли в кабинете химии, для того чтобы попытаться глушить им рыбу. Не зная, что это такое, возмущённая мамаша швырнула весь его в унитаз. Взрывом унитаз раскололо надвое. Но не это подорвало её здоровье. Её сердце не выдержало, когда она обнаружила в кармане пятиклассника пятьсот рублей мелкими купюрами, при её собственной месячной зарплате сто двадцать.

   Деньги при социализме не определяли абсолютно всё. Поэтому при облавах, когда тебя зажимали где-то в парке со всех сторон. Идущие между деревьев цепью к берегу, курсанты и бегущие от берега с ракетницами наперевес и стреляющие во всех подряд агентА. А бежать было некуда...! То их без сожаления выбрасывали из карманов в воздух. Пока менты и курсанты местного милицейского училища ловили и собирали купюры, появлялся шанс остаться на свободе. Рыбачили потому что рыбачили все, из поколения в поколение! Принести домой рыбу, икру, деньги на жизнь, когда дома шаром покати и почувствовать себя добытчиком и кормильцем – вот это да! Это уже гораздо ценнее!

   Вокруг реки во время нереста кипела своя взрослая жизнь.

   Лёнька рыбачил на плитах перед пляжем. Местная публика здесь была разбавлена «условниками» из «общаги», которые отрабатывали условно-досрочное освобождение от отбывания наказания на «химии», - вредном производстве. А так же «стройбатовцами» строящими многоквартирный дом неподалёку.

   «Стройбатовцы» были организованны. Они приходили строем, отделением, и всё делали сообща, вместе ставили удочки, вместе продавали, вместе пили. При этом у них всегда был старший, и была рабсила, которая выполняла все приказания, подчиняясь беспрекословно. Как-то, на глазах всей рыбачащей братии, старший, не задумываясь, приказал молодому войну прыгнуть с понтона в воду. И тот, ничуть не колеблясь, сделал это, а через минуту все вдруг вспомнили, что родом он из аула, никогда в жизни не умел плавать, и именно это является настоящей причиной его столь «затяжного» нырка. ...Спасали всем отделением. Вытащили.

   «Условники» - были вольными художниками и промышляли в одиночку или парами. Между собой эти две социальные группы были в «контрах», так как стройбат все-таки относился к внутренним войскам – ВВ, - тем которые караулят зэков.

   С Лёнькиной точки зрения один на один «условники» были сильнее. Но Советская Армия была сильна своим коллективизмом, взаимовыручкой, дисциплиной. Этому было много свидетельств, иногда, похожих на массовые батальные сцены. Однажды что-то они не поделили между собой. «Условники» взяв на вооружение невесть откуда появившийся лом пошли в штыковую на солдат. Пробив, одному из них, живот, остриём лома, два «условника» разогнали всё отделение, семь человек, по парку. Но насладиться победой им не дали. Гремя кованными кирзовыми сапогами по заасфальтированной аллее парка, в ногу, строем, голая по пояс, прибежала со стройки, вся рота. Это почти сто человек. Крутя в воздухе намотанными на руку армейскими ремнями со звёздными бляхами, с криками «Ура!», также строем, они пошли в атаку на врага. Выбили неприятеля с берега и овладели плацдармом.

    Местных ни те, ни другие не трогали, но солдаты были более закрытыми, неразговорчивыми и забитыми, поэтому пацаны в основном общались с уголовниками. Те охотно рассказывали им о своей жизни на воле дома и о неволе за колючей проволокой, о жестоких, но правильных законах тюрьмы и беспределе в гражданской жизни. Было интересно, романтично и захватывающе. Пацаны всё впитывали как губка и эти правила и законы становились их собственными.

    Обычно между облавами, проверкой и установкой петель сидели в парке. Играли в карты. Тот, у кого появлялись деньги от продажи улова, давал деньги на пиво, проигравший шёл с трёхлитровой банкой на автобусную остановку, где из «коровы», - жёлтой бочки на колёсах, продавали бархатное местное пиво. Если в этот день рыбы не было, играли «на воду». Набирали в ту же банку воду из трубы для полива деревьев. Проигравший выпивал стакан воды. Если кому не везло, то после выпитых нескольких литров воды он вообще переставал соображать словно пьяный.

   -…Калёк, ну расскажи что-нибудь ещё? – просили они как-то Кольку-условника.
   С красным пропитым и обгоревшим, обветренным ветром лицом, облупленным веснушчатым носом. С шелушащимися и растрескавшимися губами. Держа в грязных мозолистых руках, с цыпками, с чёрной грязью под кривыми толстыми ногтями, веер карт. Одетый в белую пожелтевшую рубашку и черные брюки, Калёк, насупив белые, выгоревшие от солнца брови, чесал при этом затылок с такими же белыми вьющимися короткими волосами, глядя своими вылупленными, как будто он делал это специально, круглыми светло-голубыми глазами в свои карты, считал:
- Да, чё тут играть? Вот, так, так и вот так! И я вышел! А ты господин хороший ступай за пивом!
   Калёк, сбросив карты, оттянув большой палец, отвесил партнёру «фофан».
- Калёк, а вон у тебя шрам на ладони, что это?
- Это что ли? – Калёк внимательно осмотрел шрамы на ладони и на обратной стороне, - ...Сквозняк! Э-эх на зоне уже это было. Решил я как-то на работу не ходить. «Отмаска» для этого нужна была очень серьёзная. Попросил товарища, помочь. Давай, говорит он, тебе руку заточкой из толстого прута пробьём. Ну, давай! Сели мы, значит, за стол друг напротив друга. Положил я ладонь на стол и говорю ему, только ты сначала отвлеки меня разговором на постороннюю тему. Он меня и спрашивает:
- Ну, и о чём мы будем говорить?
- Я только задумался - а он как даст...!


   …И конечно ни Ленька, ни Тлек не забудут своей первой рыбалки.
   Помните упоминание о повторениях в жизни? Так вот….

   Ключевым вопросом всегда была рыболовная леска. Леска-миллиметровка была самой твердой самостоятельной валютой в Городе, по своей стабильности не уступавшая бутылке водки, но весной в момент нереста, когда шла рыба, её курс по отношению к советскому рублю был максимальным и достигал 25(Четвертак) рублей за стометровый моток. Т.е. больше тридцати долларов США по тогдашнему курсу Госбанка СССР! И даже ещё больше! На берегу её можно было легко обменять на «чушкУ» - большую икряную севрюгу! Зная это, сюда со всей страны стекались дельцы с чемоданами набитыми леской.
   Для школьников Лёньки и Тлека купить её было просто нереально. В ту первую весну, когда их на боксе познакомил Толик, они бродили без дела по берегу и с завистью смотрели на суету вокруг. На своих сверстников. В момент вышедшими на другой уровень, став добытчиками, кормильцами, обеспеченными и занятыми серьёзными людьми. Эти же шатались по всему Жилгородку, и везде было одно и то же. И на пляже, и за клубом, и у теплицы, на каждом шагу их полуострова мелькали знакомые озабоченные лица и, кивая, спрашивали:
- Рыбачить?
   И тут же им под ноги вода часто выносила на берег то, что люди оставляли в Реке –  обрывки петель. Петли были затянуты на корягах и ветках. На длинных носах полуразложившихся не нужных браконьерам севрюжьих голов и просто валялись на песке.

  Дальше все происходило стихийно и не имело какого-либо плана и замысла. Поначалу мальчишки подбирали эти петли и обрывки удочек, сравнивая и оценивая узлы, способы вязки. Затем это переросло в соревнование и когда нормальных петель набралось около двадцати штук, а из обрывков лески можно было связать леску шагов на пятнадцать, то всё это принесли во двор, за сараи и, не сговариваясь, стали «лепить» удочку.
  И тогда тоже не обошлось без Герасима. Он появился, когда вроде все уже было готово....

  …Петли и леска рвались в его руках, как будто они были из ниток сорокового размера, а не из капрона толщиной в один миллиметр. Он, не спрашивая их, продемонстрировал все слабые и гнилые места собранной ими конструкции, и все пришлось переделывать, и вновь идти на берег в поисках других петель и другой лески. Пацаны были очень злы на Герасима и списывали всё на фантастическую силу этого психопата, а не на изношенность уже бывшей в употреблении перетертой и шершавой лески. Ведь никто его об этом не просил!

   И когда всё было уже готово и переделано заново, опять появился Герасим…! Он поднял с земли удочку и стал дергать их разноцветные петли на разрыв руками. Он тянул леску в одну сторону. Тянул в другую! Он прижал один конец к земле ногой и тянул двумя руками и спиной. Леска дрожала и звенела как шестая струна. Узлы ползли, затягиваясь и скользя, упирались в последние страховочные узелки, но удочка не сдалась. Герасим стоял раскрасневшийся, разгоряченный.
- Бэ-э-бл**ь…. В о-общем-то, ни-ничего. Де-держит! Но-о-о-о-о-о с-слишком м-много у-узлов на-а-а це-це-центральной ле-еске, б-будет ме-мешать, це-цеплять. Да и-и-и к-коротковата к-кальчужка...! – Таков был его вывод, который ребята восприняли с облегчением.
   Петли надели на трехлитровую банку и залили в неё кипяток из чайника, чтобы они держали форму. Они стали аккуратными и круглыми. Их сняли, перехватили ленточками и прищепками в одно толстенькое кольцо. На грузило взяли просверленный резец от токарного станка, который «увели» и просверлили в школьной мастерской. Подгрузильник, - вот все! Готово.

   Стали ждать «днёвку». Священного для всех рыбаков и браконьеров дня, когда государственные рыбаки в устье вытягивают свои невода и рыба имеет возможность подняться по течению вверх, чтобы отложить икру. А тут её уже ждут….


   В дневку после школы Тлек сунул мотушку себе за пояс брюк. Петли расположил на груди, прикрыв бортами синего школьного пиджака, грузило с намотанным на него подгрузильником сунул в карман брюк. И они торжественно появились на берегу, на плитах, перед официальным Жилгородским пляжем. Первый выход. Дебют, можно сказать, полный трепетного волнения.

   …Но свободных мест не было! Удочки стояли в двух шагах друг от друга. Были даже очереди на место:
- Как освободится, я здесь ставлю! Я забил уже!
   Вокруг кипит жизнь. Кто-то вытащил рыбу и волоком тащит её в парк, ищет покупателя. Другие возятся с размотанной удочкой. Все возбужденные. Смотрят по сторонам. Бегло и громко разговаривают. А тут….
- Не-е, нет пацаны мест пока.
   Друзья прошли всю эту часть набережной и опросили о каждом возможном варианте, о каждой пяди у кромки воды:
- А тут, чья стоит? А здесь есть что-нибудь...?

   Безрезультатно. На лавочке сидели, играли в карты, и пили на халяву на деньги браконьеров, какие-то алкаши и откровенные уголовники, которые даже не убегали с берега при облавах.
- Подождите пацаны, в натуре, все будет! – не сомневаясь, посоветовали они, видя настроение наших героев.
   Ждали около часа, и когда уже стали подумывать о том что бы пойти на другое место, то снизу от воды, прямо перед пляжем поднялся незнакомый разочарованный парень.
- Всё! Оторвал. ...Пойду леску искать.
И он ушел!

- Эй, а где это…? Э-э-й пацаны, вон там место освободилось!

   Это было самое гиблое место. И все кто рыбачили здесь ранее, обязательно рвали свои удочки. Но мальчишки не знали этого. И в условиях дикой конкуренции и ажиотажа даже не задумывались об этом.
   Но тут началась облава, и все убежали с берега. После облавы алкаши показали, где именно надо ставить, кто соседи и где стоит у них, чтобы не забросить свою удочку поверх чужой.

- …У-у-у ка-кая у вас удочка!!! -  сказал задумчиво один из этих картёжников, когда увидел их творение, связанное из обрывков лесок самых разных цветов – белого, синего, зеленого, красного, бесцветного прозрачного и многоцветного с переливами, разложенным на берегу.
   Лёнька раскрутил над головой грузило на подгрузильнике, и всё красиво, удачно, чуть выше по течению, четко, по дуге, полетело в воду. Тлек зашел по колено воткнул мотушку полностью в землю и прикрыл сверху диким камнем.

   Ждать пришлось недолго. Рыба сыграла. Напротив их места.
- Это у меня! - сказал уверенно сосед и побежал к своей удочке.
   Но у него ничего не было. Тогда в воду залез Тлек, нашел удочку, натянул, …и там оказался зацеп! Намертво! Ни на дюйм! Как только Тлек не пытался! И на вытянутой вверх руке и через плечо. И в разные стороны. Натягивал и резко отпускал. Все известные и подсказанные взрослыми способами. Ни в какую! С отчаянием и какой-то обидой на несправедливость Тлек бросил все и пошел сел рядом с картежниками, по пути сказав Лёньке:
- Ладно, бл…. Давай! Рви!

   Похоже, вся рыбалка так и закончилась, толком даже не начавшись!
   Лёнька полез в воду с намерением рвать петли. Натянутая леска гудела. Чувствовались толчки. А на поверхности изредка металась севрюга, привлекая внимание всех рыбаков. Чья? Отвернувшись от воды, Лёнька в выпаде, с вытянутой вверх рукой с леской почти положил корпус параллельно земле, ожидая, что в любой момент леска взвизгнет и лопнет, обжигая руку. Он чувствовал как там, в глубине петли рвутся от основной лески. И что-то там всё же играет! Есть! Буквально по сантиметру леска идет. Руки горят, голова постоянно крутится на 360 градусов, не забывая о том, что это на самом деле криминал! Вышел метр. Ещё один! Лёнька постепенно выбирается на берег, начинает делать другу знаки – Есть! Пошла!

   Взрослые на лавке режутся в карты и громко смеются. Понурый Тлек, засунув руки в карманы, встает с лавки и начинает подавать вопросительные сигналы:
- Ну, что там у тебя? Оторвал?
   Настроение у него самое-самое мрачное!
   А леска идет! Потихоньку! Еле-еле! Как будто грузовик там. Лишь бы не порвать! – молится про себя Лёнька. Он оборачивается. На поверхности мутной воды появился серый плавник. Он чем-то напоминает акулий, направлен к берегу и виляет.
- Есть! - кричит Лёнька.
   Тлек вытаскивает руки из карманов и начинает медленно идти навстречу. Взрослые уже не играют – обернулись.
  Появился второй плавник.
- Две! – кричит Ленька.
   Тлек побежал. Взрослые встали.
   Появляется третий плавник! Леска ходит кругами по воде, гудит. Рыбы идут строем как парусные корабли. Тлек на всех парах слетает по плитам вниз, и они начинают вдвоем, не распутывая вытаскивать рыбу вместе с леской и петлями на берег. Три! Ещё, ещё!

   Всего, оказалось, пять штук! Из них две попадали под квалификацию – «чушкА», т.е. большие, икряные, рублей за двадцать пять - это минимум!
  Вокруг образовалась толпа советчиков. Все взбудоражены и ошеломлены.

   …Свист! Облава! Всех как будто сдуло ветром. По аллее из парка вылетает 21-я Волга, цвет крыши – молочно-белый, по-блатному, отличается от серого цвета кузова, номера частные - ГУЖ. Она вылетает на набережную и несётся к ним. Лёнька хватает за жабры две самых крупных чушкИ и по наклону плит устремляется наверх. Тлек выдергивает мотушку, подхватывает последнюю рыбину, и они тащат всё это - рыбу, леску, волоком по асфальту и земле к забору.
   Между малым футбольным "кузнецовским" полем и пляжем, в парке, стоял такой изящный и стильный, как сейчас сказали бы – коттедж. Он так и назывался в те времена - коттедж Главного инженера завода, и был обнесён забором. Вот к нему Лёнька и устремился. А за ним Тлек ...и те двое на Волге. Сердце рвётся из груди, в горле незабываемый вкус крови.
   Первую рыбину Лёнька перекинул через забор с первой попытки. Вторую даже не понял как. Третью он швыряет, а она не долетает пару сантиметров. Он швыряет, а она снова не долетает. Швыряет, а она... Забор-то выше него. А он на голову выше самой крупной рыбины, если её поднять. Сил уже нет. Снова - отчаянье! Лёнька поворачивается.

   Стоит Волга с открытыми дверями, двое гражданских бегут к ним. Их намеренья - ясны. Друг скорчился над последней рыбиной.
- Тлек, - кричит он, - бежим!
 Делает шаг, поворачивается, а Тлек, зачем-то склонившийся над рыбой - не двигается!

   На последней фаланге мизинца его левой руки, прям под ногтём, у него затянулась петля, и он не может её снять. И зубами, и ногтями, и растянуть и оторвать от основной лески петлю - никак! А петля прикреплена ко всей удочке, в которой по-прежнему сидят не распутанными пять рыбин, две из которых за забором.

   ...Хотелось бы взглянуть на того, кто руками рвёт миллиметровку, тем более в таком юном возрасте!

   Лёнька смотрит как вкопанный на эту картину, в голове - полная пустота, всё - изображение и звуки рвутся снаружи в эту пустоту. Двое стремительно приближаются. Как в кино!
 
   ...И тут перед ними, когда уже осталось метров пять, вырастает фигура взрослого браконьера. Невысокий, щуплый он расставил руки в стороны. ...И они встали. Как по команде. Вы уже знаете, какая там публика рыбачила. Условники, химики из общаги и пр. Этот видать был в законе! Об этом были и синие купола Покровского собора имени Василия Блаженного выглядывавшие из его майки, и синие звезды, наколотые на плечах.
 
   …И такая картина, - двое в пиджаках с оружием, между ними мелкий, загорелый, в обычной белой грязной майке, тёмных брюках и ботинках, - бывший ЗК, весь в наколках, он их обнял за плечи и идет с ними к ...их машине. Не к ним! Мирно беседуют. Типа провожает. Проводил, возвращается уже обратно. Один. Лёнька уже возится с найдённой стекляшкой, у них по-прежнему ничего не получается с этой петлёй, фаланга пальца друга моментально вспухла и стала синей. Ни «Золингена» ни знаменитого на весь Жилгородок черного выкидного ножа Тлека у них тогда ещё не было.
   Законник подходит к ним.
 
 - Так пацаны, вот эти две, - говорит он хриплым голосом и указывает на две самые крупные рыбины (по эту сторону забора), - к ним, в багажник...!



   …Однообразно между школой и рыбалкой пролетали дни очередной весны.

   1 Мая – международный день трудящихся. Все обязаны идти на демонстрацию! Распорядок был устоявшимся за многие годы. Сбор у школы, разбор транспарантов, знамён и временами стройная колонна, пройдя через весь город, идет мимо трибун установленных на центральной площади города. С трибуны машут руками местные, обязательно - партийные, руководители. Через громкоговорители доносится музыка. Поставленным голосом летит лозунг-клич:
 - Да здравствует Коммунистическая Партия Советского Союза – передовой отряд мирового пролетариата!
   И набрав полные легкие воздуха:
 - Ура-а-а! – что есть сил, кричат, выдыхая, в ответ радостные демонстранты.
- Под знаменем марксизма-ленинизма, под руководством Коммунистической партии, вперед, к победе коммунизма!
- У-рр-ааа!

  После прохождения площади транспаранты и флаги сдают и складывают на ожидающие здесь машины, народ растекается. Кто пить, гулять и праздновать, у кого рыбалка, ещё какие дела, бывают стычки с другими школами, всё как обычно.

   Но в этот раз, на демонстрации, Лёньку удивили, поразили –  пятиклассники. Они напились ещё на старте! Поначалу это выглядело, так будто у них просто праздничное, весёлое настроение. Но когда они стали спотыкаться и падать на ровном месте, бросать под ноги портреты вождей, руководителей партии и правительства, материться вслух, не обращая внимания на то, что за ними следом, идёт их классный руководитель, учитель истории, - стало всё ясно! Историчка с красными глазами стараясь не смотреть Лёньке в лицо, и как будто даже не замечая его, попросила подбирать все, что они выбросят и вручать им обратно.

   Она видно забыла?! Или….

   ...Ровно неделю назад на её уроке речь зашла о планах на будущее учеников восьмого класса. И тогда когда высказались почти все, и очередь дошла до Лёньки, она, опережая его, ласковым даже нежным воркующим голосом, спросила:
- А чем Вы собираетесь заниматься Леонид? …Мы не ждём Вас у нас в школе на будущий год, в девятом классе! …И вообще ...я не думаю, что из Вас выйдет что-то толковое. Куда Вы пойдете дальше? Чем займётесь?

   Было очень обидно от таких «вежливых» слов. Тем более что Лёнька действительно никуда не собирался и о будущем вне школы не думал. Он промолчал.

   Теперь же надо было срочно думать о будущем. О своём будущем конечно! Будущее этих пятиклассников – непостижимо!


   ПТУ Лёнька сразу категорически отмёл в сторону, остановив свое внимание на техникумах? Армия его не пугала. Хотя может быть и зря! Но последовать примеру Тлека и связывать себя с рейсами в море по полгода, вдали не только от дома, но и от Родины, только из-за того чтобы не попасть в армию Лёнька не хотел.
   Тут быть может…, он был слишком категоричен! Но море его не манило. Рыбный техникум как вариант он рассматривать даже не стал. Среди всех возможностей, имевшихся в городе, ему понравилась специальность «Техническое обслуживание и ремонт автомобилей» в «политехе». Лёнька стал собирать документы.

   Политехнический техникум – был самым старым учебным заведением города, наверное, и самым сложным. С очень сильным педагогическим составом. Требования к учащимся были гораздо выше, чем в других «технарях».
   …Пройдёт десяток лет, и все будут в шоке, когда наружу выйдет, то, что всё в этом техникуме продавалось. Брались взятки. Дипломы продавались нефтяникам из Чечено-Ингушетии. Директор и некоторые педагоги тогда пойдут под суд.
 
   …Кстати, ...директор техникума тоже жил в Жилгородке. Где ж ещё?

   За башней на краю парка был двор, который окружающие звали «досовским». От казахского дос – друг. Либо..., при других обстоятельствах – «барханским»… Здесь была самая большая концентрация казахов в Жилгородке. Некоторые из них совсем не понимали русский язык, что для городского жителя областного центра в СССР было нонсенсом. Хотя были здесь и нормальные обитатели, которые без проблем вписались в жилгородское сообщество. Дома в этом дворе первоначально строились для очередников, но после их постройки всё «переиграли». Опираясь на партийные программы по ликвидации мелких поселений, не имеющих нормальных человеческих условий для жизни, часто просто опасные для жизни, а так же для увеличения численности коренного населения в городе сюда в трехэтажные дома, где были все удобства, почти насильно привезли жителей из вымирающего аула.

   Они приехали вместе со своими юртами, которые разбили на краю парка, за остановкой в зарослях джидды. И жили в них. Квартирами пользовались лишь для хранения своих наиболее ценных вещей....

   Весь Жилгородок ходил, чтобы взглянуть на эту дикость. На этих людей готовивших пищу на огне, в казанах, и справлявших нужду тут же невдалеке от своих юрт. Понадобилось время, несколько лет, пока городские власти и милиция не загнали их окончательно в квартиры.

   Позже на этом месте, где стояли юрты, поставили кирпичный пятиэтажный дом. В дальнем торце этого дома был ещё один жилгородской артефакт.
   Там было по одному окну на каждом этаже. Окно на третьем этаже было зарешеченным. Это бросалось в глаза и вызывало улыбку. То, что и другие окна этой квартиры, выходящие на фасад и обратную сторону дома, тоже имели решетки, как-то не замечалось. Но здесь? Голая стена, так высоко от земли и окно с решеткой? Все удивлялись нелепым страхам этих забитых аульных жителей. Зачем это надо?

   ...Когда же прошел показательный процесс по делу над директором техникума, пошли разные слухи и сплетни. О том, как он летал каждую субботу в Москву в Сандуновские бани. Что дача у него была на Черном море. Что на квартире у него были тайники с уже тронутыми плесенью и гнильцой рублями и валютой. Смех наш сменился на ступор.
   Да-да-да! Это было окно той самой квартиры!

   …Ведь даже в то время были люди, которые уже нормально жили....


   Но в момент Ленькиного выбора внешне в техникуме была образцовая железная дисциплина, строгие преподаватели, и если ты действительно окончил этот техникум, то, как в специалисте в тебе можно было не сомневаться. Что бы ни говорили профессионалы о том, что все выпускники зелёные, и им ещё работать и работать до того как можно будет назвать их настоящими специалистами. Это уже другой вопрос. О трудовых навыках и опыте. Судьба же купленных дипломов «специалистами» из других регионов и знания их владельцев - неизвестны.

   Лёньку не пугала учёба, он собрал документы и подал их во вступительную комиссию. Был, правда, ещё один момент, который мог существенно повлиять на его выбор.... Техникум находился как раз на Первом участке. Лёнька рассудил так, что если захотят - найдут везде. И в первую очередь будут искать дома в его районе, а не здесь у себя под боком.


   Экзамены Лёнька сдал, но не добрал баллов и не прошёл по довольно высокому конкурсу. Он стоял уже целый час у щитов со списками зачисленных и не находил в них своей фамилии. Постоянно подходили абитуриенты, кто-то радостно прыгал, знакомились будущие сокурсники. Были и такие как Лёнька. Отходили молча. Девочки, всплакнув в платочек.
   Ленька пошёл на автобусную остановку и поехал домой. Отцу, пришедшему с завода, домой на обед сказал, что не поступил. Тот не пообедав, куда-то уехал. Лёнька валялся на диване. Мыслей пока не было никаких. Пустота. Даже сожаления не было.

   Часа через три вернулся отец и спросил:
- А ты внимательно все списки просмотрел?
- Да! На «Техническом обслуживании и ремонте автомобилей» меня нет.
- А другие списки?
- А зачем другие?
- А вот взял бы и другие посмотрел.

   Отец чего-то не договаривал. Лёнька быстро собрался и снова поехал в техникум. Там стал просматривать все списки подряд. Строителей, электриков, и другие специальности. В списках буровиков обнаружил свою фамилию. «Бурение нефтяных и газовых скважин»? ...Что это такое – бурение? В карты в буру, - это понятно! Это на рыбалке каждый раз и с удовольствием! Но бурение? Что это?

   В это время к стенду подошли ещё два парня, один из них, со светлыми волосами до плеч, с каким-то свистящим дефектом речи объяснял другому:
- На бурении недобор, фсех кто чуть-чуть не добрал по баллам ф сфоём конкурсе, афтоматом зачислили на бурение.
   И они тоже стали водить пальцем по этому же списку.

- Фот я! – сказал патлатый, - А фот и ты! Смотри, у нас даже дефчонки есть! Целых дфе! Для бурения - это очень много! Чем они там будут заниматься? Не предстафляю! Если только лаборантками пойдут.

- Ребят, ...я тоже в этом списке, - осторожно сказал Ленька.
- Ну, тогда дафай знакомиться, меня Ифаном кличут, - тот же парень протянул руку.
 
   Иван запомнился, Лёньке тем, что когда он водил пальцем по списку у него на руке были позолоченные часы «Слава», но только с одной стрелкой. Часовой. И без единой цифры и даже какой-нибудь риски на чистом и пустом циферблате. Круто! Как он предсказывал по ним  точное время, было непонятно. Но выглядело очень «хиппово»!

   Второго звали Костей. Пока они представлялись друг другу, подошёл ещё один высокий парень, взглянув на список, он из-за спины Ивана сверху протянул руку:
- А меня Малик зовут, я тоже с вами!
- Что такое бурение, подскажите? – осторожно спросил Лёнька.
- Прежде фсего, это много денег! Зарплата у них фысокая! – сказал Иван.
- Высокая, - это сколько?
- Четыреста - пятьсот, где-то так, - вставил Малик.
- Ну, это не плохо, если пятьсот.
- По вахтам, половина жизни в пустыне, - без энтузиазма сказал Костя.
- Да и работёнка такая, что ф городе ни с чем срафнить нельзя. Трудная, тяжёлая и грязная – подвёл итог Иван.
- Главное то, что зачислили, можно попробовать перевестись на другой факультет, когда начнется учеба - Костя явно на что-то надеялся.
- Посмотрим.

   Что-то стало ясно, но что именно они делают там в пустыне? Похоже, никто толком не знал...


  После зачисления, с ближайшего понедельника всех поступивших отправляли на сельхозработы на месяц. Это было святое. Через это проходили все студенты Советского Союза. Абитуриентов выстроили перед памятником Ленину, стоящему здесь же на территории техникума, зачитали списки. Директор..., тогда ещё – святой человек – произнёс вдохновляющую, пламенную речь, связанную с партией, правительством, съездом, прочими обстоятельствами в стране и мире и их трудом, сознанием и сознательностью. Затем всех погрузили в автобусы и грузовые автомобили с лавками поперёк кузова. Вся эта кавалькада потянулась за город, по степи, по мостам через редкие речушки.

   Увезли их очень далеко. Километров под сто. В большой посёлок на берегу реки. Группу разместили в местном клубе. Это был огромный барак. На чердаке, которого жила большая стая диких голубей. Когда она взлетала, то становилось темно, и от хлопанья крыльев не было слышно друг друга. Они взмывали вверх, словно бескрайняя туча и когда самые первые были уже высоко-высоко в небе, из чердака всё продолжали непрерывно вылетать птицы и, казалось, им не будет конца.

    ...В городе, среди оседлых птиц, голубей не было вообще. Были вороны, сороки, чайки, воробьи, ласточки, удоды что-то ещё. Здесь же их словно специально выращивали, они все были упитанными и здоровыми. …Может, так оно и было? Ведь до фестиваля, в Москве тоже не было голубей, и их специально выращивали где-то на юге.

    В задней части барака была дверь с надписью – «Библиотека», и напротив неё пустовала большая комната. В ней вдоль стен накидали матрасов с подушками и одеялами. Раздали наволочки и простыни.

   Работать предстояло на картофельном поле. По полю шёл трактор с картофелекопалкой оставляя за собой взрыхлённую полосу с перевёрнутым слоем земли, с торчащими гроздьями картошки на корнях. Каждой паре студентов доставалось по полосе. Картофель мог быть крупным, а мог быть мелким или его вообще могло не быть. Но норма была для всех одна и выражалась она в количестве собранных мешков картошки на человека. За перевыполнение что-то даже полагалось, но к этому никто не стремился. За недобор, возможно, тоже что-то грозило, но откровенного саботажа у только что поступивших студентов не было. Кормили в сельской столовой. После работы умывались из крана стоящего на трубе для полива бесконечного яблоневого сада с невысокими деревцами, начинавшегося рядом с бараком. Один кран с холодной водой на все двадцать семь душ. И всё. Никаких душевых и бань!

   В первый же день Лёнька дёрнулся в дверь библиотеки, что была напротив. Она оказалась незапертой. Внутри было чисто, прибрано и царил идеальный порядок. На столе была подшивка нетронутых газет. В книжных шкафах на полках стояло много книг. Они были не читаны. Ни одна! Ни разу! Девственные переплёты, словно законсервированные. Видимо книги после получения расставляли по полкам и больше никогда не трогали. Только протирали. Там где на полки ежедневно падала полоска света из окна, была полоса выгоревших переплётов. Но стоило вынуть книгу – у неё были новые яркие обложки и иногда не разрезанные страницы, а там где свет не падал, состояние книг было абсолютно новое, хотя даты выпуска говорили о другом. Книги были сериями, собраниями сочинений, по авторам. Лёнька читал названия и фамилии авторов, о которых столько слышал, но не читал. Просматривал анонсы о содержании книг и некоторые, на его взгляд самые интересные, стал складывать на стол. Когда накопилась приличная стопа, он взял её и понёс в комнату, в которой жили.

- Ты где это взял? – встретили его сокурсники.
- Да, там, напротив, в библиотеке, там незакрыто.

   И половина группы, вскочив на ноги, ринулось туда же. Вторую половину видимо книги не интересовали....
   Теперь у многих в изголовье под матрасом лежала стопка книг. Но читать было некогда. После работы чаще играли в карты «Веришь - не веришь». Книгами только интересовались, менялись, просматривали. Когда, через пару дней, пришёл местный парень - руководитель клуба, с девушкой – библиотекаршей и попросил вернуть книги в библиотеку, то книги сразу вернули. Хранительница книг была молодой казашкой. Очень симпатичной и бледной. Её было жалко! Книги конечно вернули! Но не все. На следующий день пока студенты были на работе, из-под матрасов исчез остаток книг, а на двери библиотеки появился огромный висячий замок. Директор клуба владел ключами от всех помещений. Была сделана робкая попытка, договориться по поводу пользования библиотекой. Но было ясно - здесь это не принято. И так было всем проще.

   Постепенно все в группе познакомились друг с другом. Две девчонки, которые тоже входили в группу жили в другом месте с девчонками других групп. С ними же и работали, поэтому контакта не было никакого, знали только то, что вон те две девочки - наши.

   Все парни казались Лёньке очень крутыми и уверенными в себе.

   Выделялся среди всей группы Федор. Он был под два метра ростом, как говорится косая сажень в плечах и весом далеко за сотню килограмм. Его кулак был как два Ленькиных кулака и запястье также в два раза толще. При этом он не был жирным и толстым. Просто он был здоровым. Федька рассказывал, что все в его роду были такими. Бабка его, всю жизнь, работала в местном порту и таскала семидесяти килограммовые мешки ни в чем, не уступая мужикам. Со спины Федьку никак нельзя было принять за сверстника. Здоровый дядька! Но когда он оборачивался, обнаруживалось его детское, немного наивное и добродушное, курносое лицо и чуб кудряшками. Сам Федька тоже чувствовал это несоответствие, и при разговорах пытался быть более серьезным, отчего на переносице у него появлялась складка, и он становился ещё смешнее.

   Сидя на полу, на матрасе с таким «серьезным», по его мнению, выражением лица обращаясь ко всем находившимся в комнате, словно выдвигая ультиматум, он сразу же заявил:
- Ну-у, я с Первого участка! Вопросы у кого будут?
- А я Багура знаю! – весело парировал Ленька, занимаясь своими делами.
- Багура…? – Федька повернулся на голос, - Авторитетный чувак! Недавно женился, ты в курсАх?
- Да ты что-о?! Не знал! На него это не похоже. Давно же мы последний раз виделись! Всё времени как-то не хватает! Учёба, да учёба! Дела всякие!
- Ты его, что же лично знаешь?
- Ну, да, конечно! ...Ага! Ну, как тебя!
- Значит ты тоже свой пацан! Клёво!

   Федька рассказал, что он занимается спортом. С его весом трудно было найти ему соперника, поэтому его, активно привлекали к соревнованиям в боксе и во всех видах борьбы. Как правило, оппонентов в его весовой категории не было, а если и были то совсем неспортивные, а Федька при всех своих габаритах вполне мог постоять за себя при любых условиях.

   Однажды после работы играли в карты. В группе был парень, казах, которому за глаза дали прозвище «Чубчик». У него при их возрасте была стрижка «под чубчик». В Ленькином детстве это была позорная стрижка для детского садика, насилие над детской психикой, душевная травма, а здесь это выглядело просто несерьёзно. Даже первоклассниками они были готовы на всё, только чтобы тебя не постригли под «чубчик», а только под «канадку»! Это было как шаг назад в прошлое!

   Если Вы не знаете о такой стрижке, то, может быть, видели – гораздо позже, точно такую же стрижку себе сделал бразильская футбольная звезда Роналдо, тот самый Роналдо, который не Криштиану, а – «Зубастик». В свои  лучшие годы. ...Ну, так он, наверное, тоже не знал, что это  – позор.
 
    В игре оставались трое, - Булат, Толик-боксёр, который неожиданно для Лёньки, оказался здесь же, в этой группе, в этом техникуме и «Чубчик».
- Вот тебе, пи-изда с ушами, - сказал Булат, намекая на стрижку «Чубчика» с торчащими ушами, и размахнувшись, скинул ему все карты.
- Сам ты - …П***а сушёный! – ответил, не расслышав соперника, задумчиво «Чубчик». И оставил в проигравших Толика.
   Толик чувствую разницу в подходах, и то, что «Чубчик», видимо, не уловил намек Булата, или просто не расслышал, стал хохотать над его словами.
- Чё? Чё ты? – вскочил тут же рассвирепевший «Чубчик» и попёр на него с кулаками.

   Толик, закрывшись, стал отступать. Ему, в отличие от Федьки, с его скромными параметрами, всю жизнь было тяжело утверждать себя без весомых, несловесных доводов. «Чубчик», внезапно для Лёньки, и всех остальных, стал бить Толика. Но даже не так как Даулет, тогда, в школе. Он стал бить открытой ладошкой наотмашь, доставая только кончиками пальцев предплечий Толика. Толик впал в истерику от такой нежной и неправильной техники. Ничего более смешного и несерьёзного ни в жилгородских драках, ни в боксе, он никогда не видел. Лёнька уже бывший однажды свидетелем подобного, и понимая о возможности непредвиденного хода событий, лихорадочно отпихивал ногами матрацы по пути  отступления Толяна. Он больше переживал за нос, который однажды сделал своими руками, и был готов завалить этого «Чубчика», при первой возможности не взирая ни на какие последствия, но пока было рано. Манера ведения боя «Чубчиком» вполне соответствовала его стрижке — сплошной детский сад! Отсмеявшись, Толик точно ударил два раза в челюсть, и «Чубчик», не понимая что, произошло, упал в крови на матрасы.

   Лёнька бросился между ними, оттесняя к двери приятеля. Толик же, неожиданно озверев, и обращаясь в первую очередь к Федьке, который и не играл даже с ними, а лёжа в стороне на матрасе, с удивлением наблюдал эту баталию, отталкивая Лёньку, из-за его спины заорал:
- Б***ь, если ещё кто дёрнется, поубиваю всех нахрен!
  Лёнька вытолкал его за дверь. Ему уже хватило того носа и своей кропотливой творческой работы над ним! А затем, обращаясь по инерции к тому же Федьке, он сказал:
- Чуваки, ...я знаю этого парня! В натуре! Я с ним в школе был. Предупреждаю всех! И потом не удивляйтесь, что не слышали! Если он кого убьёт..., у него справка есть, и ему ничего за это не будет....

   На следующий день при распределении пар на работу, Федька, потирая ладонью подбородок с редкой, только-только начинающей пробиваться порослью, подошёл к Толику:
- Ну, пойдём псих, со мной, что ли! …Если уж я с тобой не справлюсь? И не уберегу всех от опасности. То не знаю, кто ещё на это способен!
   Толик взял четыре ведра и понуро пошёл на полосу. Лёнька настороженно наблюдал за ними весь день, и старался быть ближе. Но к концу дня понял, что это нормальные пацанские отношения, - самый большой нашёл самого маленького, и взял его под свою опеку.


   Другим представителем тяжёлой весовой категории был казах Асёк. Толстый, так же за центнер весом, он был полным «маменькиным сынком». Его пропорциями были пропорции упитанного младенца. Кругленького и здорового. И таким же младенческим было его сознание.  Он никогда в жизни не курил, не пил и не матерился. Легко смущался. Был скромен и неуверен в себе. Ему надо было видеть подтверждение того, что его шутка смешная, и то, что все согласны, со сказанным им. Его занудство по этому вопросу доставало всех. На его носу красовались очки с диоптриями на минус шестнадцать. Стоило ему уронить их на пол, и он становился беззащитным и уязвимым, оставаясь по-прежнему очень большим. При этом он страшно нервничал и требовал, чтобы ему сейчас же подали очки! Сам он их увидеть под своими ногами не мог и боялся сдвинуться с места, чтобы не раздавить их. После этого получив их, очень долго убеждался в их целости, поднося их к самому носу, неоднократно ощупывая, протирая стекла. Очки были самой хрупкой и ненадежной связью его громадного внутреннего мира с ещё большим внешним.

    При своём огромном весе и среднем росте, физически он был слаб и труслив. Основным его оружием и средством защиты был заразительный громкий смех. Он отвечал им на любую агрессию. И это работало. А что сделаешь, если соперник твой, который может даже больше тебя, добродушно содрогаясь от смеха, чуть не падает на пятую точку. Просто громадная живая колышущаяся смеющаяся масса. С юмором у него было всё в порядке. На твёрдую пятёрку. Даже с плюсом!

    Асёк был ужасным книгочеем. Он единственный, кто успел прочесть книгу из тех, уведенных на время из библиотеки. Это была книга о бравом солдате Швейке. Читая её про себя, Асёк постоянно смеялся вслух, трясясь всем своим огромным телом, придерживая и поправляя свои очки. А все в помещении смеялись над Аськом, его смехом, и друг над другом. Казалось, что вибрации его смеха, распространяются по помещению и проникают даже сквозь стены.

   Ему приходилось терпеливо объяснять значения непонятных для него матерных слов и учить его курить. Но Асёк всё схватывал на лету. К концу сельхозработ ему не было равных в мате!
 ...Сельские жители, случайно, со спины услышав его ругань, удивлялись, - Как мог попасть в техникум этот уголовник?!

   «Лицо со шрамом» - так Лёньку называл только Асёк, и из его уст это было совсем не обидно.

   Иногда они работали вместе в паре.  Как-то Асёк простыл, и получилось, так что напарника у Лёньки не стало.
  В этот день пришёл один из молодых преподов руководивших студентами и сказал:
- Нужны три добровольца!
- Для чего?
- Не скажу! Работа трудная, грязная и опасная. На неделю...
  У Лёньки не было пары, и он согласился сразу, без колебаний.

   Их посадили в мотоцикл с люлькой, которой управлял парень кореец. Одного сзади, двоих в люльку. И покатили. Приехали к корейцам на аккорды.

   Аккорд это такая система их работы. Им сдавали землю в аренду, на которой они выращивали бахчевые культуры и оптом продавали их государству. Как-то так? Видимо ребят тоже продали корейцам как рабсилу. Вокруг были бескрайние поля с арбузами, помидорами, перцами, луком. Лёньке сразу бросилось в глаза, что около шалаша, там, где стояла летняя печка из кирпичей, и где жили те, кто выращивал всё это, сидел мак. Высокий и яркий, цветущий и уже в коробочках..
- Чей? – сразу спросил Лёнька.
- Родители сажают.
- На продажу?
- Нет, для себя.
- Наркота же?
- Ну и что. Они её как лекарство используют. Тысячи рецептов, от всего, – спокойно отвечал этот парень, - от поноса до головной боли...

   Их задача заключалась в том, чтобы убрать ботву с центра на края поля, затем туда же перекидать все арбузы. Потом по центру, очищенного от ботвы и арбузов, длинного как лента, поля шла грузовая машина, а они цепочкой, перекидывая друг другу, грузили арбузы в кузов. По сравнению с картошкой это был рай. Корейцы кормили как на убой и давали после обеда поспать. А потом арбузы! Они ели арбузы, пили арбузы, мыли руки арбузами. Их научили отличать самый спелый арбуз одним щелчком. Здесь даже дышалось легче. Не то, что глотать пыль из-под картофелекопалки!

   К концу дня кореец принёс ружьё и устроил тир в поле.
- Постреляем?
   Выстроили пирамиду из арбузов. Ба-бах! Воздух содрогнулся и словно волной ударил в лицо. Верхний арбуз разлетелся на части. Стреляли все по очереди. Но в процессе соревнований выяснилось - кореец стрелял намного лучше всех и увереннее.

   В первый день вернулись с аккорда позже остальных. Народ уже отдыхал, и было темно. Они ввалились в комнату, с трудом удерживая по огромному гигантскому арбузу на каждой руке. Все вскочили в восторге:
- Откуда?

   После рассказов, сразу появились желающие поехать вместо них на арбузы. Чтобы было по справедливости!  Возникла даже очередь. Но на следующий день руководитель рассудил так:
- Надо было рисковать! Что-то вчера желающих было не ахти? Так что, кого назначил, те и ездят! Кто не рискует…, - дальше сами знаете. Скажите им спасибо, что вам привозят арбузы и честно рассказывают. На их месте приходил бы и падал без сил. А на все расспросы отвечал, что - Как вам пацаны повезло и какой же я идиот, что согласился на эту каторгу!

   Через неделю аккорд закончился, и опять началась картошка. После корейской пищи всё было постным, пресным и однообразным.
- Мужики, может вас, собачатиной там кормили? – шутил Федька. – Народной корейской едой - лайбаранами? Корейцы же!
- Мне пофиг! Но там было лучше! Слушайте, пацаны, а давайте голубей наловим? Смотрите их здесь сколько! Они же здесь откормленные на чистом зерне! – предложил Лёнька.
- Ну, да! - Федька почесал затылок, - Только как мы это согласуем?

   Повар дал добро. Ему было без разницы из чего готовить и чем кормить. Только просил приносить без голов и желательно ощипанными.

   Рано утром, когда было ещё темно  и даже ещё не начало светать, ударная команда полезла на чердак. Голуби спали. Их ловили сонными, наводя на них луч фонарика и ослепляя. Сбоку с обеих сторон подкрадывались и хватали беззащитных птиц. В углах крыши, под её склонами, на стропилах и балках везде спали птицы. Остальные пернатые и не догадывались, что происходит, и спокойно ждали своей участи. Пойманную птицу складывали в сетки из-под картошки и в авоськи. Из сеток во все стороны торчали трепещущиеся крылья и хвосты. Добычу спустили вниз.

   Это походило на Варфоломеевскую ночь, на грандиозный молчаливый акт.

   Когда тара кончилась и не вмещала более, взяв ещё по нескольку птиц в руки, пошли к реке. Было ещё темно. Брали голубей за головы, зажимая между пальцев, и рывком отрывали. Из отлетавших тушек лилась кровь, похожая на тёмную журчащую воду. Затем всё отнесли на кухню и сдали повару. Набили пару больших алюминиевых баков. Получалось, что на каждого питающегося в этой столовой приходилось как минимум по целому голубю. Когда вернулись, был уже рассвет. На свету стало видно, что все перепачканы кровью. Пошли к реке, она была здесь не широкой, мелкой и с быстрым течением. Ребята уже пытались здесь рыбачить. Но улов был, не сравним с голубиным. «Охотники» стирали свою одежду в холодной воде.

    Во время обеда, увидев в своей тарелке, всего лишь какое-то мелкое крылышко возмущенный Лёнька взял тарелку и пошёл на раздачу.
- Положите мне больше? Я же ловил их!
   Повар, взглянув на него, сказал помощнице положить ему пару целых тушек. Птица она и есть птица. И ничем не отличалась от курицы, только меньше по размеру.
   Рядом с ними за столом сидел пожилой тракторист. Непонятно или он догадался сам, или расслышал разговоры студентов, а может, просто увидел тушки в Лёнькиной тарелке.
- Какая же это курица! Это же голуби! – он встал, не доев, и понёс свою тарелку к мойке, - Узнаю, кто это сделал, поубиваю, нахрен, безбожников!


  Ещё одним выделявшимся среди всей группы был казах Артемий. Вообще-то его звали Артем, но с подачи Аська закрепилось Артемий. Он был старше всех года на два. Он лучше всех играл в футбол. И его основным жизненным кредо было – «Чем больше врешь, тем больше тебе верят!». Ребята абсолютно, полностью, ни грамма не сомневаясь, поверили ему, что он из КГБ - Конторы Глубокого Бурения. Что он давно уже закончил пединститут, а сюда его послали, чтобы приглядеть за ними и выяснить кое-какие методы, используемые в обычном бурении нефтяных и газовых скважин. Он умел убедительно по-взрослому говорить, и был непобедимым в их основной карточной игре – «веришь-не веришь», где главным, слагающим, успеха был блеф. Скидывая перевёрнутые вверх рубашками, пять карт с самым серьёзным лицом, он мог вовремя сказать:
- Пять тузов!
   Ему верили! Настолько он был серьезен. Точнее не проверяя, предпочитали играть дальше. А вдруг?! И добавляли ещё пару своих тузов. А он задумчиво смотрел на продолжение игры, на то, как мешают и снова раздают карты.
   Порой ему было скучно среди малолеток.
- Да-а, пацаны! – глубокомысленно заявлял Артемий, - Я-то думал вы плохо в карты играете!
   Но стоило хоть кому-то, ещё не знакомому с этим приколом, только раскрыть рот от переполнявшей его гордости, как Артемий осаждал сразу всех:
- ...А вы, оказывается, вообще играть не умеете!


  Но однажды сельхозработы закончились, всех без потерь привезли в город, отмыли, и началась учёба.

  Куратором группы была кореянка Раиса Михайловна, она же преподавала черчение. Загрузили по полной программе! Особенно черчение. Чертить приходилось каждый день. При этом Раиса ещё говорила:
- Радуйтесь, что вы не строители! Те, стонут просто.

  Не верилось! Через два года, когда Ленька был уже на третьем курсе, а Тлек на четвёртом, и тому срочно пришлось делать дипломную работу. То, он позвал Лёньку на помощь. Лёнька в тот момент и не задумался даже, почему дипломные чертежи делаются в ночь перед защитой. Об этом он подумал позже, когда делал сам свою работу через год. На Лёнькины вопросы о твёрдости карандашей, толщине линий и шрифте Тлек делал круглые глаза.
- Ну, какой шрифт? Вот такой, - Тлек взял карандаш и стал заполнять рамку.
  О, боже! Лёнька был в шоке! Там даже не шёл вопрос о наклоне в семьдесят пять градусов. Ну, как же! Михайловна этого не видит! Лёнька чувствовал гордость за знания данные им Раисой, и в то же время не представлял, что же такое неизвестное им, могли требовать от строителей!

  В тёмном частном доме родителей Тлека, они клали чертежи на стекло вынутое из сервантов, сверху размещали чистый ватман, снизу подсвечивали настольной лампой. Надо было «перекатать» до утра все чертежи. Штук семь. Все подписи Лёнька делал сам. Тлек и его родители смотрели на Лёньку как на академика. По их мнению, он знал в черчении всё! Пару стёкол было сломано из-за того, что Лёнька, из-за усталости слишком сильно на них облокотился. Ему было очень неудобно из-за этого. Но родители Тлека считали это пустяком. Им не верилось, что такую работу можно сделать за ночь, задаром, по дружбе.


  Но это было потом. А сейчас уставший Лёнька возвращался после четвёртой пары с другого конца города из техникума и видел, как дружки его сидят на скамейке, которую они притащили из парка во двор и поставили между сараями. Последнее время они проводили на ней целые дни до глубокой ночи, забивали косяки и болтали. Насколько он помнил, их тоже грузили как его, но от силы только первый месяц или два. Он подошел к ним.
 
- Тебя Голод искал, и Вика спрашивала. Знаешь такую? - Приветствовал его Тлек, - Похоже, она к тебе ...неровно дышит! И когда ты только успел?
- Где ты её видел?
- На танцах.
- А что она хотела?
- Не знаю, спроси у Голода.

   О Вике Лёнька думал постоянно. Как только открывал утром глаза, так сразу в сердце возникала эта ноющая мысль и боль. Но он так ей и не позвонил. Глупо конечно. Все встречи с нею были роковыми для Леньки, возникала даже мысль, которую он гнал, прочь, - было ли всё это случайностью. Конечно же, это просто совпадения. Страшные совпадения.

   Шрам Лёнькин после летнего загара стал гораздо тоньше, уже не бросался так в глаза. По его мнению. Скорее всего, он не перечеркивал лицо как раньше сплошной толстой багровой блестящей полосой. Был длинный шрам, и цвет его совпадал с цветом остальной кожи лица. Лёнька постоянно пытался внушить себе, что это вроде ритуального украшения, как у индейцев. Почти привык к нему.

   И вообще! Внешность  - это ведь не самое главное в мужчине?

   Он решился! Он хотел видеть её. Сейчас же! Немедленно. Он вдруг понял, как она нужна ему. И он хотел, чтобы она знала об этом!
- Пойдем, найдем его!

  Курнув вместе со всеми по кругу «косячок», они с Тлеком пошли искать по Жилгородку Голода. Они дошли до дома Голода, но там его не оказалось. Они бродили по пустынному осеннему Жилгородку от точки к точке, где обычно собирались пацаны. Мимо фонтана дно, которого чистили рабочие. Вокруг Дома Культуры называемым так же - просто клубом. По заваленным опавшими желтыми и красными листьями аллеям и дорожкам парка. Мимо выбеленных известью стволов деревьев. Иногда сложив руки рупором, на весь парк громко звали его по имени. Но его нигде не было. И парк оставлял их зов без ответа.

  Бабье лето - самое прекрасное время. Уже не жарко, но ещё не холодно. Почти до конца октября здесь сохранялась такая благодатная погода. До той поры пока первый дождь не размывал эту соленую низменную почву, сформированную речными отложениями, превращая весь город, за исключением асфальтовых дорожек и аллей Жилгородка, и небольшого количества других мест, в сплошную жидкую грязевую лужу.

 Эта грязь была чем-то вроде местных феноменов. О ней потом рассказывал почти космонавт Юрий Сенкевич, в своем телевизионном «Клубе кинопутешествий». И его, этого великого человека, переплывшего в компании таких же отважных, как и он, людей, океан, на судне, сделанном из папируса, - эта грязь поражала!


  Голода нашли на пляже. Он сидел один, на удобной с плавными изгибами, лавочке и смотрел на реку. Было тихо и спокойно. Всю свою жизнь с самого детства. Голод мечтал стать лётчиком. Межконтинентальным перехватчиком! Возможно и космонавтом тоже. Он готовился к этому. Но планы его в один миг были разрушены Лёнькой. Даже военкомат давал ему теперь отсрочку от службы по состоянию здоровья. Вместо лётного училища с громким названием, или ВУЗа, теперь он учился в самом обычном профессионально-техническом училище на каменщика.

  Сейчас он сидел обкуренный на этой лавочке и думал, почему в жизни всё происходит не так, как задумываешь. Повернувшись на звук шагов всем телом, он увидел своими узкими - «как у танка», от анаши, красными глазами Тлека и Лёньку. Они подошли, поздоровались. Голод протянул им уже забитый косяк со словами:
- На! Взрывай!
Тлек взял косяк и достал спички. Кончик папиросной бумаги на «удлиненном» «Беломорканале» был тщательно скручен. Косяки в исполнении Голода всегда были произведением искусства, плотными, аккуратными и тугими.

  …И снова они долго сидели, и почти не мигая, смотрели на реку. На редкие парочки, проходящие по пляжу. На одинокого рыбака и его рыбалку. На износившиеся за лето грибки и деревянные лежаки с облупившейся масляной краской. На ленивые волны, набегающие на плоский и гладкий мокрый белый речной песок. На ласточек, несущихся над самой гладью воды. На проплывающие катера и теплоходы.

- …Прикинь, да! – прервал молчание, думая о своем Голод, он почему-то резко озяб и, сжавшись, потирал свои плечи ладонями, - Ведь есть люди, которые всю жизнь курят там, пьют и ничего им! Никаких проблем со здоровьем. А есть, которые совсем не курят, и никогда не курили и…
  Голод вдруг снова, глядя на реку, замолчал.
- А потом резко бросил курить и помер! Так что ли?– продолжил тему Ленька.
- Кто? – спросил, не понимая, Голод, - Тот который не курил?
- …Ага!
- …Ну, да вообще-то. – Голод взглянул на Лёньку, - Если совсем не куришь..., то резко бросать курить никогда нельзя….

   Тлек проголодался, и объявил об этом всем вслух, разбивая их глубоко философскую беседу:
- Жрать хочу! Не могу!

  Тлек с Лёнькой встали. Попрощались с Голодом, и пошли домой.

  Первым очнулся Голод.
- Стой! - сказал он, силясь, что-то вспомнить.
- Ты чего хотел? – повернулся Тлек, почти дойдя уже до аллеи, идущей по краю пляжа в метрах пяти позади скамейки.
- Нет, это вы чего хотели?
- Мы? - удивился Тлек, - Ты чего чувак? Мы просто гуляли.
- А куда пропал?
- Кто я? – Тлек ничего не мог понять, - Я никуда не пропадал.
- Да не ты же! Лёнька!
- Я? – включился заторможенный Лёнька – Здесь я всё время. Никуда не пропадал. Алло! – он помахал рукой, – Мы ищем таланты...! Вы меня видите, товарищ?
- Да нет, не было же тебя! Целый месяц тебя не было!
- Меня не было? Вы чего пацаны? Вот он я весь здесь! Стою. Не совсем уверенно, правда.

   Тлек внимательно посмотрел на Лёньку и затем задумчиво сказал:
- А ведь он прав. Тебя же действительно не было. Целый месяц! Где же ты был всё это время?
- Меня? Вы, блин, укурились совсем!
- Не пойму я только одного, …почему в колхозе, который выращивает арбузы ещё, и голубей разводят? – задумчиво сказал Тлек.
- Может, они им арбузные семечки скармливают? – попробовал подсказать абсолютно серьёзный Лёнька.
- Точно! Они, наверняка, кормят их арбузными семечками!
- Ты чё, ...гоняешь? – рассмеялся Голод, – Какие арбузы? Вы чего? Алё гараж! Очнитесь блин, черти!

   До Леньки, наконец, дошло:
- А-а! Запарился я совсем! Ты об этом, где я был. …Где я был? Понимаешь, на сельхозработы от технаря ездил.
- Куда поступил?
- Политех. Помбуром буду, глубокие скважины бурить буду. Нефть, там, газ и всё что сопутствует.
- Понятно. ...А то семечки-голуби, - лапшу мне вешаете! Ладно, пока! – Голод опять повернулся к реке и замер, созерцая водное пространство.

   Но не успели они отвернуться, и сделать пару шагов, их снова остановил крик Голода.
- Стой! – кричал он, и вместо того чтобы встать и спокойно обойти скамейку, он стал судорожно лезть через неё. Перекинул через спинку ногу и неловко свалился прямо лицом в песок. Вскочил и стал хлопать себя по карманам брюк спереди и сзади.
- Стой!
   Он продолжал хлопать себя по карманам и подпрыгивать на месте. Затем стал удивлённо рассматривать свои брюки.
- Вот, блин! Я же вчера матери «джины» стирать отдал! О, ёпт! Такая засада! Пойдём, скорее!
   Он быстро прошел мимо ребят по аллее в парк, те удивленно смотрели ему вслед, ничего не понимая, считая, что он просто «погнал».
- Лёнька пойдем за мной!
   Ленька, повинуясь, безропотно пошел следом. Вместе с ним пошел и Тлек.

   Когда они его догнали, Голод стал рассказывать:
- Тебя же Вика искала. ...А тебя не было. ...Она с семьёй уезжает отсюда. ...В Прибалтику. Отец её едет завод там какой-то строить. Вся семья с ним. Она тебе письмо написала. Просила передать только тебе. Лично в руки. Никому больше. Я обещал. Я ведь целый месяц с ним таскался, а тебя всё нет и нет. А вчера вечером штаны стирать отдал. Оно в кармане осталось!


   Голод жил недалеко от ДК. Белый двухэтажный четырех квартирный домик с плоской крышей, окруженный огородиками и полностью спрятанный в тени больших деревьев.

  ...Сейчас можно уверенно сказать, что отдаленно этот домик чем-то был похож на здание студии «Abbey Road» в Лондоне, в которой записывали свои песни Битлы...


   Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Там стояла круглая, как цилиндр стиральная машинка с закрепленным сверху прессом для отжима белья – два резиновых валика с кривой ручкой. Через всю открытую террасу (айван) была протянута веревка, на которой сушилось бельё. Среди него Голод нашел свои джинсы и стал шарить по карманам. Наконец из их заднего кармана он вынул клок мятой ещё не совсем сухой, первоначально белой, а теперь подсиненной от джинсов жеваной бумаги напоминающей своим рельефом обратную сторону маски из папье-маше.
- Вот!
   Правая щека расстроенного голодовского лица была в речном песке. Голод виновато и удрученно почесал затылок, и протянул комок Лёньке.

   Это был..., точнее это когда-то было конвертом. Авиапочта. По краю шли синие и красные полоски. Конверт был сложен вдвое. Ленька отошел на свет к перилам террасы, и попытался разлепить его. По структуре он уже был больше похож на картон. Разрывался не там где надо. Слои перемежались. Текст не читался и был расплывчатым. На лицевой стороне было написано одно слово. Видимо - Леониду. Или Лёньке? Это было её письмо. Строчки, в которых можно было разобрать лишь отдельные буквы. Это были её буквы. Завиточки. Её слова обращённые к нему. Её почерк, почерк который он не знал и видел впервые. Леньке было приятно. Вот, наконец, и письмо от неё дошло! От его «училки»....

- Спасибо! – искренне от всей души сказал Лёнька.

   Голод воспринял это как издевку. Такая досада! Он совсем забыл о нём! Надо же! И мать, обычно проверявшая все его карманы перед стиркой, пропустила! Голоду было жаль, что так получилось, но он ничего не хотел говорить в своё оправдание.

- Ладно, чего уж там! Не парься! Ты передал его мне – это главное!

  - У тебя есть чего-нибудь пожрать? – снова настойчиво заявил уже о своём голоде Тлек.

   Голод подошел к двери квартиры выходившей прямо сюда на эту террасу под крышей. Поднял коврик перед дверью. На полу лежал ключ. Он открыл дверь, включил свет и пригласил всех внутрь. Сняв обувь, прошли на кухню.

   Пузатый холодильник «Зил-Москва» был пуст. Внутри внизу стояли две банки с солеными огурцами и вареньем. В пергаментную бумагу был завернут шар черной плотной паюсной икры, размером чуть меньше гандбольного мяча.
- Нет ничего. Только вот это. – Голод достал икру.
- М-м-м! – простонал недовольно, с брезгливостью Тлек, - Опять икра! ...Может супчик, ...котлетки есть какие? А хлебушек? Масло? Печеньице?
   Голод закрыл холодильник и посмотрел в деревянной хлебнице:
- Голяк полный! Мать вечером будет готовить.
- Да, из чего тут можно готовить?! – удивился Тлек.
- Ну, не знаю…, а из чего они обычно готовят? Придумает что-нибудь….

   Он отрезал от шара ломоть черной икры и отдал Тлеку. Тот покрутил его в руках, затем обреченно вздохнул, и широко раскрыв рот, как он всегда это делал, откусил. Лёнька отказался от икры без хлеба и сел на стул, рассматривая листочки в руке, затем стал пытаться разложить обрывки на столе в виде мозаики и разобрать хоть что-то.
- А у тебя музон есть? – спросил жующий Тлек.
- Да, есть «мафон» катушечный «Комета», «пласты».
- А «Битлы»?
- На пластинках, только на маленькой «Мелодии» там, где «Попурри». Ну, слышал, наверное, - и, прикрыв глаза, точно пропел:
 – «Once there was a way ...to get ba-ack homeward….»
   С голосом, со слухом, и c английским у Голода всё было в порядке. Этим он очень удивил Тлека.
- А это есть? …Лэрепи? – спросил Тлек.
- Что-о?
- Ну, это? – и вдохновленный голодовским пением Тлек тоже пропел, - Лэрепи! Лэрепи-и! Лэрепи! Лэ-ре-пи-и!

   Сказать, что у Тлека совсем не было похоже, нельзя. Так как что-то Голод все-таки уловил и угадал мелодию. Он стоял с широкой улыбкой от уха до уха. И без того неширокие глаза Тлека в мгновение стали узкими как две щелки, и злыми. Он понял, что над ним смеются.
- …Чё ты лыбишься? – процедил сквозь зубы Тлек.
   Но лицо Голода было уже совершенно спокойным и нейтральным. Он обнял Тлека за плечи и сказал:
- Нет! Я её девчонкам отдал послушать. Пойдем! …Тлек, …они там поют – Let it be!
   Тлек подумал что, наверное, в этом вопросе они с Голодом в разных весовых категориях и на разных уровнях, поэтому тот час смягчился, расстроено посмотрел на откушенный ломоть черной икры, снова широко раскрыв рот, сделал глубокий укус, и уже было, позволил увести себя в комнату. Но в последний момент спросил:
- А правда говорят, …что Они распались?
   Голод посмотрел в окно, на ветви старого большого карагача. На ржавый сок, сочащийся из раны в его шершавой и ребристой коре, текущий вниз по стволу, выбеленному над самой землей известкой, и задумчиво ответил:
- Говорят. …Но я этому не верю.
- Я тоже не верю!
   И они ушли в комнату.

   …Во второй половине семидесятых, здесь в глубине Союза, в то, что Они уже распались, не верил никто, а чаще просто даже ещё не знали об этом. И вскоре оттуда полилась их музыка.
   (The Beatles распались в 1970 году).

   В комнату, где после прослушивания пластинок на радиоле «Латвия» уже слушали катушечный магнитофон, зашел Лёнька.
- Слышь Голод, а можно я от тебя позвоню?
- Точно! ...Что же мы лохи, кони педальные, сразу не догадались, давай позвоним ей и всё!
   Они несколько раз пытались дозвониться с черного телефона, стоявшего в коридоре на полочке, но два раза попадали на мужчину, который отвечал:
 - Вы ошиблись!
   А потом трубку вообще перестали брать.

   Тлек предложил сходить к ней домой. С тайной надеждой - по пути купить в хлебном магазине хлеб. Они взяли с собой мешочек с икорным шаром  и отправились пешком в гости к Вике.

   Менее чем через час они вошли в темный подъезд и стали подниматься на последний, четвертый этаж. Дверь долго не открывали. Затем внутри кто-то зашаркал ногами, вызывая надежду уже в Лёнькином сердце. Не спрашивая, кто там, дверь открыл мужчина, казах. Из-за его плеча выглядывала встревоженная молодая казашка. Кивая в сторону Тлека, он по-казахски спросил:
- Не болды?
- Саламатсызба! Виканы бола ма? - ответил Тлек.
- Кайдагы Вика? Мында Вика турмайды!
- Мында орыс кыз турган гой. Аты Вика.
- Ондайды бiлмеймiн!(1) 

   Тут из-за его спины в разговор вмешалась женщина:
-Мункун олар мында бiздiн алдында турган? Бiз мында жакынан берi.
-Ие-ие!(2) – подтвердил, кивая, мужчина.
-Олар баягыда кешiп кеттi ма?(3) - спросил Тлек.

   Мужчина с женщиной переглянулись.
- Канша уакыт? Бiз мында уш апта турамыз, олар баягыда кешiп кеткен!(4)– сказал мужик.
- Жарайды! Мункун сiз бiлесiз олардын жана мекенiн немесе телефонын?
- Жок. Бiлмеймiз!(5)

   Хозяева квартиры снова переглянулись и покрутили отрицательно головой.
- Можайск, что ли? – наконец по-русски предположил мужчина и пожал плечами.
- Извините нас, до свидания! – сказал Тлек.
- Ничего-ничего! До свидания!
   И хотя говорить по-казахски ни Лёнька, ни Голод не могли, смысл бытовой речи они понимали. Ну, а тут уж всё было и подавно ясно.

    На улице уже было темно, поздний вечер. Не спеша, дошли до хлебного магазина на перекрестке. Машина с фургоном привезла свежий ещё горячий хлеб. Водитель, цепляя крюком, вытаскивал из машины с железных полок деревянные лотки с буханками и с ужасным грохотом бросал их в приемное окошко, откуда получал обратно уже пустые лотки. Отдав ему в руки двадцать четыре копейки, они получили прямо из фургона мягкую горячую буханку.
   …Если сравнивать с цветом хлеба, продаваемым в Москве, то это был почти белый хлеб. Это был пшеничный хлеб, со своим особенным незабываемым солоноватым вкусом. Разрезали его, сидя на корточках, поперек на три равных части, выкидным кнопочным ножом, который был всегда с собой у Тлека. Также на три части, параллельными разрезами, разрезали икряной шар. Получилось три бутерброда, верхняя часть которого была почти равна нижней. А толщина его…

- Большому куску - рот радуется! – так говорил Тлек.
   Он ел всегда с таким аппетитом, что тех, кто был в это время рядом, охватывал внезапный приступ сильного голода.
   …Точно так же видя зевающего человека, мы часто зеваем вслед за ним. Или улыбаемся, заметив, как кто-то заразительно смеётся. Так вот - Тлек заразительно ел!
   А на щеке у Голода по-прежнему был песок. Но этого никто не замечал.


  Иногда в дни праздников, в техникуме, где учился Лёнька, устраивали свои танцы. В спортзале расставлялась аппаратура. Все приходили весёлыми и нарядными. В ближайшем гастрономе учащиеся брали на разогрев самое дешевое и доступное - «бормотуху» - красное вино, или кубинский «Ром Негро». Опорожняли бутылку из горла на троих в подъезде и рисковали быть замеченными на входе. Или другой вариант - проносили с собой и так же из горла распивали в туалете. Эти танцы были мирными. После них шли пешком домой. До Жилгородка километров четыре – пять. Маршрутные автобусы по городу после десяти вечера почти уже не ходили. Они шли по проезжей части гурьбой. Постепенно народу становилось меньше. Дороги расходились. Кто-то добрался до дома или сворачивал с центральных улиц на второстепенные и исчезал в темноте. Денег на «мотор» не было, как правило, не было.

   Вот уже их оставалось двое. Вместе со своим одногруппником и мотоциклетным фанатом Тахиром они, попрощавшись со всеми, отваливали в сторону своего района. Светлым пятном выступала в темноте пятиэтажка Тахира окрашенная днем в мерзкий желтый цвет. «Абэвэгэдэйка», так созвучно названию детской телепередачи, называли этот микрорайон по многочисленным буквенным добавлениям к единому для всех домов номеру дома.

   Поболтать о том, о сём. Полчаса как минимум. Предыдущего времени как будто не хватало именно для этого разговора и этих последних прощальных слов. И уже дальше Лёнька шел один. Тёмный неосвещенный вымерший стадион. Башня, возвышающаяся над шумящим, темными верхушками деревьев, парком. Наверное, это очень опасно ходить здесь ночью. Но это касается только чужаков. Вот и дом. Дом, мой дом. Моя крепость. Лёнька ступает в темноту своего неосвещенного подъезда.
 
   ...Тут же из темноты на него наваливаются и выворачивают назад руки. Он уперся лицом в белую стену почти у самого плинтуса. В темноте чьи-то руки торопливо шарили по одежде и карманам. Чужая рука схватила его за чуб и подняла вверх его голову. В лицо вспыхнул слепящий луч фонарика и тут же раздался подозрительно знакомый голос:
- Нет!
   Лёнька понимает, что это ОКОД или милиция. Испытывает некоторое временное облегчение. И тут же вспоминает про «крапаль» лежащий в куртке в нагрудном кармане. Маленький, словно крупная горошина, шарик гашиша. Чужие руки продолжают шарить по карманам. Они останавливаются именно на этом кармане.
- Всё это конец! - думает Лёнька.
   Другой голос спрашивает:
- Что ты тут делаешь?
- Живу я здесь.
- Где?
- На втором этаже, налево.
   У Лёньки спрашивают имя фамилию и все-таки отпускают. Лёнька старается быстрее оказаться за дверью своей квартиры, по пути лихорадочно соображая о том, что тот, кого эти караулят внизу, вполне мог уйти через чердак или затаился где-то рядом. Но это его нисколько не волнует, потому что он сам вновь нащупывает «крапаль»! Он там же! В нагрудном кармане! Он видит в темноте открытый деревянный люк в потолке, ведущий на чердак. Видимые черные полосы на белой стене. Кто-то, упираясь и чиркая по ней резиновой подошвой, поднялся наверх и скрылся от преследователей. Лестницы ведущей на чердак у них не было. Только вот так! Но ему сейчас не до этого. Надо спасаться самому. Уже дома за дверью, нащупывает «крапаль» снаружи, но внутри кармана долго не может его найти. Так же как те, внизу. Шарик постоянно западает в складку.
   После этого долго сидит в темной комнате, по стенам которой проносятся тени веток деревьев и оконных рам в свете фар проезжавших по улице машин, прислушиваясь к шорохам в подъезде и на чердаке, к голосам снаружи вокруг дома. Думая о том, что вот сейчас он мог в который раз, очень крупно залететь.

- Лёнь ты что ли? Ложись спать уже! – доносится тревожный голос матери из другой комнаты.
   Лёнька не зажигая свет, включает у себя ламповую радиолу «Урал». Тихо-тихо, чтобы не разбудить родителей уже легших спать и начинает искать музыкальные программы на «вражеских» коротких и средних волнах. Если будет что-то интересное, тут же, через подключенный кабель, можно записать на катушечный двухдорожечный магнитофон «Юпитер». Музыка была с помехами, волна часто уходила. Но это была самая передовая и модная музыка. В Союзе она появлялась через год через два, мелькнув в какой-либо телепередаче. Ну, а уж тут в глубинке….


   В учебе и развлечениях незаметно пролетел первый курс. В конце года учёбы группу отправили на ознакомительную практику. Нужно было впервые воочию увидеть буровую, то о чем так много рассказывали учителя, к чему готовили. На автобусе их повезли на одно из самых старейших месторождений страны Советов, разработка которого началась ещё до революции.

   В стороне от трассы в степи, под жарким солнцем стояла стройная металлическая конструкция вышки «Уралмаш 3Д» (Уралмаш три дэ) высотой выше десятиэтажного дома. В нижней части она была обшита досками и бурукрытием, - такой пропитанной тканью, изначально черно-серого цвета, похожей на дерматин. Эта ткань почти вся была порвана и на ветру полоскала своими выцветшими обрывками словно флажками. Цвет буровой и бурукрытия был ржавым - цвета земли. При бурении использовался глинистый раствор, который при высыхании давал такую землистую корку, везде, куда он попадал. А попадал он видимо всюду, от основания до самого верха.

   Когда их впервые привели на саму буровую, Лёнька был в ужасе. Вся нижняя рабочая площадка была по щиколотку залита этой грязью - раствором. В ней же было всё, и стены и стол с инструментами, лебёдка, абсолютно всё. Даже люди в касках появлявшиеся иногда из тени дизельной примыкавшей сбоку к вышке. Раствор веером брызгал из соединения  развинчиваемых труб торчащих из скважины заливая всё вокруг на высоту нескольких метров. Видимо бурукрытие, которым было обшита буровая, было нужно не столько для укрытия буровиков от ветра и непогоды, сколько для защиты окружающей вышку среды от этого фонтана и деятельности самих буровиков. Учащихся попросили навести порядок. С помощью лопат, вёдер и специальных скребков с прикрепленным снизу куском резины. Чтобы сгонять эту жидкую грязь. Кое-как брезгливо справившись с этим заданием, одетые слишком уж цивильно, и совсем не так, как нужно для его выполнения, они выслушали первую наглядную лекцию о своём будущем рабочем месте.

   Студенты разбили палатки неподалёку от буровой и жили в них. Питались в столовой, в вагончике.  На будущее Лёнька и живший с ним в палатке Тахир приняли план действий, на случай если на буровой и у вагончика бурового мастера начнет суетиться их руководитель, что могло означать только одно – «Вот-вот их должны «припахать». При самых первых признаках такого движения, они, открыв другой выход с обратной стороны палатки, уходили в степь. Как можно дальше. По ложбинам.

   Степь была огромной, бескрайней и прекрасной.
   По пути охотились на ящериц, бросая в них перочинный нож. Стояла жара, градусов тридцать – сорок. Впереди был сор – большая идеально ровная, плоская поверхность, покрытая толстым белым слоем соли. Солончак. Размером с два футбольных поля. Местами под солью была мягкая чёрная грязь. Это походило на фантастический фильм «Солярис». Безлюдный белый простор над ним чистое безоблачное светло-голубое небо. Ни одного человеческого следа. Ни одного облачка. Искрящаяся соль. Тишина и безмолвие. Главный звук – это дыхание лёгкого ветерка катящего по этому белому полотну шуршащий кустик перекати-поля. Сор примыкал к конструкции из чёрных труб торчащей из земли – фонтанной арматуре - законсервированной скважине. Из стыков трубы текла розовая, солёная вода. Они шли дальше в степь, пока буровая, издали не стала казаться совсем маленькой. Травы почти нет, редкие сухие кустики, серая, похожая на цемент, земля.  На самом деле это была уже полупустыня, т.е. опустыненная степь, но все называли её просто степью. Может быть так короче и красивее?
   По пути встречались небольшие глубокие озерца, в виде небольших оврагов, заполненные до краёв желтоватой, плотной водой. На ощупь вода была маслянистой и очень солёной. Берега и дно были сплошь покрыты белыми кристаллами соли, словно кораллами. На обратном пути ближе к вечеру решили искупаться в таком озере. Выдвинув предположение о том, что это должно быть очень полезно для здоровья. Утонуть или просто нырнуть в нем было невозможно. Вода держала так, что, удерживая баланс можно было сидеть в ней. Они плавали по поверхности, словно брёвна, полностью не погружаясь лежа на ней. Когда вылезли на берег, то через минуту стали покрываться белыми пятнами соли. Смеялись друг над другом, не понимая, что лица у них обоих одинаково покрыты солью. Добежав до буровой, долго смывали её с себя в летней душевой.

   Оказывается, не только они бегали по степи от работы. В палатке их ждали Толик с Федькой. У Толика через день был День рождения. Он предложил смотаться до посёлка и купить там чего-нибудь.

   На следующий день после завтрака, взяв с собой сумки, пошли на трассу. Полоса асфальта, проложенная по насыпи, рассекала полупустыню, ограниченную по кругу горизонтом, на две части и протянулась от одного края к другому. Вдоль асфальта, словно спички тянулась вереница столбов с невидимыми издали электрическими проводами. Ближе к горизонту асфальт отрывался от земли, паря в горячем вибрирующем воздухе. Редкие машины выглядели как букашки, ползущие по этой полоске мимо столбов, вытягиваясь в высоту выше и ниже этой линии, как груз на шкале медицинских весов.
   На трассе никого не было. Палило солнце. Асфальт местами был мягким, и на нём оставались следы.
   Пошли по дороге в сторону посёлка, до которого было несколько десятков километров, надеясь, что по пути кто-то подхватит. Далеко впереди маячила фигура, так же одиноко бредущая по трассе. Первая машина даже не притормозила, пролетев мимо них, но подобрав того неизвестного человека идущего впереди. Только через полчаса ходьбы увидели ещё одну ползущую в их направлении букашку. Тормозили, перекрыв всю проезжую часть.

   Это был агрегат. Огромная, тяжёлая, трёхосная машина, вся покрытая белой пылью, с установленными на ней двумя прямоугольными ёмкостями и насосом. Водитель, держащий руль руками в рабочих рукавицах и два его пассажира покрытые с головы до ног такой же пылью, смотрели на них недружелюбно:
- Чего, жить надоело? А если у меня нет тормозов?
- Подвезите до посёлка?
- Давай, лезьте наверх. Только держитесь крепче.
   Полезли наверх. Среди железяк, изогнутых труб и непонятных приспособлений каждый нашел себе место и упор, чтобы держаться.
  - Поехали!
   Машина, фыркая, тронулась и стала постепенно набирать скорость. Вот она уже летит на пределе. Набегает асфальтовая лента, горячий ветер захлёстывает дыхание. По обе стороны однообразный полупустынный пейзаж, те же соры, озерца, фонтанная арматура на местах бывших буровых. Редкие факела с горящим газом, одинокие верблюды с висящими на веревке, на шее большими гайками и написанными на боках по шкуре масляной краской именами хозяев – «Адиль», «Аман», «Серик» и др. Казахские могилы. Примерно ещё через полчаса на горизонте появился посёлок. Группа двухэтажных домов из белого силикатного кирпича. Ни одного дерева.
- Куда вам? - спросил водила, выглянув из кабины, когда свернули с трассы в посёлок.

   У машины действительно не было тормозов! Они начали тормозить ещё на трассе, маневрируя, переключаясь на нижнюю передачу, и окончательно остановились уже в посёлке, виляя и наткнувшись, в конце концов, на кочку. Как тормозили на трассе – оставалось только догадываться. Теперь и у ребят вся одежда была в белой цементной пыли.

   Магазин находился в одном из домов. На его полках, стояла бутылка «бормотухи» под названием портвейн «Чашма». Рядом была твердая буханка хлеба, консервы килька в томате, плиточный чай. Выбор был ограничен, но он был! Кроме этого магазин торговал хозтоварами. Мыло хозяйственное, зубной порошок, висячие замки, шпингалеты, что-то ещё весьма полезное в быту.
   Взяли четыре бутылки вина и пару банок консервов. От хлеба отказались. Он был как камень и издавал характерный звук, если им постучать по железному прилавку, единственно, что не высекал искр. Обратно всем сразу уехать не удалось. Сначала уехал Толик, с Федькой забрав с собой груз. Лёнька с Тахиром добирались по одному.

   Ближе к вечеру после волейбола к ним в палатку зашёл Артемий. Посидев и поболтав с ними, он открыл страшную тайну:
- А вы в курсе, что Дюсембай наш – ОКОДешник?
- Да, ты чё? Урою волка позорного! – Федька собрался идти и отрывать тому голову, сейчас же.
- Подожди Федь, надо проверить сначала. Что ты, какой буйный? Нельзя же вот так, с бухты-барахты. Откручу голову – прикручу. …У меня есть знакомые. Ну, там.... Ну, вы понимаете где.
- Конечно же, понимаем! – кивали ему все вместе, продолжая верить, не смотря ни на что.
- Короче, хочу смотаться сейчас в город, узнать всё. Если это действительно так, то всё! Делаем ему «секир башка». Вы уж тут меня прикройте если что! Типа заболел там. Я завтра в обед вернусь.
- О чём базар, конечно, давай!
   И Артемий рванул на трассу.


   На следующий день после обеда начали отмечать День рождения Толика. Федька сказал, что если пить маленькими дозами, то опьянение будет гораздо сильнее. С ним согласились. Конечно же! Это же элементарно! Да об этом известно всем! Пить решили из крышки снятой с бутылки. Куда уж меньше!
   Ближе к вечеру вокруг палатки началось какое-то постороннее движение. То в неё бросали камни, то сбивали колышки, то, просто набежав, били по ней ногой. Но заметить, кто это сделал, не удавалось. Провокация со стороны сокурсников. Они явно на что-то напрашивались.  Как только начало темнеть начался полный беспредел. Перед палаткой был разведён огромный костёр. Такой большой, что колышущееся светлое пятно было видно даже сквозь стенки палатки, а жар проникал внутрь. Постоянно раздавались крики на казахском, в которых можно было только разобрать – «орыс», что означает - русский, и «аккулак» - белое ухо. Типа – «белоухий»… По отношению к объекту это слово имеет те же оттенки, что и «черножопый» или «узкоглазый»....
   Стал понятен общий смысл. Это были угрозы!

- Ну, сейчас, сейчас, ждите, допьём, выйду всех урою! – растирая мощной рукой, пот по своей волосатой богатырской груди, повторял захмелевший Федька. Он сидел в майке с небольшим складывающимся пластмассовым стаканом. От крышки, с трудом допив первую бутылку, решили отказаться, так как это было неудобно, хлопотно и долго.
   Все – это имелись в виду все остальные, почти двадцать одногруппников. Туда не входили только Малик, Булат и Артемий, которые хоть и были казахами, но были городскими жителями и не очень контачили с остальной почти аульной братией, а так же девчонки, Иван, Костя и Асёк легально откосившие от практики. К тому же последний всегда был выше всего этого в своём смешливом пацифизме. Так что можно смело утверждать назревал конфликт между городом и деревней… точнее – городом и аулом, и никакой национальной подоплеки в нем не было!

   В палатку залез грустный Малик. Ему налили.
- ...Они чё нам палатку собрались сжечь? – спросил его Федька.
- Эти «барханы» решили отмудохать вас, когда вы выйдете из палатки. Сегодня, Жунис Амира избил. Амир уехал домой.
- Да, ты чё? Ну, сука Жунис держись, щас только допьём, я тебе за Амира покажу! – Федька постепенно свирепел.

   Амир был самым мелким в группе, даже меньше Толика. А Жунис наоборот был самым здоровым в той части группы и по габаритам уступал лишь Федьке. Так перемешались абсолютно все поводы к драке.
   Когда стемнело, из города вернулся Артемий, выпив вина, он сказал коротко:
- Всё узнал, он - «внештатник».
   И ушёл.

   В это время снаружи послышался хруст, как будто подъехало что-то огромное. К костру подкатили, найдённую в степи катушку из-под кабеля, и чуть не наехав на палатку, положили её прямо на костёр. Сверху облив соляркой. Если она займётся, то палатка сгорит – это уже, без всякого сомнения. Катушка начала подхватывать на себя языки пламени. Но к этому моменту вино уже кончилось...

 - Ну, чё пацаны, расклад такой, - нам терять нефиг! – сказал Федька и полез наружу.
   Вслед за ним выскочили все.

   Вокруг костра была толпа и веселье, кто-то, разбегаясь, запрыгивал на горящую катушку и спрыгивал с неё с обратной стороны. Судя по всему, все  ездили в посёлок за «бормотухой» и все были пьяны! В этой забаве никто с той стороны не ожидал внезапного нападения из палатки.
   Федька, словно разъярённый бык, с рёвом вылетел на эту освещенную светом костра площадку. Стали бить всех подряд. Толпа рассеялась по степи. Кого догоняли, тому приходилось очень туго. Больше всего досталось Дюсембаю. Федька догнал его в степи, повалил и, усевшись верхом молотил огромными кулаками как кувалдами по лицу. Бедный Дюсембай даже не мог защищаться. Так как руки его оказались зажатыми под мощными Федькиными ляжками. Вторым серьёзным пострадавшим был Жунис. Малик с Булатом напали на него вдвоём и, хотя ему серьёзно досталось по почкам и печени, он упорно сопротивлялся. До тех пор пока не налетела остальная свора вместе с Федькой.

   Так, по этому светлому пятну в ночной степи, освещённому горящим в центре костром, на котором лежала опрокинутая огромная катушка из-под кабеля,  на виду миллиардов звёзд, в пьяном угаре, стремительно носились шесть человек, рассеивая и разгоняя в темноту противника. Рассыпаясь, а потом снова собираясь в кучу. И вновь куда-то устремляясь в темноту, оставляя после себя жертвы, корчащиеся в пыли, в песке, которые быстро впитывали в себя кровь, пряча её, сохраняя лишь тёмные незаметные в ночи пятна на поверхности. А рядом, словно нарядная рождественская ёлка украшенная гирляндами стояла, устремившись вверх, буровая с включенными на ней фонарями.

   Артемия с ними не было, он тоже предпочел раствориться где-то в степи. Разогнав всех, стали оттаскивать горящую катушку, разгребать костёр. Палатка уже начала дымиться. Успокоились лишь к утру.


   Днём из посёлка пришла грузовая машина с двумя милиционерами. В кузове сидел Дюсембай. На него было страшно смотреть. Это было даже хуже того, что случилось с Голодом. Всех на кого он показывал, погрузили и повезли в милицию в посёлок. Федьку и Малика сразу посадили под замок в камеру с зарешеченным окном, оборудованную в каменном сарае и сказали, что они здесь останутся до суда. Пацаны как могли, оправдывались. После того как прошёл хмель, все испугались произошедшего ночного кошмара. Что будет им за это? Словно меч висело над ними наказание, грозя рассечь всю остальную жизнь на «до» и «после».

   Всех кроме двоих арестантов, опросив, постепенно отпустили. Добираясь до своего палаточного городка, собирали вещи, ловили попутки и уезжали в город, не задумываясь о брошенном имуществе и о практике. Ленька остался последний из их компании. С гнетущим чувством, стараясь не оглядываться назад. На палатки недалеко от буровой и оставшихся там людей. На тёмное пятно от костра и обгоревшую катушку. Он стоял на трассе целый час.

   Наконец появился грузовик. Бортовая машина. В кабине сидели молодой водитель и молодая женщина. Оба казахи. В кузове, держась за передний борт и еле выглядывая над кабиной, стоял мальчишка, казах, лет шести-семи. Повсюду, внутри кузова, была рассыпана труха от соломы и сухая трава. Валялись пустые мешки. Лёнька залез в кузов и сел на пол у борта. Трясясь на ухабах, поехали. Мальчишка смотрел вперёд. Ему было здорово. Кем он себя представлял? Вперёдсмотрящим? Джигитом? Его мать весело о чём-то болтала в кабине с водителем. Тот курил и изредка красиво выстреливал из кабины  в воздух, вертикально вверх, окурками. Лёнька дремал, держась одной рукой за борт.


   Проснулся он от какого-то толчка. Вокруг был синевато-белый дым. Ничего не было видно. Лёнька вскочил, держась за борт. Его голова оказалась выше дыма, обдуваемой набегающим потоком воздуха. Машина неслась на большой скорости, трясясь всеми своими составными частями на кочках. Весь кузов был в дыму. Он оставался в воздухе над дорогой вслед машине, шлейфом, словно за сбитым немецким бомбардировщиком. И в этом дыму потеряв голову, захлебываясь, по кузову, метался мальчонка. Его рывки были бессистемными. Он, не останавливаясь, метался от борта к борту, вперёд-назад, кругами, делая неожиданные повороты. Его мать не замечала этого, ей было весело в кабине со словоохотливым собеседником.

   И опять не было никакого страха! Только удивление. Мысли проносились в Лёнькиной голове мгновенно - короткими и длинными законченными выводами.
- Горим!
- Скорее всего, это бычок водителя!
- Надо стукнуть по кабине, чтобы остановили машину, они же ничего не видят!
- А пацанёнок-то, сейчас выпрыгнет из кузова! – сразу после этой чеканной фразы Лёнька изловчился и кинулся тому наперерез, падая и перехватывая ребенка поперёк туловища.

   Уцепившись одной рукой за борт, он встал, очень похожий на фигуру война-освободителя в Трептов-парке, если продолжать эту немецкую тему. Только вместо парка был дым. Прижимая ребёнка к себе, рискуя вылететь из кузова, он подлетал и отрывался обеими ногами от дна кузова на кочках. Нырял и вновь появлялся в дыму. Ребенок наглотался дыма. В струе свежего воздуха он пытался раскрыть свои слезящиеся глаза, плакал, что-то говорил по-своему, вцепившись в Лёньку руками и ногами. Машина неслась, подпрыгивая на ухабах, дальше. Она летела вперед! Переступая короткими шагами, чтобы не зацепиться в дыму за что-нибудь и не рухнуть, кое-как добрались до переднего борта. Лёнька стал, бешено колотить по крыше кабины. Оттуда выглянули в заднее окно и, ничего не увидев из-за сплошного дыма, начали резко тормозить. К этому моменту Лёнька понял, что горят мешки. Отпустив ребёнка, который за него уже держался сам без поддержки,  и, схватившись этой рукой за борт, Лёнька присел, оказавшись снова в дыму, и стал свободной рукой выбрасывать горящие мешки за борт. Когда машина остановилась полностью, они уже лежали позади на дороге, пунктиром, дымясь и тлея.

   Водитель и его пассажирка, выскочив на подножки, молча, с ужасом заглядывали внутрь кузова, переговариваясь по-казахски и тараща на них глаза. Ребёнок плакал и тянул руку к матери. Лёнька отпустил его. В кузове больше ничего не горело. Шофёр подозрительно смотрел на Лёньку:
- Ты курил?
- Я вообще не курю!
   Постояв несколько минут, они поехали дальше. Но, проехав сотню другую метров, опять остановились на этот раз, для того чтобы взять ребёнка к матери в кабину. Дальнейшая дорога прошла без происшествий, а то, что случилось, как-то отвлекло на время от мрачных раздумий.



   В городе сразу начали разбирательство, писали объяснительные, признавались и не признавались, врали, извинялись, обещали. Федька с Маликом вернулись домой. Родители ходили к потерпевшим пытались как-то договориться. Потом «преступники» тоже решили пойти домой к Дюсембаю и Жунису просить прощения.

   Те жили на окраине города, где Лёнька не был никогда в жизни. Здесь не было асфальта, канализации и зелени. Все дома были одноэтажными. Частный сектор с пустыми огороженными дворами больше похожий на аул, чем на город. Пока они вшестером шли по району, за ними увязался целый хвост подозрительных личностей, с арматурой и палками в руках. Жуниса дома не оказалось. Поведение преследующей их толпы стало конкретным, и под градом камней и её улюлюканье ребятам пришлось убегать оттуда.


   Целый месяц ничего не было ясно. Кого просто отчислят, а кому грозит срок. По ментовкам не таскали, суда не было, и всё решалось в пределах техникума, но это всё висело над душой и угнетало. Затем резко всё стихло, успокоилось. Никому ничего не было. Единственно то, что это наложило неприятный отпечаток и оставило осадок в душе и памяти. Событие, которое не хочется вспоминать, но и совсем забыть его тоже невозможно....
   Группа окончательно раскололась на две части. Но тот раскол был не виден внешне.
   Начались летние каникулы.




   Летом Лёнька стал ходить на танцы с Тлеком и другими парнями из их компании. Викина подружка там не появлялась. По словам Тлека и Голода последний раз они видели её тогда, зимой, в коробке и когда навещали Лёньку в больнице. Прибалтика и Можайск — вот и все, что было известно о том, где сейчас могла быть Вика.



   Зато было много других девчонок и интересных событий.
   На танцах Голод познакомил их с Витьком. Витёк был Ленькиным сверстником, и учился в химучилище на оператора контрольно измерительной аппаратуры. Жил он на окраине города — в Химпоселке. У Витька всегда был свежий план и другая наркота, завозившаяся в город. Откуда он не говорил. Голод сказал, что у этого чувака всё самое-самое и он близок к «первым рукам», поэтому это было очень ценным знакомством. Иногда Витёк сам ездил за товаром в район Чуйской долины и ещё куда-то. И то, что Голод свёл их напрямую, а не стал замыкать через себя, говорило о высоком доверии и дружбе. Витёк всегда делился и угощал. Такой маркетинговый ход. Если товар нравился, у него же можно было купить для себя. Чем больше берешь, тем дешевле. Лёнька особенно не подсаживался на эту дрянь, но когда угощают, за компанию, не отказывался. Иногда брал, чтобы угостить других. Это было круто. Так считали все. Свой особый мир, закрытый для посторонних, мир наркотиков...

  Когда в город приезжал наркокурьер…, хотя в то время термина такого не было, - приезжал человек с оптовой партией - барыга, то обычно на такси, он объезжал все районы, и многие знали, кто это и чем он занимается. Он продавал товар только своим, таким как Витёк, сразу большими партиями, и через день-два исчезал. Далее покупатели разбавляли товар, чем-нибудь более дешевым. Возможно растущем здесь же в огородах. Объём увеличивался, концентрация уменьшалась, и более мелкими партиями, по более высоким, розничным ценам, всё сдавалось следующим. Те поступали так же. И чем дальше по этой цепи проходил наркотик, тем меньше он был этим самым наркотиком, точнее он оставался им, но уже более слабым. Витёк был одним из тех крупно оптовых покупателей, к которому такие курьеры заезжали всегда. Он был самым молодым из них. Но не это было главным в их встрече с Лёнькой....


   В тот день Лёнька с Голодом и Тлеком встретили Витька на жилгородской остановке. Тот шёл в компании с тремя парнями и вёл под руку девушку. Сам Витёк был не по годам высоким и широкоплечим красавцем-мужчиной. Девица была стройной блондинкой еле достигавшей его плеча. По внешности, и на лицо её даже никто толком не запомнил. Поздоровались. Подругу звали Мариной. Дошли до танцев. Витёк отправил блондинку танцевать. Парни пошли в парк там забили пару косяков и курнули. Потравили анекдоты, рассказали новости.

- Анекдот! Пацаны! Новый! – объявил Витек – Короче, …два наркоши вышли в конопляное поле. Забили по косяку. Курнули, значит. Зацепило их. ...Один другому показывает в небо и говорит: «Смотри, собаки на юг полетели!» А в это время, …короче, на соседнем поле две собаки кругами по конопле бегали, бегали, бегали - устали. И одна другой говорит: «Ну, что? - Полетаем?»


   Потом уже на танцах Витёк обращаясь к Лёньке и указывая на свою попутчицу, которая танцевала в стороне, спросил:
- Будешь?
   У Лёньки перехватило горло:
- В каком смысле?
- Трахать будешь?
- А как ты себе это представляешь?
- Ну, если хата есть, давай! Организуем!

   Подошёл Тлек, ему объяснили суть проблемы. Хаты свободной не было! Но Тлек сразу предложил альтернативный вариант.
- Есть сарай один.... Цивильный. Мы там обычно в карты играем, бухаем, тащимся. Там есть диван, стол, кресла, шкафы всякие, журналы, всё чинно так, чистенько. Место тихое. …Но там нет света.
- Во, блин! А нам свет и не нужен! – сказал, ухмыляясь Витёк, - давай после танцев веди туда, мы пойдём за тобой.

   Момент был волнительный. Голод был единственным, кто отказался в этом участвовать. Но он и был взрослее и опытнее. Все остальные были «за». После танцев Лёнька с Тлеком пошли медленно вперёд, а за ними не спеша, остальная компания и Витёк с подругой.

   Они шли по пустынным частично освещённым фонарями улочкам. Мимо домов, жильцы которых уже спали. Мимо запертых калиток тёмных  огородов и небольших садов. Даже комаров не было. Была жаркая душная летняя ночь. Подошли к глухой кирпичной стене из ракушеблока. За ней были те самые сараи.

- А вдруг там замок? Пацаны, здесь пока подождите!

  Тлек с Лёнькой пошли в обход по улице в разведку. Белый двухэтажный домик стоял рядом с дорогой, за которой начинался темный, словно лес парк. Тот же восточный стиль. Колонны, широкие лестницы, ведущие на второй этаж и большие открытые террасы с плоской крышей, захватывающие любой слабый ветерок и сохраняющие прохладу. Во дворе огородики огороженные металлической сеткой-рабицей. По сетке вился дикий виноград и декоративная тыква с маленькими, словно бутылочка двухцветными жёлто-зелёными плодами. Дорожка между огородами вела к сараям стоящим в ряд. Тупик. Как и сказал Тлек - тихое место. Дверь сарая была не заперта и открыта настежь. Подсветили спичками. Старый диван, всё на месте. Вернулись назад.

  Витёк с подругой уже подошли к остальным. Объяснили ему дорогу. Они, вдвоём, пошли вперёд. Тлек вместе с Лёнькой перелезли невысокий забор на углу сараев. Здесь падал свет от фонаря. В темноте увидели вышедшего по дорожке к сараям Витька. Витёк заметил их. Ведя перед собой девушку, помахал им рукой. Тлек показав рукой, направление в сторону нужного сарая, отвечал ему пионерским салютом, означающим постоянную готовность. Вот они зашли внутрь, посветили спичками, осмотрелись и прикрыли за собой дверь.

   Всё было как-то беспокойно. Пульс зашкаливал.
- Пойдёшь первым? - спросил негромко Тлек и нервно усмехнулся.
Было видно, что он дышит тяжело, через силу, с напрягом, хотя вокруг царило безмолвие.
- Что же делать! Пойду! Выручу! - Лёнька рассмеялся.
   Глядя друг на друга, ещё не веря в то что, что-то может сейчас произойти, они посмеивались.
- Может, пока покурим?
- А анаша-то у Витька?
- Блин! Давай просто покурим! У тебя спички есть? Пацаны, дайте курево кто-нибудь, - Тлек через забор попросил у ребят.
   Те стояли под фонарем и тихими голосами травили анекдоты. Один из них подошёл к забору и, встряхнув коробку «Беломорканала» протянул её Тлеку. Тот долго не мог вытащить из неё папиросу.
- Ты чё, зацепил видать косяк тебя? - и хозяин пачки, усмехнувшись, помог ему вытащить, - Спички нужны?
- Ага! ...Не, спасибо, у меня есть.
   Тлек взял папиросу. Табак упорно лез из неё в рот. Тлек сплёвывал его. Лёнька сдерживал смех. Наконец. Тлек достал спички и зажёг одну. Пламя осветило его лицо. Папироса не хотела прикуриваться. Руки Тлека мелко дрожали:
- Чё ты прикалываешься-то?
- Дай-ка! - Лёнька забрал спички у Тлека и зажёг сам.
   Его руки тоже дрожали.
- Мандраж, блин! - Тлек стал смеяться.
   Лёнька стоял и смотрел на горящую в темноте спичку, закрытую от ветра ладонями. Она подрагивала. В это время послышался какой-то шорох. Они повернулись.

   Из сарая уже вышел Витёк и, поправляя брюки, подошёл к ним.
- Ну, чего, давайте! Она там. Всё умеет. Всё знает. Скажи, чтоб направила и вперёд!
   В это время спичка догорела и обожгла пальцы!
- Бля-ядь! - вскрикнул Лёнька и схватился обожжёнными пальцами за мочку уха.
   Тлек опять расхохотался и развел руки:
- А ты думал? Другой - нет! Давай-давай! Вперёд! Ты обещал!- и подтолкнул дружка.
   Лёнька пошёл.

- Что с ним? - спросил Витёк.
- Да так. Предстартовая лихорадка,- ответил опытный участник спортивных состязаний, – главное, чтоб не перегорел.


   Лёнька зашёл в сарай. Там была абсолютная темень.
- Где ты? – спросил он в этот мрак.
- Здесь! – где-то совсем рядом раздался тонкий голосок, и девушка хихикнула.
   Лёнька наткнулся на диван придвинутый к самой двери и нащупал голую ногу. Он стянул с себя штаны и полез на неё. Девушка лежала в одном бюстгальтере. Взяв её двумя руками за горло, Лёнька тихо прохрипел:
- Направь, с-сука!
   Голос не слушался его....

   Когда Лёнька вышел из сарая, на углу никого не было. Застёгивая брюки, он подошёл к забору. Все стояли под фонарем на улице. Тлек видно ждал его, сразу кинулся к забору, перемахнул через него и шепотом спросил:
- Ну, как? Всё успешно? Поздравляю! Какие Ваши первые впечатления? На что это больше всего похоже?
- Как будто узкую резинку на член надели и…! - Ленька, наконец, разобрался со своим офицерским ремнём, - Ну, салабон, давай иди! Вступай в мужские ряды!
   И попытался отвесить Тлеку лёгкий подзатыльник. Тот, смеясь, нырнул, технично увернувшись:
- Всё будет - хоккей! - и побежал трусцой к сараю.


   …Все сокурсники Тлека были на производственной шестимесячной практике. На Дальнем Востоке, в загранплавании на плавбазах и траулерах. Тлеку ещё не было восемнадцати. Таких как он отправляли разводить мальков на рыбозаводы в глубь России. Это было не так интересно. Но Тлек был ко всему «великим» спортсменом. Его «отмазали» на месяц для участия в областных соревнованиях. С утра он ходил на тренировку, выкладываясь там до седьмого пота, а после обеда как он говорил - «шакалил» с друзьями, пил вино, курил. Так будет продолжаться почти всю его учебу в техникуме, а потом, получив диплом, он растворится где-то на Дальнем Востоке и связь с ним потеряется....


- Ну, чё? В первый раз? - спросил Витёк, когда Лёнька присоединился ко всем.
- Ага!
- Ну, поздравляем!
   И все шутливо пожали ему руку. Они уже успели забить косяк и раскуривали его по кругу.

 - ...В первый раз было, тут же у вас в Жилгородке. – вспоминал задумчиво Витёк, - Подруга одна есть. У неё родичи жутко интеллигентные. Слов нет! Без стука в комнату дочери не входят. Ну, и пришли мы как-то с друганом к ней в гости, на День рождения. И вот так. ...Раз такие строгие правила. – Он развел руки. - Зачем же их нарушать. За стеной её предки, а мы тут. Приобщились, как говорится.
- …А я на турбазе в России отдыхал, - подал из темноты голос Голод, - Там такая девчонка деревенская была! Грудь такая! - он показал ладонями размеры, - В стогу сена! Запах сухой травы — аж голова кружится! А у неё глаза — голубые-голубые, как небо. И волосы цвета этого сена....

   Все стояли, молча, представляя эту картину, молочного цвета грудь, голубые глаза блондинки, её чистую кожу, пьянящий запах сена, и никто не мог ничего добавить, и рассказать о своём первом опыте, потому, что у остальных его просто не было.


   Вдруг в тишине раздался громкий крик:
- Сле-едующий!

   На заборе стоял Тлек. Он раскинул руки вверх и обращался к небу и звёздам.
- Ты чё, припух! – сказал парень, который держал в этот момент косяк, от неожиданности он присел, пряча его за спиной, - Так заикой можно оставить! Спалимся Тлек!
   Все рассмеялись.
- Тлек, ты просветлел даже как-то!
   Тлек же сложив руки в рупор, продолжил кричать звёздам:
- Гага-а-ри-ин! Гага-а-ри-ин!
- Земляк в иллюминаторе, - ...бухой! – напел Голод, очень похоже на популярную тогда песню ВИА «Земляне», где пелось - «Земля в иллюминаторе видна», - Ты в космос собрался?
   Тлек спрыгнул со стены и, положив руку на плечо Лёньке, глядя поверх голов, продекламировал:
- Братья, …я был на небе
Я трогал звёзды!
   Ему не дали закончить экспромт:
- Всё, крыша клиента окончательно съехала, он теперь всю жизнь будет стихами говорить!
- Долго сочинял-то? Ты вроде не за этим ходил?
- Испортили мальчишку!
- А ведь такой простой был!
   Следующий по очереди, получив все инструкции, уже лез через забор....


   Поздно ночью провожали гостей до остановки. Поймав мотор, они залезли в него впятером и уехали. Лёнька, Тлек и Голод втроем вернулись в теплицу. Дошли до насосной будки, чтобы попить.
- Надо подмыться, хрен его знает, народу много было! - предложил Лёнька.
   Стоя по обе стороны от трубы с краном, торчащей из окна будки, в свете большой, но тускло светившей лампочки, стянув штаны, смеясь, по очереди трясли членом в струе холодной воды падавшей на землю и брызгавшей по сторонам.

   Потом Тлек ушел домой. У него был режим - с утра надо было вставать на тренировку.  Снова Лёнька остался один с Голодом. Сидя в темноте, они слушали звонкий оркестр из сверчков, прочих ночных насекомых и отмахивались от комаров.
- …Слышь Голод, а Вика? …Ты же её хорошо знаешь? Она такая же? Ну.… Как эта? Только честно. В натуре!
   Голод молча курил.
- Нет. Они с подружкой совсем другие.
   Затем после долгой-долгой паузы добавил:
- Хотя если разобраться, то все бабы... одинаковые!



   Тлек узнал, что на стадионе есть секция тяжелой атлетики. Он предложил всем пойти туда и записаться. Подкачаться. Да и ради прикола!
- Там такие здоровые мужики! Я никогда в жизни не видел ничего подобного!

   Заинтересовался он этим, после того как случайно услышал разговор двух тренеров по боксу. Один из них рассказывал о драке между его воспитанником и штангистом. Драки как таковой не было, просто боксер подбегал к штангисту и после удара буквально улетал в сторону. Вставал на ноги, подбегал и снова улетал. И так несколько раз.
  Тлека рассказ поразил. После его ударов люди обычно падали без сознания на месте. Но чтоб - улетать!

  …Возможно, Вас как знатока бокса или просто зануду давно беспокоит вопрос - Какой-такой кистевой удар – коронный удар Тлека? Вполне законное требование! Вы однозначно имеете право задать его! И я отвечу. Это обычный боковой удар. Только вначале его Тлек отводил назад локоть и «заряжал» руку как каратисты при разбивании предметов. А в момент контакта кулака с целью делал гребущее движение кистью на себя. И у всех знатоков присутствующих при этом не возникало никаких сомнений – Это и есть кистевой боковой удар…!

  Делать вечером было нечего, поэтому, взяв трико и кеды, все потащились в «тяжелоатлетический зал». Здание спортзала стадиона, сделанное в том же жилгородском стиле с арками и прочими архитектурными украшениями, но почему-то выкрашенное в нежно-розовый цвет, находилось напротив лысого с клочками травы футбольного поля с двумя трибунами. Внутри здания было очень тусклое освещение. Точнее его не было вообще, и лишь свет, падавший из редких окон, рассеивал темноту. В коридоре с высокими пятиметровыми потолками перед игровым залом метались какие-то мальчишки. Стоял характерный запах «Пектусина». В большом зале играли в волейбол. «Зал» тяжелой атлетики был налево. Путь к нему проходил вдоль длинных коричневых лавок и стенных вешалок с крючками по всему коридору, все здесь было рассчитано на массовость. Из-за застеклённых дверей доносился грохот и звон железа.
  Туда, за эту застекленную дверь решились войти только двое, Лёнька и Тлек. Все кто пришли с ними за компанию, идти дальше отказались.

   «Зал» оказался тесной комнаткой. Два деревянных самодельных помоста, с прямоугольными черными листами резины под «блинами» штанг друг напротив друга и между ними две стойки с лавками для жима лежа. Народу больше десяти человек. Ко всем штангам очередь. Между подходами меняют веса. На стене самодельный стенд со стенгазетой. Фотографии силачей. Горы мышц. Тогда все были уверены, что это исключительно культуристы из иностранных журналов. Через двадцать лет оказалось, что это не совсем так. Там было много фотографий отечественных столичных суперменов.

   На дальнем от входа помосте стояли штанга, увешенная блинами и перед ней человек. С голым торсом. Он не мог вытянуть руки вдоль тела «по швам» из-за огромных широчайших мышц спины, висящих под его подмышками словно женские груди. Так и стоял, расставив руки в стороны. Когда он поворачивался боком, то видно было, что расстояние от соска на его груди до самой грудной клетки и ребер, т.е. толщина его грудной мышцы - не меньше десяти сантиметров. Он мог бы запросто носить бюстгальтер самого большого размера, а на его грудь сверху можно было вполне поставить вазу с цветами. Рядом с буграми его мышц все вокруг казались щуплыми.

   Это был Николай. Самый сильный человек в Городе. На нем были синие штаны от трико. Точнее, то, что от них осталось. Под коленями они были просто оборваны, с неровным краем, а выше до самой поясной резинки были все протерты до дыр от многочисленных тяг и трения металлического грифа о бедра. Созвездие дыр самых разных размеров, россыпь.
- Для вентиляции! – кратко пояснял их хозяин.
   Женщин здесь не было, а своих не стеснялись.
На ногах у Николая красовались «штангетки». Такая немного клоунская обувь – белые с красными носками и пятками ботинки с выступающим впереди широким рантом подошвы.
…Если сейчас уже в XXI веке вы зайдете в любой отдел фирменный спортивный обуви и спросите у продавца, - Есть ли в продаже штангетки? То боюсь, что в девяноста процентах случаев на ваш вопрос ответят вопросом, - А что это такое??? Так отвечают люди, считающие себя специалистами в области спортивной обуви. Что же говорить о тех, кто занимался в этом «зале», в этой «качалке»? Они никогда в жизни не видели «живьем» ни настоящих штангеток, ни настоящих лыж. Средняя Азия. …На ногах у Николая были обычные лыжные ботинки. Они прекрасно справлялись с ролью штангеток. Не скользили по помосту, отлично держали стопу и имели нужной высоты крепкий каблук под пяткой. Выступающий впереди рант здесь был лишним, ни к чему не крепился и иногда мешал. Но только не авторитету Николая, который как мы уже заметили, был главным и самым продвинутым специалистом в тяжелой атлетике, культуризме и бодибилдинге не только этого Города, но и всей этой области. Он даже выписывал из столицы журналы по этой теме, а это вообще – чума. С этим мог, но только отдаленно, соперничать Асёк выписывающий по почте грампластинки из Апрелевской базы посылторга.
   Завершал экипировку нашего рекордсмена, так сказать венчал её - пояс. Не будем заниматься иносказанием и иронизировать. Это был широкий брезентовый монтажный пояс, с двумя застежками под широкой пряжкой, с двумя рядами завальцованных металлом отверстий под них и висящими по бокам двумя звенящими и сверкающими цепями.
   Положив руки на свои широчайшие и расставив их в сторону, Николай улыбался, глядя на наших героев, надо сказать глубоко потрясенных увиденным.

- Новенькие пришли!
   К ним подошел маленький пузатый армянин:
- Ну, переодевайтесь!

  Тягать железо оказалось непросто. В окна таращились друзья. Они показывали бутылку с бормотухой и звали покурить косячок. После тренировки опять холодный сломанный душ. Переодевшись в нормальную одежду, Николай вместе с ещё одним здоровяком Михаилом предложили всем пойти на пляж искупаться. Тлек пошел с ними.


   Они шли по набережной. Два бледных здоровяка голых по пояс, демонстрирующих всем свои телеса и худенький и темный на их фоне Тлек. Все таращились на эти груды мышц, особенно женщины.

   …Но Тлек, не был бы Тлеком и тем самым «великим спортсменом» местного значения, если бы в этой проигрышной для себя ситуации просто так бы сдался! Когда пришли на пляж, и, раздевшись до плавок, положили вещи на лавочку под грибком, оказалось к тому же, что толщина, объём одного Колькиного бедра был больше объёма груди Тлека.
- Способности человеческой мышцы безграничны! – сказал, подняв  вверх указательный палец, Николай, заметив завороженный взгляд и раскрывшийся рот Тлека, – Но дальше мышцы действует только мысль...!

   …У всех этих сильных людей всегда есть своя сильная железная философия, и она также отличается от всего остального мира вокруг, как и их гипертрофированное тело.

   Тлек увидел лежавший под лавкой обрезок черного резинового шланга диаметром около пяти сантиметров и длиной сантиметров двадцать. Он поднял его, чуть согнув, сунул себе в плавки, и побежал за атлетами. И сразу ситуация изменилась в его пользу. Гиганты привлекали к себе внимание издали. Особенно женское внимание. Но при приближении, среди дам, возникала паника.

- …Ты глянь, у худенького, черненького, в плавках…!
- …О, ужас!!!
- …Невероятно!!!
- …А кто-нибудь знает его???

   На следующее утро Тлек не смог встать с постели. Болело всё тело, каждая мышца, каждая клетка. Он понял, что тяжелая атлетика и культуризм не для него. Что забитые мышцы будут мешать в боксе. Он много чего понял, и Лёнька дальше ходил на стадион один.



   Ленька проснулся глубокой ночью от страшной боли в животе. Он весь сжался, стал стучать ладонью по полу и звать мать. Прибежали испуганные родители. Включили свет. Ничего толком объяснить было нельзя. Только боль в животе.
- Аппендикс! – сказал коротко отец.
- Откуда ты знаешь? – возразила мать, - Он же справа!
- А ты откуда знаешь, врач что ли? Пойду вызову скорую!
   Отец стал быстро собираться и ушел звонить.

   Самый ближайший телефон был у соседа, которого в этот раз не оказалось дома и в котельной, которая обогревала весь Жилгородок. Любой прохожий мог зайти в неё и позвонить. Там в котельной на первом этаже похожем на заводской цех, стоял большой старый трофейный токарный станок. Возле него была грубая этажерка, сваренная из водопроводных труб. На ней громоздился большой черный телефон.

   Пока отец метался по Жилгородку и ждал возле дома машину скорой помощи, мать пыталась хоть как-то успокоить Леньку и унять боль. Дала анальгин и протирала ему лицо и тело мокрым полотенцем. Боль только усиливалась, начало тошнить. Ленька ничего не понимал, что происходит.

   Наконец появился отец, вместе с ним и врач – молодая казашка в белом халате. Она осторожно ощупывала и гладила его живот, а затем подтвердила отцовский диагноз. Леньке помогли одеться и дойти до машины. Машиной скорой помощи был маленький старый темно-зеленый газик – ГАЗ-69 с серым брезентовым верхом и красным крестом на нем, сбоку. Скрюченного Леньку усадили на лавку в задней части, и они поехали. Врачиха постоянно оглядывалась и просила водителя ехать осторожнее. Без рывков и объезжая кочки.

   Его сдали в городской больнице в центре города. Он долго сидел в одиночестве на ободранном стуле в пустынном коридоре, и ждал, пока привезут каталку. Идти самому, не было никакой мочи. Наконец какая-то замученная и задерганная женщина в белом привезла каталку и помогла лечь на неё. Она же помогала переодеваться, обривала низ его живота и помогала перелезть на операционный стол, что у него не очень получалось.
- Козел! - ругнулась она в сердцах, помогая и подпихивая его.
   Несмотря на адскую боль и смутное понимание всего происходящего вокруг именно это оскорбление запало в душу, возмутило больше всего и сохранилось в памяти. Тетка видимо надеялась, что он ничего не понимает и не слышит.
- Сука! – думал Лёнька, - Стерва! – но вслух ничего не сказал.

   Наконец пришел врач, хирург. Мужчина среднего возраста. Нерусский. Кавказец. Боль к этому моменту стала смещаться куда-то вбок. Пощупав и осмотрев в который раз живот он заглянул Леньке в глаза. От него несло перегаром и, судя по всему, он был пьян.
- О, какой кароший малчик! – сказал он с акцентом и принялся за работу.
Оперировал он один, под местным наркозом. Помогала медсестра и изредка заходила та самая «стерва». Было похоже на то, что кроме этих троих никого больше в здании нет. «Стерва» что-то делала, задавала вопросы, касающиеся хозяйства и не было понятно - кто она на самом деле. Медик или техничка?
- Ты только со мной разговаривай! – попросил хирург Лёньку стоя с поднятыми руками, и внимательно смотря ему в глаза, - Чтобы я видел что ты – живой!

  Но разговаривать при такой боли, не было, ни сил, ни желания. А потом о чем с ним говорить? Когда, сделав разрез, из Леньки из самого нутра что-то потянули, хирург, снова заглядывая в глаза, спросил:
- А у тебя дэвушка е-е-есть?
- Есть, есть! – отвечал, замерев, не дышащий Ленька,  из которого буквально тянули жилы.
- А она краси-и-ивый?
- Красивый, красивый! – хрипел Ленька.
- А какой цвет его во-о-олосы?
- Рыжий такой! Светло рыжий!
- А глаз-а-а-а?
- М-м-м, твою мать! …С зеленью такие….
-… А-а-а где она живе-ет? – спросил врач с плавной интонацией, как обычно говорят с совсем маленькими детьми, после долгой-долгой паузы, во время которой он делал там внизу много разных быстрых движений.
- В М-м-можайске!

   Лицо врача, спрятанное под повязкой, вновь появилось перед Ленькиным взором. От него несло перегаром и спиртом. То, что он пьян не было никаких сомнений. Большие влажные тёмные глаза его выражали крайнее удивление. В одной руке у него болтался какой-то фиолетовый обрезок.
- Как так? Разве это можно? …Где ты и где Можайск? – сказал он, не понимая, хлопая длинными загибающимися кверху ресницами.
- Ну, вот так вышло.

   Подумав, он опять принялся за свою работу.
- А ты её лю-ю-юбишь?
- …Да, давай ты режь скорее! Достал уже! Г-гад, живодер! Жив я ещё!


  Когда Лёньку после операции привезли к переполненной палате, в ней, несмотря на раннее утро, царило оживление и даже легкая паника. У одного пожилого пациента раздулся и стал твердым живот. И продолжал раздуваться, вызывая боль. Проснувшись от этого, он спросил, что это такое у соседа по койке? Тот сразу стал звать сестру, которая отсутствовала. Появившаяся сестра, принесла тонкий резиновый шланг, уложила больного набок и вставила ему в задний проход. По всей палате стал слышен звук и запах выходящих из организма газов. Больные закрывали головы одеялом. И тут в притихшей уже палате раздался тихий голос пострадавшего:
- Твою-ю мать! На старости-то лет! Ведь почти шестьдесят лет …целку хранил! И на тебе! …Не сберег.
   От хохота людей держащихся за бока, уже не могло спать все отделение.



    На третьем курсе Тахир предложил Лёньке пойти в ДОСААФ учиться на водителя. Где-то уже возникала эта тема? Лёнька не помнил где. Тахиру нужна была компания. Три года учебы в технаре, всякие переделки во время учебного процесса, и близость проживания друг от друга сблизили и сдружили их. - Почему бы нет? – согласился Лёнька. Нужное дело! Туда принимали восемнадцатилетних призывников работающих на производстве и учащихся ПТУ. Родители сделали «левые» справки о том, что они работают сторожами и разнорабочими. Учеба в школе ДОСААФ проходила по вечерам после основных занятий в техникуме.

   В отличие от других призывников, на самом деле севшим за парты от станка и лопаты, этим двоим, теория в ДОСААФ-е давалась легко. Группой, в которую они попали, руководил Опен Кумарович Кумаров. Очень толковый преподаватель! И была у него старая-престарая белая «Победа». Опен Кумарович мечтал поменять её кузов на кузов от двадцать первой «Волги» и постепенно перебрать все внутренности и движок.

   Как-то раз Лёнька с Тахиром стояли возле курилки. Рядом дымила вся их группа.
- Зачем вдыхать дым, если нет кайфа? Абсолютно бестолковая и бесполезная привычка! Пустая трата денег! – так считали Ленька с Тахиром, - единственных два некурящих курсанта на всю школу ДОСААФ.
   До начала занятия оставалась какая-то пара минут. Все усердно делали последние затяжки. Подъехал Опен Кумарович на своей «ласточке». Движок её откровенно барахлил.
- Может жиклеры надо продуть? – предложил задумчиво вслух Тахир.
- А ты што? Умееш? – спросил Опен Кумарович, случайно услышав его слова, своим особенным голосом.

   Говорил он не губами и ртом, а горлом. Пожилой, полный, с круглыми на выкате глазами и седым торчащим бобриком волос, который гладил ветерок, на круглой же голове, он смотрел на Тахира, как на внезапную находку и задавал глупый с точки зрения последнего вопрос. Тахир вырос в семье механика. Велосипедами, мотоциклами и другой техникой он болел с детства.
- Насос есть? – просто спросил Тахир.
- В багажнике.
    Тахир с Лёнькой пошли продувать карбюратор «Победы», а всех остальных Опен Кумарович погнал на занятия.

   После занятий Опен Кумарович сидел за рулем счастливый - как никогда! Движок завелся с полоборота.
- Шортподери! Шортпобери! – повторял радостный Опен, не веря в происходившее, - Молодэц шортпобери! Садысь, подвезу!
  Когда выехали с территории школы ДОСААФ на дорогу и стали набирать скорость, то от вибрации открылась крышка бардачка. Опен захлопнул её. Но через мгновение она открылась опять. Опен захлопнул её сильнее. И тогда открылась задняя дверь, где сидели Лёнька с Тахиром. Потом была очередь капота. Машина была очень старой, и пока они ехали, постоянно что-то открывалось, и происходили какие-то вещи.


   После этого случая Опен стал им почти другом, но для приличия все же, ребята предпочитали держать дистанцию.


   Не повезло Лёньке с мастером по вождению. На первом же занятии он посадил Лёньку и ещё одного курсанта, и они поехали в степь собирать металлолом. Вместо вождения. Там они нашли сваленные в кучу, старые батареи и мастер приказал грузить их в кузов ЗИЛа. Курсанты, подхватив батарею с двух сторон, стали поднимать её в кузов. Лёнька теперь уже регулярно тягавший железо в спортзале, легко выжал этот вес, сосредоточившись на крае борта, через который надо было перебросить батарею, и вдруг услышал:
- П`иылу! П`иылу!

  Сразу не понял о чём речь и что происходит, и лишь посмотрев на напарника, увидел…. У того не хватало сил. Руки его были полусогнуты и дрожали не в силах дожать. Из обрезанной трубы на батарее, над его головой стала сыпаться струя чёрной ржавчины скопившейся в батарее за годы эксплуатации. Этот поток из черных мелких чешуек хлынул ему в рот и на лицо. Он, отплевываясь, убрал голову в сторону, и тогда струя стала сыпаться ему прямо за шиворот его белой рубашки на вспотевшую грудь. Но надо отдать ему должное, он продолжал держать её, не бросая, вероятно потому что Лёнька уже поднял свой край до уровня борта.
- П`иылу! П`иылу! – стараясь подать сигнал, повторял он сквозь зубы, с диким акцентом, что означало – пыль.

   Лёнька опустил батарею и потом закинул её сам один. Они ездили по степи и собирали старые кислородные баллоны и другое железо. Потом мастер сдавал его. В следующее вождение они ездили по другим делам мастера. Так повторялось каждое занятие. Кто-то ездил. Кто-то умудрился попасть в аварию на первом же занятии, рядом со зданием школы. Эта же машина была словно личным транспортом мастера. Курсанты – его личными экспедиторами, разнорабочими, рабами. И ни разу за две недели он не посадил их за руль.


   А затем наступил Лёнькин черёд ехать на шестимесячную производственную практику от техникума. И на период заезда на буровую Лёнька полностью выпадал из учебного процесса в школе ДОСААФ. К тому времени он уже более-менее разбирался в том, куда он попал при выборе профессии буровика и для прохождения практики остановился на самом солидном,  по его мнению, Управлении разведочного бурения в городе.




    В центре города, на берегу реки, в небольшом тенистом парке с высокими старыми деревьями стояло здание объединения, в которое входила выбранная Лёнькой контора глубокого бурения и множество других подобных предприятий разбросанных по всей безводной полупустыне Прикаспийской низменности.

   В десять часов утра Лёнька стоял в тени этих деревьев, возле больших агитационных стендов рассказывающих о задачах и успехах нефтяников, их передовиках и планах партии. Вокруг постепенно собиралась разношерстная толпа. Буровики, с огромными сумками приехавшие на вахту из России, в основном из Волгоградской области. А также полная их противоположность - пожилые казашки и казахи, плохо говорящие по-русски, видимо приехавшие в город, в контору по своим делам и проживающие постоянно там же в пустынях, - такие же работники Управления.

   Забравшись в забитый битком пыльный автобус, Ленька почти целый час ехал стоя. Само Управление находилось далеко за городом и представляло собой комплекс, сочетавший одноэтажные белые постройки барачного типа, некоторые из которых были изготовлены из самана – глинобитного кирпича, и вагончиков. Над всеми этими плоскими постройками, прижатыми в степи, к плоской же, как блин, земле, можно сказать размазанными по ней, как контраст торчала высоченная ажурная местная телевышка.

   Лёнька с удивлением вошел в выбеленный как в мазанках, узкий коридор Управления. Вокруг сновали люди, держащие в руках бумаги и те же самые огромные сумки. Было ощущение жаркого суетного муравейника. Открытые и закрытые двери кабинетов выходящие в этот коридор. Торчащие прямо в этот коридор Бакинские кондиционеры из окон кабинетов. Люди, томящиеся в очередях у этих дверей. Закрытое обрешеченное окошко кассы в дальнем тупике с ожидающими кассира сотрудниками.

   Пока Лёнька выстоял очередь в отдел кадров, наступил обед. Столовой в управлении не было. Все питались в соседней организации. Ленька, повинуясь общему потоку масс, двинулся туда, но, попав в жаркое помещение столовой, увидев чем, там кормят, просто ощутив несмываемый жир на тёмных выщербленных алюминиевых вилках и ложках, взглянув на треснутые тарелки с зеленоватой надписью «Общепит», есть сразу, расхотел. Вернулся обратно в опустевший коридор управления. Только после обеда все бумаги были оформлены.
 
   Его определили в передовую буровую бригаду «Коммунистического труда», дали сопроводительные бумаги, посоветовали купить большую сумку, пошутив, что она нужна для денег. Объяснили, что с собой желательно иметь в этой сумке. И попросили не опаздывать в день заезда. В девять часов утра он должен быть в местном аэропорту. Работать предстояло по схеме «восемь на восемь», т.е. восемь дней работаешь по двенадцать часов в сутки, затем восемь дней отдыхаешь.

   Надо было выбираться отсюда в город. Автобус ходил каждый час, и, естественно, он только что ушёл. Лёнька пошёл от места, от которого отходит автобус, и которое никак и ничем не было обозначено как автобусная остановка, просто все вокруг знали, что здесь на этом пустынном пятачке он останавливается, к трассе, если так можно назвать обычную асфальтовую дорогу, ловить попутку. Так ему посоветовали. С одной стороны трассы находились всякие предприятия, типа этого Управления, с другой в открытой степи были казахские могилы. Они напоминали Лёньке зубцы кремлёвской стены. Если взять четыре таких зубца и огородить ими квадратик земли. Местные всегда шутили:
– Что можно построить из казахского кладбища?
– Город.
– А из русского?
– Завод.
  На русском кладбище все ограды и кресты были из металла...

   Лёнька шёл по краю бесконечной дороги в сторону города, пытаясь остановить попутку. Никто не останавливался. Неожиданно, для Лёньки, притормозил мотоциклист на старом «Ковровце». За рулем его сидел длинноволосый русский парень без каски. На всякий случай Лёнька спросил:
– До города подбросишь?
– Садись!
   На сиденье не было обычной лямки, за которую должен был держаться пассажир. Лёнька уселся, стараясь ногами и коленями попрочнее обхватить мотоцикл, но взять руками за поясницу постороннего мужика было «стрёмно». И как-то не по-мужски. Лёнька положил руки себе на колени. Мотоциклист сразу дал газа на полную мощь. Стараясь держаться в стороне от его гривы, Лёнька наклонялся в сторону поворота …и проклинал то, что он согласился ехать с ним. Но рук со своих коленей не убирал! Мотоциклист же вошёл в раж. Он обгонял попутные машины, проскальзывал в узкий просвет между ними и встречными. Лавировал по проезжей части объезжая ухабы и дыры в асфальте. Один раз остановились. Мотоциклист что-то подкрутил в движке. Видимо его не удовлетворяла мощность. Это был прекрасный момент, чтобы отказаться от дальнейшей поездки, но не совсем удобное место. До города и городского транспорта ещё было далеко. И когда мотоциклист предложил ехать дальше, Лёнька обреченно повиновался, чтобы не показать того, что он испугался. Но правилу своему не изменил.
   Уже в городе поблагодарив гонщика, Лёнька пересел на автобус. Не чувствовалось ни голода ни усталости. Перед глазами мелькали все те машины, которые они уже обогнали, чувствовался поток набегающего ветра и ощущение того, что ты вот-вот улетишь в тартарары, из управляемого полета в неуправляемый..

   На деньги из своей заначки в жилгородском магазине, носившем гордое, по советским понятиям, название «Берёзка», но являвшегося, по сути, обычным галантерейным магазином была куплена огромная прочная оранжевая импортная сумка из кожзаменителя. В её боковой карман Лёнька бросил свой «Solingen». По качеству сумка была хоть куда, и вся дальнейшая Лёнькина карьера буровика была связана именно с нею.



   В девять утра торжественный Лёнька с сумкой набитой комплектом старой одежды, подменой и личными вещами был на месте сбора в аэропорту. Все люди, которые начинали собираться там, ...были нетрезвыми! Создавалось впечатление, что все кто успели с утра напиться в городе, съехались сюда. Люди приезжали на частных машинах, такси, рейсовых автобусах. Тут же организовывались компании, которые шли в ресторан «Полёт». Некоторые привозили выпивку с собой и распивали тут же на месте. Всех волновало одно, - На чём сегодня летим, на самолёте «Аннушке» Ан-2 или на вертолете? ...А то может и на поезде?! И все ждали «отправляющего».

   Наконец он появился. Среднего возраста казах с короткими кудрявыми волосами, лицо его было усыпано жировиками. В руках он держал списки. И он тоже был пьян! Он сказал, что автобуса не будет, предложил идти всем за ним к вертолётной площадке. Люди стали звать друг друга, подхватывать сумки, и длинная вереница двинулась следом. «Отправляющий» шёл гордо впереди как Пётр I на известной картине. Иногда его ноги заплетались. Утренний ветер развевал кудрявый черный чуб. Лёнька догнал его и попытался объяснить ему кто он и откуда. Тот, не останавливаясь, повернув на бок голову, выпятив губы, молча смотрел на его бумаги. Вращал глазами, и не было понятно, о чём он думает и думает ли вообще. Наконец когда дошли до места. Он вручил Лёнькины бумаги назад и, обдав перегаром, сказал:
– Ждите!

   После, обращаясь уже ко всем и показывая на бетон взлётки перед собой, добавил:
– Собираемся все здесь!
   А сам пошёл к вертолетам стоявшим вдалеке с провисшими лопастями.



   Вереница подтягивалась, все кидали сумки в общую кучу. Кто-то с кем-то уже не поладил, и они сцепились. Их пытались тут же разнять.

   В общей массе выделялся один молодой мужчина, казах. С правильными чертами лица, симпатичный внешне, высокий ростом, он выделялся очень громким голосом и агрессивной манерой поведения. Кто бы его ни окликал, а отзывался он на кличку Саке, первым делом в ответ, вопрошавший, сразу же посылался матом куда подальше, с угрозой оказаться с порванной пастью. И не было понятно серьёзен он или так шутит. Хотя не выглядел опасным, и чем-то даже напоминал Лёньке Аська. Основную часть времени он травил анекдоты и рассказывал что-то смешное. Рассказывал так, что все, замолкнув, слушали его, а потом угорали со смеху, даже если полчаса назад этот же анекдот слышали от другого или более того - рассказывали сами. Говорил он по-русски чисто и грамотно, без какого-либо акцента. Легко переходил на казахский. Вставлял в русскую речь казахские слова и передразнивал казахов коряво говоривших по-русски. Не обошёл он вниманием и Лёньку сидевшего на своей сумке.
- А ты кто такой? Чего тут расселся? ...Вперёд нас улететь хочешь, что ли?  - с угрожающим видом он двинулся на него.
- Да, я это... Из техникума. ...На практику! – Лёнька не знал, как на него реагировать, но чувствовалось, несмотря на его дерзкую манеру общения и напор, большинство к нему относилось добродушно.
- Студент? А на какую буровую?
   Лёнька назвал площадь и номер буровой.
- К нам что ли? В бригаду? …Тогда - ладно. Считай, что тебе повезло! ...Если кто тронет, мне скажи, я ему - пасть порву!

   И тут же Саке стал кричать приятелю, стоящему по другую сторону горы сумок:
- Юрка! Юрок! А ты помнишь этот анекдот? Маньяк завлекает ребёнка в сарай:
- Ма-алчик, ма-алчик. У-у какой кароший ма-алчик. Иди суда ма-алчик.
 Заходят внутрь.
- …Ма-альчик! Мальчик! Прекрати! Хорош пацан! Хватит уже!
   Он так смешно менял интонацию от ласково-упрашивающей до испуганной. Играл голосом и подпрыгивал, изображая, что к нему пристают. Юрок смеялся громче всех и, показывая на него пальцем, пояснял Лёньке:
- Ещё одного артиста страна потеряла на буровой!

   В это время, громко читая на ходу вслух фамилии по списку, к ним подошёл "отправляющий".
- Опять ты, …придурок! – Саке обернулся к нему и замахнулся наотмашь кулаком, глядя в упор. - Убил бы!
Пряча испуганное вытянувшееся лицо за исписанные тетрадные листочки, "отправляющий" умолял:
- Койш (каз.яз.- хватит) уже! Хватит, да?
- Хватит, да? – Саке очень точно повторил его акцент, и пошёл искать свою сумку, добавив при этом, делая ударение на последнем  слове, - Как меня заебали уже, эти ...казахи!
   Буровики, больше половины из которых, как и сам, Саке, составляли казахи, дружно грохнули от хохота и, разбирая сумки, названные шли к вертолёту.

  "Отправляющий" пересчитал уходящих. Пятерых не хватало. Он взглянул в список.
- А где Иванов, Иванов где? – обратился он к идущему позади всех Саке.
- А я откуда знаю? Они - волгоградцы. У них свой праздник!
- Ты же с утра с ними был! – сказал отправляющий и, обернувшись к тем, кто остался он продолжил, - ...Тогда поедут с другой буровой!
- Я тебе сейчас поеду! – подскочивший к нему Саке был вне себя от ярости, - Ты чего, сука, без дизелиста хочешь нас оставить? Иванов в дневную смену идёт! Я тебе сейчас здесь пасть порву! Падла! …Пускай тогда студент едет, он хоть тоже к нам!
- Его я после обеда отправлю! – умолял «отправляющий».

   Пока «отправляющий» и Саке препирались, подъехал маленький автобус ПАЗ. Из него вышел пожилой худощавый лысоватый нетрезвый русский в затемненных очках типа «хамелеон», в старом потрепанном костюме и с большой сумкой,  которую он обхватил двумя руками. Обращаясь к стоящим у сумок людям, он, вежливо, икая и запинаясь, попросил:
- П-пожалуйста, п-помогите з-загрузиться!
- Да вот же они, олух ты царя небесного! – перекрикивая всех орал Саке, указывая ленинским жестом, на людей, которых вытаскивали из автобуса, за руки, за ноги и несли к вертолёту, и тут же командуя ими, - Вы куда, чурки, вперед ногами понесли?! Куда понесли, спрашиваю?! Поворачивай! Головой вперёд надо носить живого человека! Идиоты! Руку, руку ему подними, чего она по бетонке тащится. Учишь-учишь вас - сволочи!  ...Ка-а-захи! Хорошо хоть... срать сидя научились!

   «Отправляющий» достал из кармана очки и, не раскладывая дужек, стал смотреть сквозь линзы на проносимые мимо тела.
- Как же они в день выйдут? Они же даже не шевелятся?
- А тебе какое дело, крыса ты канцелярская? – наступал Саке, цедя сквозь зубы, - Ты отправил и забудь! Сам бы хоть раз на буровой на смену вышел, мы бы взглянули, как ты шевелишься? – Саке погрозил "отправляющему" кулаком. – Смотри у меня, если что - я тебе пасть-то порву! Ты меня знаешь! Падла!
   После этого Саке подхватил ещё три здоровых сумки вдобавок к своей, по две в каждой руке и поспешил к вертолёту. Впереди несли хозяев этих сумок и грузили, словно предметы в вертолёт Ми-8.


   Леньку, как и обещалось, посадили в один из вертолётов, который слетал туда и обратно, уже после обеда. Никогда раньше в своей небольшой жизни он не летал на вертолёте. Внутри вдоль одного борта салона стоял жёлтый топливный бак. Люди сидели спиной к бортам. Лёнька бросился пристёгиваться ремнём, но пожилой почти чёрный казах махнул рукой, показывая, что этого не нужно делать. Было шумно, закладывало уши. Лёнька повернулся к иллюминатору. Вертолёт облетал город по краю. Была видна сверкающая широкая петля реки. Огромные заросли жилгородского парка. Крыша родного Дома Культуры прячущаяся в них. Башня похожая на шахматного ферзя с металлической звездой между белыми точеными фигурными зубцами. Хотелось увидеть знакомых, но фигурки людей были крошечными, а автомобили похожи на букашки. Лёнька мысленно прощался со знакомыми местами.

   Затем вылетели за пределы города, и пошла сплошная пустыня. Узкие уходящие в пыльную даль железные и автомобильные дороги, столбы линий электропередач вдоль них. Изредка попадались перламутровые или тёмно-зелёные заводи каких-то озёр или просто огромных луж. Лететь предстояло около часа. Постепенно вокруг почти все, склонив головы, уснули. Картины, открывающиеся из иллюминатора, становились жестче. Более светлый песчаный цвет земли. Отсутствие населённых пунктов и асфальтированных дорог. Одинокие, невесть откуда взявшиеся, саманные постройки такого же песчаного цвета с плоскими земляными крышами, с растущими на них кустиками травы, и тянущимися от них во все стороны просёлками. Стали попадаться буровые и факела с горящим попутным газом.

   Один из пассажиров проснулся. Качаясь, пошел в хвост вертолета встал там, у борта на колени. На борту был алюминиевый кружочек диаметром около десяти сантиметров висящий на болтике. Он отодвинул его в сторону, за ним оказалось такое же по размеру сквозное отверстие наружу, и, расстегнув ширинку, стал мочиться в него. Нисколько не беспокоясь по поводу того, что возле двери в кабину пилотов сидела женщина. Она не спала и, увидев это, просто отвернулась в сторону.

   Вскоре вертолёт стал снижаться и сел. Из кабины вышел бортинженер, открыл дверь и вывалил наружу трап со ступеньками. Снаружи было яркое-яркое солнце. Оно слепило, и было намного ярче, чем в городе. Глаза сами собой прищурились, привыкая к этому резкому свету. Стала явна, ощутима разница между тенью и прохладой внутри вертолёта и невыносимым пеклом снаружи. Голая земля была серой, почти белой. Двигатели не останавливались. Потоки ветра от периодически со свистом проносящихся мимо лопастей поднимали пыль и срывали головные уборы у тех, кто их имел. До винта было высоко. Даже если поднять руку вверх. Может даже два человеческих роста. Но, несмотря на это, все выходили, пригнув голову. Было страшно и казалось, что также со свистом, налетающая лопасть вот-вот смахнет тебе голову. По слухам такое случалось..., если вертолет садился в ложбинку.

   В стороне стоял старый зелёного армейского цвета маленький автобус марки «Кубань». Цепочка людей устремилась к автобусу, стараясь быстрее убежать из-под винта. От этого автобуса навстречу, также пригнувшись и придерживая кепки, бежала другая цепочка. У всех бегущих навстречу было приподнятое радостное настроение, они здоровались со всеми без разбору за руку, по пути обмениваясь новостями, стараясь перекричать вертолётный движок.

- Как там, на большой земле? - неслось с той стороны.
- Да, нечего там делать мужики, возвращайтесь на буровую!
- «Полёт», «Полёт» работает?
- Да всё нормально, вас ждёт!
- А как на четвёртой? Бурят или стоят? – интересовались с этой.
- Стоят, похоже, инструмент прихватило, «моются».
- Женька! Женька! Женька! Я тебе там ключи оставил, там, где обычно! – кричал отъезжающий.
- Где?
- Ну, там, где всегда! Где ёмкость!
- А, да понял, понял тебя!
- Ты компрессор не врубай, он отсоединен, подключи его сначала!
- Понял, сделаю!

   У автобуса не было стекла с правой стороны. Вместо него стоял лист фанеры. Несмотря на жару, водитель сидел в рабочих рукавицах. В пыльном салоне, было всего по две пары сидений, они были грязными с мазутными пятнами. В задней части салона лежало запасное колесо и какие-то железки. Лёнька подумал, было ехать стоя, но стоять, склонив голову, было неудобно. Он достал носовой платок и протер им сиденье. Платочек стал чёрным. Тогда он протер ещё раз ладонью. Рука стала пыльной и грязной. Осторожно сел, стараясь не облокачиваться на спинку. Положив на одно колено свою новую яркую оранжевую сумку, и удерживая её чистой рукой.

   Дождавшись, когда вертолёт взлетел, водитель закрыл дверь и поехал, не убирая руку с рычага переключения скоростей. Как только максимальная скорость была достигнута, он подхватил палку лежавшую рядом и упер её одним концом в переднюю стенку под торпедой, другой в рычаг. Палкой рычаг удерживался на нужной скорости. После этого водитель стал рулить двумя руками, дергая руль из стороны в стороны, словно стараясь ехать, всегда пересекая колею, а не вдоль неё. Техника была странная и необычная. Вполне может быть, что дело было даже не в технике езды, а в разбитом рулевом механизме автобуса. Ехали быстро, но ужасно трясло, в салоне поднялась страшная пыль. Минут через двадцать подъехали к РИТСу.

   Организованно всё было следующим образом. Буровые бригады, бурившие на буровых стоящих, на нескольких соседних площадях в десятках километрах друг от друга входили в один определенный РИТС. Или можно сказать подчинялись ему. РИТС – районная инженерно-технологическая служба. Сам РИТС располагался в нескольких десятках вагончиков стоящих параллельно в два ряда и укрытых единой крышей из шифера. Вагончики были такими старыми, что наверняка, использовались во времена ГУЛАГа имевшего когда-то здесь своё подразделение. Или ещё в более древние времена туманной АлгЭмбы – ленинского суперпроекта по переброске отсюда нефти для нужд революции.
 Здесь была столовая с кухней, общежитие, так называемая душевая, красный уголок с неработающим телевизором и подшивкой старых газет, радиостанция, ёмкости с запасом воды, электростанция, освещающая и отапливающая всё это, и прочее необходимое в полевых условиях. Люди жили в вагончиках, отсюда их два раза в сутки развозили на грузовых машинах и убогих автобусах по буровым. Сюда же стекалась информация с буровых.

   Вместе со всеми Лёнька зашёл в прохладную тьму бесконечной, словно туннель, кишки коридора РИТСа, со светящейся далеко в темноте, в его противоположном конце, открытой на улицу дверью.  Подождал, пока привыкнут глаза, и пошёл по его кривому бугристому пыльному земляному полу между вагончиков. Ему нужен был начальник РИТСа. Вокруг мелькали какие-то люди, некоторые были уже в робе, другие голые по пояс с бледными телами и полотенцами через плечо. Все куда-то спешили и были страшно заняты. Лёнька всё шёл и шёл. Посередине коридора стоял самодельный теннисный стол. Он освещался тусклой лампочкой. Вагончик напротив него был с обычными стёклами на окнах, в отличие от других наглухо заделанных с торчащими коробами кондиционеров. Вывеска, еле видимая в темноте, прописными буквами гласила, что это и есть Красный уголок. Света в нем не было. Лёнька пошел дальше, надеясь найти хоть какую-то табличку. Коридор был больше похож на подземелье.

   Впереди слева неожиданно открылась дверь вагончика, и из него в желтом свете электрической лампочки, выглянул Саке.
- О, студент, давай заходи! ...Тебя же к нам послали?
Лёнька мялся:
- Мне нужно сначала к начальнику РИТСа зайти.
- Начальнику? – Саке выглянув из вагончика, посмотрел сначала в одну сторону коридора, затем в другую, - Да тут он крутился, твой начальник! Ты заходи, сумку хотя бы, брось. У нас место есть свободное, всё равно с нами поселят.
   Вагончик был разделён на две равные части. В тамбуре, где стоял Саке был умывальник, но он не использовался, и здесь висела грязная рабочая одежда. За дверьми слева и справа в комнатах стояли двухъярусные кровати.

   Лёнька зашёл внутрь, поставил у стенки сумку. На кроватях на матрасах лежали люди в одежде и обуви. Они выпивали. На тумбочках на газете лежал порезанный хлеб, огурцы, помидоры, рассыпанная соль, открытая банка консервов «Килька в томате» с лежащим поперек неё складным ножом, нарезанное сало. Стояла ополовиненная бутылка водки и граненый стакан. Было прохладно. Работал кондиционер. Чувствовался запах профильтрованной степной пыли и полыни.
- Может, ты с нами накатишь, студент? – обратился к нему Саке, - У нас вон Борман на буровую вернулся на несколько месяцев перед пенсией, чтоб пенсия нормальной была. Можно, сказать тоже первый день на вахте.
- Да, уж, ...где мой первый день был и когда…. – сказал, потирая свою плешивую седую голову, Борман и замолк, это был тот самый старичок в очках «хамелеон», который, обняв сумку, выходил из автобуса в городе,
- Чего ты его торопишь? Успеет ещё, на его век хватит! Пусть перед начальством нарисуется сначала, – раздался голос с нижней кровати.

   - Значит так, студент, - Саке вывел Лёньку обратно в тёмный коридор, - по той стороне второй вагончик от начала это радиостанция, за ним кабинет начальника.
- А как я его узнаю?
- …Как ты его узнаешь…? Как ты его узнаешь?! Вопрос, однако! ...Если увидишь там мужика здоровее меня, то взгляни ему на руки. ...Станет страшно - значит, это он и есть!

  Дверь радиостанции открыл здоровый лысый очень смуглый казах. Круглая как шар блестящая голова. Большие на выкате чёрные глаза, желтоватые белки с розовыми прожилками. Кожа чисто шоколадного цвета. Крупные, белые как у негра зубы. Он был в тёмном костюме и чёрной водолазке. Огромные ладони его были бело-розового цвета от ожогов, стяжек и шрамов. Белые пятна по внутренней стороне рук уходили далеко в глубь рукавов водолазки и пиджака. ...Он был реально ужасным и мог без всякого грима играть каннибала, пожирающего живьём людей или любого другого злодея. Имя его к удивлению Лёньки, но, вероятно, отнюдь не случайно совпадало с названием всего этого нефтяного региона - Эмба. Ничего нового он не сказал. Отдыхать и готовиться к выходу в ночную смену! Лёнька вернулся в вагончик.

   Почти вслед за ним туда заглянула молодая стройная симпатичная хрупкая казашка, почти девчонка. Это была кастелянша.
- Постель получаем, да! – сказала она и выскользнула наружу.
Саке тут же метнулся за ней:
- Бибигуль! О, как мне нужна твоя постель!
   Он догнал её в тёмном коридоре, подхватил за талию и попытался прижать к себе. Она отталкивала его, защищаясь своими маленькими хрупкими детскими кулачками, и, смеясь, повторяла:
- Хватит да! Койш!
   Похоже, что с русским у неё было совсем туго! Они шли  вдаль по коридору, Саке, полностью перейдя на казахский без остановки говорил, постоянно пытался обнять её за плечо, она убирала его руку.

   Все пошли за ними следом из вагончика. Самым последним выходил Лёнька. Опережая его, видно с умыслом, чтобы остаться один на один, выскочил старичок Борман. Видя, что все остальные увлечены Бибигуль и её взаимоотношениями с Саке, он, полуобернувшись, заглядывая огромными зрачками сквозь толстые линзы в Лёнькины глаза, торопливо сказал:
- З-запомни! Д-друзей у тебя больше уже не будет! Никогда! Ни-ког-да! Запомни это! С этого момента! Будут приятели, знакомые! Но друзей уже больше не будет! Ни-ког-да!
   Видно, что он очень-очень хотел донести эту мысль именно до Лёньки, предостеречь его. И с видом выполненного долга он засеменил без оглядки вперёд. Лёнька опешил и остановился. Что означают эти слова? Зачем он ему это сказал? Почему именно ему? Стало не по себе. И спросить было не у кого, потому что Борман уже был там впереди, вместе со всеми. Он шутил и суетился там, как будто ничего не произошло. А Лёнька был сбит с толку.

   В тесной каптёрке, среди полок с бельём. В свете, как и везде здесь, болтающейся на перекрученном, в матерчатой изоляции, проводе, тусклой лампочки, Бибигуль долго выбирала ему постель. Стираные - перестиранные, с синевой, наволочки оказывались с дырами или чёрными пятнами. Простыни были короткими, ровно наполовину. Все уже ушли. Остался один Саке. Он пытался договориться с нею, обращаясь к ней исключительно по-казахски. Если бы не Саке она давно бы всучила Лёньке, то, что есть и ушла. Но тут каждый раз встревал Саке и начинал критиковать:
- Ты чего ему даешь? Ты бы сама стала спать на такой простыне? Одна? ...А со мной? А мне чего ты дашь? – и тут же он переключался на казахский, постоянно пытаясь дотронуться до неё рукой, ногой, любой другой частью тела.
   Она отмахивалась от него. Без остановки смеялась. Её устраивало то, что Лёнька был здесь. Он гарантировал её безопасность от посягательств Саке, был лишним свидетелем её неприступности. И, в то же время, ей очень нравился Саке, и все его приставания.

   После получения белья пошли обедать. Столовая была так же в вагончике. Столики на четверых. Всё древнее. Еда явно не для гурманов. Все работники столовой местные казашки из аулов. Если в стакан с компотом случайно попадала муха, повариха без стеснения доставала её двумя пальцами и переставляла стакан здесь же в общей массе стоящих рядами стаканов с компотом, но с другой стороны. Обычное дело. Ничего особенного!
   На первое был куриный суп с лапшой. На второе макароны с вареной курицей. И это меню было стабильным и на завтрак, и на обед, и на ужин. После нескольких заездов, даже в то голодное время, у буровиков вырабатывалась стойкая ненависть к этой домашней птице....
   В ходу была поговорка – «Курица – не птица! Помбур – не человек!»
   После обеда не расстилая постель, легли до ужина спать.

   Поужинав, одев всё, что привез с собой, в качестве рабочей одежды Лёнька был готов ехать на смену. Увидев его, вся готовая к отправке вахта, сидевшая и курившая на завалинке РИТСа, замолчала, уставившись на его обувь. На Лёньке были синяя майка с длинным рукавом от спортивного трико, старые обычные брюки и сандалии.
- Ты в этом работать собрался?
- А в сушилке смотрел?

   В вагончике сушилки стояли вешалки с крючками, на которых висела старая одежда. По стенам были две огромные неработающие батареи с ТЭНами сделанные из толстых обсадных труб. Лёнька честно облазил всю сушилку ещё до ужина. Вся одежда там была в засохшей слипшейся грязи. Старые кирзовые скрюченные сапоги и ботинки с отваливающимися подошвами и без каблуков. Всё это даже в руки брать было страшно. Переборов брезгливость Лёнька просмотрел все, что там есть. Эту одежду он не стал бы одевать даже поверх своей рабочей одежды, а пересохшую кольцами и лодочками обувь при всём желании невозможно было одеть.

   Во время этой немой сцены, когда вся  вахта, одетая в тяжелые из грубого толстого брезента штаны и куртки, кирзовые сапоги и рабочие ботинки, рассматривала Ленькины сандалии, из двери вышел начальник РИТСа.

- Что это такое? Молодой помбур без спецодежды! Как он работать будет? Нельзя его на промбазу отправить что ли? Ему же положена одежда, какая? – первым как всегда вспыхнул Саке.

   Начальник сверкнул на всех своими ужасными глазами с огромными желтыми белками, внушающими страх и, махнув рукой в сторону стоявшей машины, рявкнул:
- Чего расселись? Ну-ка марш на работу ехать! Там разберётесь!
   Все встали и молча побрели залезать в открытую бортовую машину, в которой не было даже скамеек, и садиться на пыльный пол кузова, где валялись различные железки и вёдра.
- Чего захотел? Чтоб студенту на несколько месяцев спецуху дали? ...Тут каждый заезд воюем из-за рукавиц! Которые каждый день новые должны давать! ...Зато технику безопасности требуют соблюдать! ...Кто мы для них? Рабы! Быдло! Живое мясо! Скажут умереть – и умри, не морщась! – ворчал негромко какой-то незнакомец, - У них одна технология – «Давай-давай!».

   В кузове все разговоры переключились на метры.

   Работа буровика оплачивается «сдельно – повременно». Когда бурили, всем платили за каждый пройденный метр, сдельно. В глубоком разведочном бурении этот метр стоил дорого. Его можно было бурить несколько дней, а можно было за час буквально проткнуть десяток с лишним метров. Это зависело от породы, которую проходишь, её твердости, глубины залегания, необходимости каких-то попутных исследований и прочих факторов и параметров. Кроме того, было важно элементарное везение. Оборудование было старым и ветхим, часты различные поломки. Приехав на вахту можно было восемь дней заниматься ремонтом или чем-то другим, за что платят «повременку». Затем приезжает другая смена - везунчики и восемь дней подряд бурит, гонит в свою копилку эти метры, оставив тебе опять сломанное оборудование и другие проблемы. Случайно? А может быть, и нет. Вот это и было обидно. Могло быть и такое что дневной смене постоянно достается бурение, а ночной, из раза в раз, спускоподъемные операции с несколькими километрами труб, сменой долота и всем прочим. В этой цикличности можно было прочно застрять без единого метра на «повременке». Хорошо если толковый опытный буровой мастер со своим сменщиком разделит, пройденные за месяц метры на всю бригаду независимо от того бурил ты или простаивал не по своей воле, понимая, что и то и другое делается в общих интересах. Но это тоже не всегда возможно. Зарплата многих руководителей зависит от метров, а они не всегда готовы делиться. К тому же бурить намного веселее и легче, чем заниматься чисткой, ремонтом и борьбой с авариями.

   Были ещё хитрые моменты, такие как каротаж и исследования в скважине, когда вахта вообще ничего не делала, а платили ей как за бурение. Ну, это опять таки — везение, на которое молились буровики.


  Когда подъезжали к буровой, все в кузове встали. Ещё издали поняли, что бурят. Общее настроение резко поднялось. Над бурукрытием обтягивающим нижнюю площадку буровой «Уралмаш 3Д» был виден висящий на блоке вертлюг, пульсирующий шланг и вращающийся квадрат — квадратная труба. С помощью механической передачи вращение от трёх огромных танковых дизелей, стоящих в примыкающей сбоку к вышке дизельной, передается ротору, находящемуся в центре буровой. Ротор вращает квадрат, с прикрученной к нему остальной вертикальной колонной труб в скважине, длина, которой достигает нескольких километров. В самом низу колонны стоит долото, непосредственно разрушающее породу. Через вертлюг и шланг в колонну подаётся буровой раствор, который, вырываясь снизу из долота, уносит наверх, снаружи колонны, частички этой породы. На поверхности раствор очищается и снова отправляется в путь. Технология примитивная и давно известная.

   Чем ближе подъезжали к буровой, тем сильнее становился гул дизелей и пробивающийся сквозь него лязг и звон вращающегося под нагрузкой квадрата, и цепных передач. На расстоянии чуть более ста метров от буровой стояло несколько вагончиков. Здесь жил во время вахты буровой мастер, была радиостанция, вагончик с кухней-столовой, где обедала бригада. В землю закопаны емкости с водой. Всё рассчитано на автономную работу на месяц как минимум. Главное — чтоб были горюче-смазочные материалы и вода.

  Наконец-то, приехали. Все слезли с машины и зашли в вагончик с радиостанцией. На стенах висят графики, схемы, журналы различного учета, флаг передовиков производства. Стоит самодельный шкаф с документацией. Под тусклой лампочкой, перед радиостанцией, сидел пожилой казах — Мастер. Без всякого преувеличения. Человек, который знает о бурении всё. Ветеран, ударник коммунистического труда, обладатель наград и всяких премий, прошедший всю карьерную лестницу, от рабочего на буровой во время войны, до мастера, здесь в этой пустыне и никогда не прятавшийся в тени кабинета. Он знал не только то, что связано с бурением, но и все сопутствующее этому. Большая часть приспособлений изготавливалась здесь же на буровой. Все эти знания и приемы работы хранил в себе этот человек, всегда опираясь на мнение других членов бригады. В бурении, тем более разведочном, очень часты нестандартные ситуации. Как их решали? Кто подскажет, когда вокруг на сотни километров никого? Могут прислать технолога из РИТСа. Мальчишку только недавно закончившего «керосинку» - «губкинский» институт в Москве. У него есть «заоблачные» инженерные знания, но недостаток самой элементарной приземлённой практики, и он сам будет смотреть в рот такому Мастеру.

   Все заходили, здоровались и садились на длинную деревянную лавку, стоящую вдоль стены напротив радиостанции. Кому места не хватило, слушали стоя. Мастер, сидя на стуле, повернулся ко всем, уперся взглядом в Лёнькины сандалии и начал инструктаж. Монотонно, тихо. Объяснил, что происходит, что надо сделать. Все молчали и ловили его слова. В завершение он сказал бурильщику, чтобы раздал рукавицы. На конце лавки стояла стопка новых рукавиц.

   Бурильщик – второй человек после мастера, который должен знать всё, но так же ещё способный выполнить это физически, и заставить сделать это любого члена своей вахты, ...не важно как – словом или кулаками. Он встал со скамейки, взял рукавицы, чистую круглую диаграмму со стола и остановился, видя на что, смотрит мастер.
- Вот как он у меня работать будет? – спросил бурильщик.

   Мастер молчал.
- ...Пусть сегодня дизелисту поможет. ...Надо сначала инструктаж по технике безопасности с ним провести. ...Геннадий, там дизель на электростанции масло гонит, пусть с него глаз не спускает, – наконец он дал указание дизелисту, тихим и спокойным голосом.

   Вахта вышла из вагончика, и побрела вереницей в сторону гудящей буровой.  На ходу бурильщик, которого обычно называют здесь «бурилой», раздавал рукавицы, и обескуражено недоумевал – Рукавицы…? Это к чему вдруг…? В честь партсъезда что ли…? Серьёзно...?

- …Твою мать! Ну, это что? Что-о это? Это рукавицы? Да этими рукавицами только... бабу по одному месту гладить! Они же от мозолей моих порваться могут, – возмущался Генка-дизелист.

   Все были с ним согласны. Рукавицы, которые, между прочим, шили уголовники, были мягкие из тонкой ткани, почти прозрачные, словно издевательство над работягами.


   ...На мостках перед буровой, в наклонном желобе лежала труба готовая к наращиванию. Как только весь квадрат забуривали до конца, то колонну труб приподнимали, подвешивали на клиньях, отвинчивали квадрат, добавляли к колонне новую трубу, опять привинчивали квадрат и бурили дальше.
   Дневная вахта почти вся ждала наверху у ворот буровой. Поднялись по скользкой от раствора, без перил высокой лестнице из набитых на наклонные доски брусков.

   - ...Хайль, Гитлер! – приветствовал всех идущий первым Саке, вскинув в соответствующем жесте руку.
   Судя по улыбкам с той стороны, никто этому не удивился и не придал особого значения смыслу этого приветствия.

   Поздоровались. Два «бурилы» пошли беседовать между собой.

   Квадрат и ротор сейчас не вращались. Толстый, больше пятнадцати сантиметров в диаметре, обвитый стальным тросом резиновый шланг, провиснув от вертлюга, уходил в угол буровой. Он ритмично дергался, пульсировал, показывая что, идёт промывка скважины, и раствор через него поступает в низ труб и на забой. В такт ему дёргалась стрелка большого манометра на стене слева возле рабочего места бурильщика, и всё вокруг тоже подчинялось этому ритму, подрагивая и раскачиваясь. На полу в редких лужицах воды застыли волны.

  ...По правилам - каждый должен был принять своё рабочее место и все инструменты. Но на самом деле, никто не торопился этого делать, и если было что-то особенное и важное, об этом говорили вслух, а всё остальное.…

  На кривом грубом изготовленном из толстых досок деревянном столе справа - лежали здоровенные ключи и гайки. Выделяясь ярким пятном, среди всего этого металла, покрытого высохшей коркой раствора и пропитанного им же дерева и бурукрытия, резко отличаясь от основных цветов на буровой – ржавого и серого, стояли на газетке забрызганный каплями раствора сверкающий полированным алюминием электрический чайник и заляпанные пальцами мутные стаканы. Вот это хозяйство надо было принимать в первую очередь!
   Тяжёлые подвесные ключи, которые и руками не поднять, висели на тросах и сейчас проволокой привязаны в углу. Там же были лопаты, скребки, ломы, кувалда. Автоматический ключ буровой (АКБ), по словам сдающих вахту, был в норме.  Всё работает. Насосы не «свистят», давление есть. Раствор в огромных прямоугольных емкостях – мерниках присутствует. Ничего нигде не течёт. ...В любом случае если ты чего-то не доскажешь умышленно, тебе вернут так же бумерангом, это в самом лучшем случае. Могут и просто... – в репу дать! Поэтому обо всех особых тонкостях и проблемах говорили напрямую.

   Из широкого дверного проёма ведущего в дизельную с работающими там дизелями в мягкой шляпе с полями, светлой куртке, больше похожий на исследователей прерий, вышел здороваться дизелист Иванов. Один из тех, кого сегодня грузили в вертолёт на руках.
- Вовка, - обратился к нему Саке, - как ты думаешь, если вот этими рукавицами, твою жену ...по этому самому погладить?

   Иванов взял из его рук рукавицы, ещё прикреплённые одну к другой тонкой ниткой, надел на свою руку. Растопырив пальцы и вытянув руку, посмотрел с одной и с другой стороны. Затем снял и посмотрел их на просвет, на фонарь, висевший наверху в углу буровой, и прикрепленный там наискось крест накрест металлической проволокой. Обычный фонарь, который вешается на столбы для освещения улиц. Даже с кривой трубой на конце, которая крепится к столбу, а сейчас просто торчащей наружу буровой.
- Кра-со-та! Изящная вещь! За-ме-чательно!– сделал свой вывод Вовка, - ...Бязь, что ли? Ты знаешь, я думаю, …ей бы понравилось!
- Га-га-га, – словно стая гусей загоготали от смеха все вокруг.

   Дизелисты тоже уединились. Иванов объяснял, что-то Генке, Ленька, помня слова мастера, пошёл за ними в глубь дизельной и остановился возле ящика с песком. Его внимание привлек здоровый агрегат серого цвета с поручнями сверху как на подводной лодке, с задраенными люками, привернутыми болтами. Наверное, это была коробка передач, - Лёнька пытался узнавать механизмы, вспоминая рисунки из учебников и рассказов преподов. Дизелисты подошли к дизелям. Словно морды трёх старых тракторов ЧТЗ, выше человеческого роста, они стояли в ряд. У крайнего был закреплён вертикально автомобильный руль, от него в глубь всей этой механики шли тросики. Вовка взялся рукой за руль, другой освободил фиксатор и крутанул руль на себя. Моторы взревели и снова утихли до прежнего уровня. Тогда дизелист повернул руль до конца на себя и задержал его. Рёв стал невыносимым. Он давил на уши и вызывал болевые ощущения. От движков летели какие-то невидимые брызги, вентиляторы на радиаторах били потоками тёплого вибрирующего масляного воздуха.
- Хорош там, хернёй маяться, дизеля запорете! - орал им Саке.

   Но они его не слышали. Они даже не слышали друг друга. Вовка что-то кричал. Его, не закрывающийся рот, был почти возле самого Генкиного носа. Генка иногда пытался повернуться к нему своим правым ухом, которое лучше слышало, но, убедившись, что ничего не разобрать в этом звуковом хаосе, предпочитал видеть то, что ему говорят, глядя в упор на губы собеседника. Наконец руль вернули в предыдущее положение, сразу стало казаться, что на буровой не так уж и шумно. Стало слышно, как один бурильщик, там за пределами дизельной, у лебёдки, что-то кричит другому, и тот тоже пытается это увидеть, понять смысл слов, глядя в рот собеседнику.

   Все ограниченные пространства здесь были созданы бурукрытием натянутым на рамы из досок и труб, в «стене» между помещением дизельной и буровой вышкой, были прорезаны большие «окна». У бурильщика и дизелиста должен быть визуальный контакт, для общения знаками. Иначе невозможно! Помбуры вышли из ворот буровой на балкон идущий снаружи, там за бурукрытием было спокойнее. Можно было курить, хотя курить здесь запрещено, и разговаривать, оглядывая с пятиметровой высоты пустынные окрестности Прикаспийской низменности. Высокий потолок дизельной, метров пять в высоту, сделан также из бурукрытия постеленного на доски-стропила, трубы и прихвачен гвоздями. Под ним были закреплены тали, висели провода, лампы. Постепенно Ленька осматривался.


   Дневная смена ушла к машине, уже вернувшейся с другой буровой и сигналившей для всех желающих отправиться в РИТС.
- Пойдём в насосный сарай, - Генка махнул рукой. В противоположном углу была дверь. Так же из бурукрытия на раме. Вниз на землю вела железная лестница. Невысоко. Метров пять, не больше. Слева позади буровой шли примыкающие друг к другу мерники – большие прямоугольные емкости. Поверх них проложены огороженные перилами железные мостики. Это желобная система. Здесь порода оседает из раствора. Здесь готовят, хранят и очищают раствор. По мерникам шли Саке и ещё два помбура, они внимательно осматривали что-то внутри мерников. Лёнька с дизелистом пошли в насосный сарай, примыкающий к этим мерникам.

   Это была ещё одна конструкция из досок, труб и бурукрытия в виде домика. Внутри, в высоком и просторном помещении, стояли два больших буровых поршневых насоса, местами было видно, что они окрашены в синий цвет, и два дизеля. Дизели работали. Судя по видимым  в овальных боковых окнах насоса, ходившим туда-сюда штокам, с которых стекала вода, один из них тоже работал. Слышно было, как внутри насоса, в толщине чугуна нагнеталась жидкость. Вжиг-вжиг, вжиг-вжиг, словно работало большое сердце. Сбоку сарая была пристройка для электростанции. Чуть поменьше дизель. На сандалиях Лёньки уже налипла грязь, и они успели намокнуть, хотя он старательно пытался идти по относительно чистым местам. Вокруг самой электростанции земля была залита водой с мазутом и глинистым раствором. Полов ни здесь, ни в насосной не было, оборудование стояло прямо на земле, которую и называли полом.

   По переходам сделанным из досок и полос листового железа подошли к электростанции. Задача Лёньки была следить за давлением и  уровнем масла.
- Масло будешь подливать из емкости, пойдем, покажу, - Генка вручил помятое ржавое ведро.

    В стороне в степи, будто застрявшие в песке железнодорожные цистерны стояли емкости. С одной стороны буровой, со стороны мерников бульдозерами был выкопан амбар, - яма размером с футбольное поле. В эту яму сбрасывали все отходы. И в последствии её закапывали. Со всех других сторон в беспорядке раскиданы различные, емкости, будки на лыжах-полозьях и вагончики всех мастей.

   После того как масло было набрано в ведро, и были открыты все самые сокровенные секреты, тщательно скрываемые от посторонних, а именно - где лежит задвижка от крана на емкости и как включать свет, озабоченный Генка сказал:
- Давай иди, и глаз с него не спускай. Слышал, что мастер сказал?  А я пойду за ключами.
   И он пошёл в открытую степь.

   ...Каждый дизелист, моторист и слесарь имел свой инструмент. По окончании восьмидневки его закапывали в стороне от буровой в землю....

   Лёнька с ведром масла пошёл к своему дизелю, который нещадно тарахтел, обдавая теплым воздухом с запахом машинного масла. Конечно, шуму от него было меньше чем от его крупных собратьев, но всё же хватало. Ещё раз взглянул на давление, проверил уровень масла. На буровой снова закрутились, залязгали ротор и квадрат, началось бурение. По мерникам ходил Саке. Другой первый помбур Серёга, пришёл в насосную и, приложив ухо к насосу, внимательно слушал по очереди работу всех клапанов этого «сердца». Из степи, держа под мышкой перевязанный веревкой старый потертый школьный портфель со сломанными застежками и обсыпанный песком, возвращался счастливый Генка-дизелист. Как будто он нашёл клад! Началась вахта, медленно потянулось время.
   Когда начало темнеть, кругом на буровой, включили свет.

   Лёнька ходил кругами. Присесть возле дизеля было не на что. Звёзды снаружи. Такое количество звезд он не видел никогда. В городе уличное освещение всегда приглушает сияние звезд с неба. Там всё не так. Над Лёнькиной головой были различимы отдельные туманности. Есть ли там жизнь? Периодически через всё небо пролетали спутники. Если существуют летающие тарелки и инопланетяне, то здесь их точно можно заметить! Вокруг, дальше пятна земли освещенного светом буровой и покрытого редкими кустиками перекати-поля, опустилась чёрная мгла. На горизонте, тут и там, полыхали факела. Соседние буровые были похожи на маленькие гирлянды, свисающие с неба. Самих буровых не видно, только фонари, развешанные зигзагом по лестницам ведущим вниз. В  стороне, куда смотрел Лёнька, вдруг ожило серое пятнышко и, попрыгав, исчезло в темноте. Стало жутковато. Интересно, а звери тут водятся? Волки, лисицы? Наверняка есть! Может и снежный человек, о котором столько пишут в последнее время, тоже здесь живет?
-А-а-а!!!

   Лёнька подпрыгнул от страха. Из насосной выпрыгнул Саке с широко расставленными руками и испугал Лёньку своим неожиданным появлением и криком.
- Не спи студент, - разобьёшься! – Саке смеялся.
- Я не сплю!
- Надо бы тебе «куртафан» найти какой. Тут ночью так холодно бывает, что вода в ведре замерзает, а ты в своей маечке. Спортсмэн, мать твою!
- Откуда у тебя каска?
- А, там, на буровой валялась.

   На голове у Саке красовалась жёлтая каска с надписью «Слава труду». По сравнению со всеми Саке был одет по-пижонски. На нем был светлый комбез вместо обычных брюк, с непромокаемыми клеенчатыми накладками на коленях и груди, и белая в черную клетку байковая рубашка под ним.
- Ты чище остальных, - заметил Лёнька.
- Так я же верховой, второй помбур. Знаешь что это такое? Вон там, в люльке работаю, - он показал на палАти – балкон идущий где-то посередине вышки, на высоте больше тридцати метров. Туда раствор не достает. Блатная должность. Обычно работаю один. Трубы там кидаю в элеватор. Как-нибудь слазаешь, посмотришь!
   Саке стал без остановок рассказывать, перемежая рассказ о буровой с анекдотами. Было интересно. Рассказчик он был замечательный! В лице Лёньки он нашёл «свободные уши» и благодарного слушателя.

   Со стороны буровой раздался свист. В «окошке», вырезанном в бурукрытии, стоял бурильщик со скрещёнными над головой руками.
- Наращиваемся! - сказал Саке, пошел, выключил насос и вернулся обратно к Лёньке.
- А ты помогать им не пойдёшь?
- Да, чего там помогать? Поставить клинья, убрать квадрат, поднять..., завернуть..., опустить..., поставить на место..., убрать...? – Саке зажав рукавицы под мышкой загибал пальцы на руке, и перечислял операции, - Пока я дойду, они уже закончат!

   Закончили они только через час, не раньше. В том же окошке появился уже первый помбур Серёга, он свистнул и дернул несколько раз кулаком в сторону.
- Понял! – крикнул Саке и побежал к рукоятке включения насоса.
   Лёнька пошёл за ним. Чиф! Чиф! Чиф-чиф-чиф-чиф-чиф! Саке постепенно пускал воздух в муфту, чтобы плавно запустить насос и раствором, находящимся в трубе и в насосе, не разорвало трубопровод от гидроудара.
- Скоро обедать будем по-очереди, в вагончике рядом с радиостанцией, тебя придёт кто-нибудь подменит. Давай, смотри за своим движком. Он подлый, скотина! Людям нельзя верить, а тут - железяка! Без света нам хана! Бурить не сможем, - сказал Саке и ушел на мерники.

   Лёнька вернулся к себе смотреть за своей электростанцией. Действительно, пока они болтали, изменились и уровень, и давление масла. Лёнька засуетился, сбегал за маслом, залил его. Пришёл Генка-дизелист.
- Как дела?
- Вроде, всё нормально.
   Генка смотрел, проверял, прислушивался как охотник.
- Давно заливал?
- Только что.
- Ладно, давай, иди, обедай!

   Лёнька вышел из своей пристройки и пошёл к вагончикам. Мимо дизельной и выхлопной трубы. Из дизельной, в ряд, к выхлопной трубе, гребёнкой, спускались ржавые с белыми пятнами перекаленные трубы от моторов. Из толстой, в полметра в диаметре и больше пяти метров длиной, выхлопной трубы, в песок с глухим звуком вырывался густой дым выхлопа. Труба была тёплой и вся земля вокруг неё была тёплой. В песке, в полумраке грелись какие-то твари, типа фаланг, скорпионов и ящериц. Чем дальше от буровой, тем становилось тише и темнее. Рукавицы успели за это время промокнуть.

   Дверь в вагончик кухни была приоткрыта. Внутри стоял большой стол, лавка, пара обшарпанных, в пятнах мазута, стульев, маленькая электроплита со спиралью. На столе большая, с почерневшим дном алюминиевая кастрюля, стопка старых разнокалиберных тарелок, стаканов и металлических кружек, ложки, нож, буханка хлеба. По разные стороны от стола сидят бурильщик и Саке. Беседуют. Курят.

   Лёнька кинул рукавицы на пол у входа. Руки были грязными.
- Ты бы их на буровой вымыл с сульфанолом, - сказал «бурила».
- А где, там? Я не знаю. ...Что такое сульфанол?
- ...Пойдём, - Саке взял алюминиевую кружку, зачерпнул из ведра воды и они вышли наружу, - обойдемся без сульфанола!
   Вода не смачивала масляных рук и сбегала с жирной кожи.
- Песком, песком мыль! – сказал Саке, указывая на землю.
- Ладно, я пошёл! - из вагончика вышел «бурила» и направился к буровой.
   Лёнька взял горсть песка и им стал «мыть» руки, растирая ладонями эту смесь песка, грязи и масла, затем Саке полил сверху из кружки водой. Руки стали чище. Да, они стали просто чистыми!
- Саке, а сульфанол это что? – спросил Лёнька.
- Мыло жидкое, химреагент, там на буровой в емкости, ...ПАВ – поверхостно-активное вещество, если, по-вашему, по-научному.

   Обед варил кто-то из помбуров. Только первое блюдо. Суп с мясом и макаронами. Ешь, сколько сможешь! На второе и третье – чай и хлеб с маргарином. Вот и всё. Всю посуду за собой надо вымыть.

  - Деньги сегодня в общак, на обед и чай, не забудь сдать, - сказал задумчиво Саке, выходя, из маленькой комнаты, отгороженной в вагончике. В руках у него была спецовка. – Смотри, студент, какой я тебе прикид надыбал! Не фонтан конечно, но всяко лучше, чем твой! Наверно, кто из слесарей оставил! Держи и помни о моей щедрости!
   Он кинул спецовку Лёньке, который поел, вымыл свою посуду, набирая воду кружкой из ведра, и уже собрался уходить. В таком сером рабочем пиджаке в школе обычно ходил препод по труду.
- Но, это ещё не всё! – он вынес оттуда же пару обрезанных посередине голени резиновых сапог.
- А эти, слесаря твои..., они не будут их искать?
- Запомни, студент! Всё вокруг колхозное - всё вокруг моё! Если рядом нет хозяина вещи, ты должен её забрать! Обязан! Иначе… она достанется противнику! Если спросят, конкретно, и найдётся собственник, - вернёшь! Какие вопросы? И ничего тебе не скажут. Пусть даже поблагодарят, что сохранил всё в целости и сохранности.
- Понятно! - Лёнька снял сандалии, носок под ним был мокрым.
- Лучше всего, конечно, кирзовые сапоги и портянки. Мы все так ходим. …Вот! – теперь совсем другой вид! Уже намного лучше, чем было! А то, ходишь здесь, как физкультурник в пионерлагере! …Seit bereit! Immer bereit! – и Саке согнул руку в пионерском салюте.
   Ленька усмехнулся.
- Какой учил? – спросил Саке.
- Не-мецкий! – протянул Ленька, натягивая сапог, - Eine fremde Sprache ist eine Waffe ...im Kampf des Lebens!
- Нихренасебе! – теперь уже удивленно смеялся Саке.
- Лозунг у нас в классе висел. Слова Гёте кажется, …или Маркса. Иностранный язык – оружие в жизненной борьбе.
- Понимаешь, значит?
- Как сказать… Жай-жай! (каз. – потихоньку)
- Ну, хоть немного, и то хорошо. Некоторые и один единственный, …свой собственный, толком не понимают. ...Ладно! Бери ведро, надо воды на буровую отнести!

   Питьевая вода была в цистерне, закопанной в землю, здесь же недалеко. Чтобы на неё не наехали машины и трактора, возле деревянного колодца с крышкой, стояла табличка с надписью «Вода» с одной стороны и с несколькими словами на другой. Часть слов была написана матом...


   …Вообще, везде на Земле, да и в ближнем Космосе, думаю, тоже. Абсолютно! Куда бы вы ни заглянули. Повсеместно. Кругом. Там, где трудятся люди, занятые тяжелым физическим трудом, даже не обязательно русские, но при этом общающиеся между собой по-русски, они используют русский мат в своей речи. Мат служит для связи слов в предложении. Для выражения эмоций. Так же как восклицательный и вопросительный знак на письме. И для многого, многого другого. И чем труднее работа и среда, чем острее и напряженнее ситуация, тем его больше. А порой целые предложения, абзацы, и другие более крупные единицы речи, полностью строятся из одного мата. Это бывает тогда, когда человеку, говорящему по-русски, особенно трудно! И если Вы прочитали пару страниц описания таких тяжелых трудовых будней, и в них никто из работяг ни разу не ругнулся, а персонажи всё время изъяснялись вежливо на грамотном, правильном, литературном русском языке, - не верьте этому! Никогда!
   Это просто заслуга редакторов, корректоров и других лиц с высшим образованием связанных с изданием книг, а мат это неотъемлемая часть нашей, такой непростой,  русской жизни….
 
   Да, ещё забыл помянуть церберов от цензуры. У этих ничего личного, - просто такая работа. Как у газонокосильщика, - Чтобы ни одного цветочка над газоном!

   В квадратном колодце с крышкой, высотою не больше метра, сделанном, для того чтобы песок не засыпался в цистерну, была горловина цистерны с круглой крышкой. Лёнька, подняв её, стал опускать в темноту на вытянутой руке ведро. Глаз выколи – ничего не было видно! Вниз головой. Ниже. Ниже. Он уже висел, упираясь согнутой рукой в ребро горловины, когда ведро, наконец, коснулось дном поверхности воды. Раздался всплеск.
- Падаю! Держи бля, улечу-у! – успел крикнуть он.
- Во-во! – Саке был начеку и крепко обхватил руками торчащие из люка ноги.
С трудом, зачерпнув воды, Лёнька вылез наверх:
- Твою мать! Верёвка тут нужна!
- Да была тут верёвка, в прошлый заезд, - ...спёрли козлы! С-суки! Всё воруют-воруют! Черти! – Саке заглянул в ведро, там было воды чуть больше, чем на две трети, - Пойдём, нам хватит. Надо крюк из прута сюда принести почище.
   Они побрели к урчащей буровой.

   «Уралмаш три дэ» - гигантской, светящейся изнутри, квадратной сужающейся кверху башней возвышалась над ними и над всеми тёмными окрестностями. Саке нёс с собой чайник и сумку с сахаром и хлебом.

   На буровой бурильщик стоял за тормозом – толстой железной палкой, с рукояткой, торчащей под углом из-под края большой - выше его роста лебёдки, на которой был выдавлен год её изготовления – 1964-й. Он внимательно смотрел на хрустящий в черной смазке канат на барабане лебедки и на два, единственных прибора, которые были в его распоряжении. Один из них - гидравлический индикатор веса (ГИВ) который определял весь вес колонны бурильных труб висящей в скважине. Вторым его прибором был манометр, показывающий давление бурового раствора закачиваемого в колонну труб.
   ...Но самым главный прибором на буровой был он сам – бурильщик! Его голова, руки, ноги, глаза, уши, нос, вся нервная система, все его органы чувств. Он должен улавливать любое подрагивание буровой, любой чужой звук, в этом хаосе и реве, потрескивание каната, запахи, то, что невозможно определить никакими другими приборами. Он должен знать массу признаков и чувствовать. В прямом смысле. То, что не унюхать, не услышать, не увидеть, не попробовать на вкус и не ощутить прикосновением. Он главное действующее лицо здесь, и как капитан, покидает буровую последним. По-крайней мере так положено. Чувствовать все, до того как это произойдет. Потому что если это произошло, то может, останется лишь одно – сначала действовать по боевому расчету, где действия каждого расписаны по минутам, если успеют, конечно. А затем если и это не помогло – только бежать! Вырваться из этого металлического плена и бежать, куда глаза глядят! Учитывая лишь обстоятельства возникшего вокруг хаоса. Например, при выбросе газа важно знать направление ветра. И бежать против него...

   Хотя, говоря о внимании к посторонним звукам и явлениям, то это же самое относится к любому другому члену буровой бригады. Поэтому кроме приборов все смотрят друг за другом и любое резкое или настороженное движение обращает пристальное внимание и требует пояснений для остальных. ...Указательный палец, касающийся кожи лица прямо под глазом означает здесь – Будь внимателен! Смотри! Бди!

   -…Я работал верховым во время войны, - рассказывал им старый буровик на уроке в техникуме, - когда начался выброс. Во время подъёма инструмента, был наверху, на палАтях, в люльке. …Зимой это было. Гляжу вниз, а там из скважины хлещет. Побежал к лестнице. Начал спускаться. Наверное, половину пути пробежал, когда увидел, что дальше ступенек нет, всё уже разметало фонтаном. …Я наверх к оттяжке. (Буровая вышка крепится оттяжками из старых отработавших своё стальных канатов, примерно так же как обычная палатка, только размеры другие.) Добрался до оттяжки. Снимаю с себя рукавицы, шапку, ватник, наматываю всё это на металлический канат оттяжки, хватаюсь, и поехал! Вниз по оттяжке. По наклону. Всё кругом грохочет, ревёт, трясется. Где-то полпути проехал, когда оттяжка внизу не выдержала, лопнула и вышка начала падать…. Меня кинуло опять вверх. Пролетел, не знаю сколько, и как, но мне повезло, по склону угодил в амбар полный теплого раствора, мазута и прочего хлама. Не утонул и не потерял сознания. Опять повезло! Где-то по грудь было. Стал выбираться. Но только пошевелюсь, начинаю вниз проваливаться. Уже по горло дошло. Я замер. Так всю ночь и простоял! Буровая естественно сгорела. ...Она горит-то всего минут пятнадцать. Оседает и всё. Утром кто-то по-маленькому решил сходить, да и меня заметил. Я там, в ещё неостывшем растворе, посреди амбара, стою и рот открываю как рыба. Одна голова. Как камень. Как всё вокруг, цвет тот же и только рот открывается. Голоса уже не было. Повезло, в третий раз. Вытащили…. А рядом - факел!

   Чайник и ведро поставили на стол с инструментами у входа в дизельную.
- Студент уже, где-то куртяшку стырил! – заметил первый помбур.
- Почему стырил? Подарок судьбы! – защитил его Саке, - Ты бы видел, как он нырнуть в питьевую ёмкость пытался! Рыбкой. Вот это было кино! Еле удержал его от этого опрометчивого поступка! – и уже в спину крикнул Лёньке, - Приходи чай пить, студент!

   Лёнька пошёл к электростанции. Генки-дизелиста нигде не было. На входе в насосную лежал большой лист железа. На него наискосок через открытые ворота падала широкая полоса света от светильника на столбе стоявшего снаружи. В этой полосе света, строго соблюдая её границы и не заходя за края, сидели кузнечики. Плотно, но, не касаясь, друг друга. Может это, была саранча, но точное определение не столь важно. Этой живности было очень много. Больше тысячи и даже не одной. Сплошной живой бархатистый толстый зеленовато-серый ковёр с шевелящимися усиками, лапками, дергающимися крыльями и таинственными орнаментами. Среди кузнечиков были бабочки типа большой моли или мотыля, богомолы и фаланги. Зрелище было завораживающим. Они грелись на теплом листе железа под лучами электрического солнца.

   После съеденного обеда стало тянуть ко сну. Лёнька пытался отжиматься и приседать, поднимать тяжёлые железки, колотить кулаками натянутое бурукрытие. Перепел все, известные ему, песни, вставляя вместо иностранного текста, то, что ему там слышалось. Всё равно в шуме дизелей никто этого не оценил бы, а для себя изнутри звучало не хуже оригинала.
   Но спасения не было! Веки были тяжелыми и, остановившись можно было незаметно уснуть. И разбиться! - как предвещал Саке. Об железки вокруг. Вывел из этого состояния его же дизель. Он вдруг взревел и стал орать в два раза громче обычного. Лёнька заметался вокруг него. Уровень масла и давление были в норме. Всё остальное было выше его понимания. Лёнька побежал к дизелисту за помощью.

   Генка спал наверху перед дизелями сидя на ящике с песком и скрестив руки на груди как Будда. Сапоги его стояли перед ним на полу. На их раструбах лежали и сохли портянки, а сам он был босиком. Как только Лёнька коснулся его рукой, тот проснулся.
- Там дизель….
Быстро собравшись, он побежал за Лёнькой.
   Долго исследовал электростанцию, но ничего не обнаружил, хотя количество оборотов стало явно выше. Убавил их.
- Бывает! Пойдём чайку хлебнем, а то в сон клонит.

   Они поднялись на буровую. В электрическом чайнике был заварен чай. Почти чифирь. Бурильщик улыбался и подавал им сигналы с широко распахнутыми глазами.
- Видишь, ...балдеет! Чифиря нахлебался. Давай разбавим, что ли! - дизелист добавил из ведра в чайник воды.
   Чай заваривали прямо в электрическом чайнике полном заварки. Когда он закипел, налил чай в не совсем чистые стаканы, слегка ополоснув их. Достал из сумки хлеб, остатки маргарина после обеда и сахар-рафинад. От маргарина Лёнька отказался. Когда пили чай, Генка спросил:
- А ты где сапоги с курткой взял?
- Саке дал.
   Он долго молча рассматривал сапоги, жуя хлеб с намазанным толстым слоем белого маргарина, затем задумчиво заметил:
- Были у меня в прошлом заезде такие резиновые сапоги. Только с целым голенищем. Хотел тебе предложить. Но они куда-то исчезли….

   После чая стало намного легче.
 
   Рассвет удивил Лёньку. Горизонт стал подниматься и пополз вертикально наверх. Все, что было за его границей, полезло наверх и стало теперь видно. Вверху были огни, и сам край горизонта был теперь высоко в небе, не так как обычно вдали на краю земли. Буровая оказалась в гигантском котловане, чаше. Лёнька подошёл к Саке, стоявшему на виброситах и сгребающего лопатой шлам, и с тревогой спросил:
- Что это такое, с горизонтом?
- Тут всегда так.... Вон там уже море начинается, - он, зевая, показал, словно по карте висящей на стене, на линию в небе, а, указывая на огни, сказал, -  это населённые пункты, обычно днём их не видно они за его краем. …Какой-то оптический эффект от перепада температур, типа миража. …Вот! - Искривление световых лучей называется. Здесь же низменность! …Яма. Может, это сейчас и наблюдаем. …Да, хрен его знает! Отстань ты от меня! Мы «академиев» не кончали!

   Время от рассвета до приезда машины в восемь часов было бесконечно долгим. Приехала машина. Из неё вышла смена и пошла к мастеру «на ковер». Машина двинулась дальше на другую буровую. После инструктажа сонные сменщики не торопясь, долго плелись от мастера на буровую. Сменялись также наверху у стола с инструментами, передавая чайник.
 
   Здороваясь за руку с Ленькой, оглядывая его, дизелист дневной смены Иванов заметил:
- Ты, видать, ночью в набег ходил что ли? Вчера помнится, у тебя совсем другой прикид был? Где твои знаменитые сандалии? Вся страна уже знает о них! …Мы должны бережно сохранить их для потомков.
   Взяв Леньку за локоть, он негромко продолжил:
-  ...Уж будь добр! Потом когда ты станешь большим начальником, мы положим их под стекло на витрину, а экскурсовод будет рассказывать, в чём были проведены первые двенадцать часов трудовой деятельности имярека.
- ...Только про нас не забудь, когда этим начальником будешь! – встрял в разговор, подошедший к ним Саке,  – Место экскурсовода, в музее, надеюсь, ещё вакантно?
- А я к чему речь веду! – Иван, поворачиваясь всем телом, поздоровался с Саке.
- Заметано, будем на пару работать по восемь дней!
   И две высокие стороны обнялись в знак достигнутого соглашения.
- …Целоваться будем?
- Ладно, ...сегодня не надо!

   Подъезжающая к вагончикам машина просигналила два раза.


   Сидевшая в кузове вахта с соседней буровой была сильно испачкана раствором. Особенно их бурильщик. Его каска, плечи и спина куртки были, как шоколадом залиты ещё влажным блестевшим раствором. Он молча смотрел в сторону, даже не пытаясь стереть сохнущие на лице крупные капли. На все расспросы он только зло матерился. Так же упорно молчала вся его бригада. Было ясно только одно, у них «сифонило», раствор хлестал из труб при развинчивании, и каждый из них перекладывал вину за это на другого члена вахты.

   В РИТСе, в умывальник была очередь. Вода была слегка тёплой. Судя по реакции всех это уже было здорово и удивительно! Раковины из разрезанных пополам обсадных труб, из толстенного сантиметрового металла, крашенные сто лет назад синей краской, уже облупились. Всё вокруг было сделано грубо, массивно, топорно, своими силами.

   После ужина, технолог вручил  Лёньке брошюру по технике безопасности. Лёнька прочитал её, лёжа в койке, на втором ярусе. Вокруг все уже спали и громко храпели. Монотонно гудел кондиционер. Внизу, на первом ярусе койки, стоящей напротив у стены, по диагонали в кровати лежал и читал книгу Саке. Возле него на тумбочке лежало ещё два тома Генрика Сенкевича. Лёнька вспомнил о своём первом впечатлении, о Саке. О показавшемся ему сходстве Саке с Аськом. Он улыбнулся этому воспоминанию, закрыл глаза и, засыпая, услышал слова Саке заметившего его улыбку:
- Отбой уже, …лицо со шрамом!
- Будут и тебе очки …на минус шестнадцать! - только успел прошептать Лёнька в ответ и провалился в сон.
   Саке прикрыл ладонью рот, чтобы не рассмеяться вслух и не разбудить всех.
 
   Пробуждение на ужин было тяжелым. Его растолкали. Он встал как сомнамбула, при каждом движении кидало в разные стороны. Время отдыха пролетело незаметно. Как будто и не спал вовсе. Полностью очухался уже только на буровой.

   Там шёл подъём инструмента. В углу буровой, словно макароны или гигантские соломины, стояла вертикально охапка труб. Это свечи - свернутые из трёх-четырех труб, в высоту достигали верхних палАтей, т.е. высоты десятого этажа, и там ставились верховым рабочим за торчащий «палец». Лёнькина задача, как самого последнего помбура, заключалась в том, чтобы внизу цеплять над утолщением - нижним замком, отвинченную от колонны труб, приподнятую свечу. И тащить её нижний конец «кермаком» - крюком с ручкой кольцом, на залитый раствором «подсвечник» - похожую на сцену квадратную площадку-подставку из бруса, где их ставили в ряд. …Работа для тягловой лошади, а не для человека!

   Когда первый помбур, Серёга показывал, как это делается, у него всё получалось легко и просто. Как только свечу отворачивали, и автоматический ключ буровой уезжал, Серега цеплял свечу, приподнимаемую бурильщиком, тащил, и там точно ставили в нужное место. Вдвоем вместе с бурильщиком, стоящим у тормоза, поднимающим и опускающим свечу, у них всё получалось синхронно и ладно. Но когда за дело взялся Лёнька, он никак не мог рассчитать свои усилия. То он дёргал слишком сильно, то не дотягивал. И тогда висящая свеча начинала болтаться и играть в разные стороны, её колебания шли вверх по всей длине свечи, раскачивая её, а он не мог её зафиксировать над точкой, где её должен был приземлить бурильщик. Свеча в результате вставала не туда куда надо. Или на замок другой свечи, рискуя соскочить нанести травму или даже убить помбура, выскочить из элеватора, покалечить или выбросить из люльки, с высоты, верхового, и вообще начать самостоятельную жизнь, прыгая по буровой, пружиня и изгибаясь во все стороны, и, возможно, способная переломиться.

   Серёга терпеливо подталкивал и направлял свечу с другой стороны. Бурильщик старался все делать наверняка, иногда не доверяя Ленькиным знакам и переспрашивая знаками Серёгу. Сил у Лёньки хватало, это видели все. И это главное. Не хватало навыков, сноровки и расчета.
   После того как свеча вставала на место, Саке сверху, стоя высоко в люльке на палАтях, освобождал верхний конец свечи от элеватора и закидывал её за торчащий вперед "палец" - трубу-ограничитель,  в ряд. Элеватор шёл вниз. Лёнька с Серегой принимали его, закрывали под замком колонны, и колонна труб вновь ползла вверх, проходя через дырку «обтиратора» - куска толстой резины с дыркой ерзающего на верёвках привязанных к клиньям, для того чтобы стереть с труб раствор, чтобы не брызгал он по всей буровой.

   Как только свечу вытягивали «во весь рост» и колонну вешали на клиньях, бурильщик поворачивался к пульту АКБ и брался за рычаги.

   АКБ - большой агрегат, похож на робота. Или если ещё точнее он похож на огромную механическую кисть руки из железа, выезжая вперед, она, захватывает трубу и сжавшийся кулак начинает вращение вместе с трубой, отвинчивая её.
   …Только все в темпе! Гораздо, гораздо быстрее этих слов!

    …АКБ фыркал и как бешеный пёс, выскакивал на направляющих, с помощью гидроцилиндров, из своего места перед лебёдкой, с силой ударяясь своими железными челюстями в свинченные замки труб торчащих из скважины и обхватывая их.
    Его рабочая часть начинала стремительно вращаться вокруг замков – утолщений на концах бурильных труб, потом резко зажимала трубу – происходил удар. На утолщении трубы оставались следы-зазубрины от «зубов» АКБ. Но замки никогда не поддавались с первого раза. АКБ опять фыркало. Снова вращалась его рабочая часть, и снова впивалась зубами в трубу. Вновь слышался удар. Несколько таких ударов и труба начинала медленно отворачиваться.
    …Вот - как-то так!
 
   Как только труба отвернута и приподнята, за дело снова брался Лёнька и со всех сил тянул трубу «кермаком» на себя. И так раз за разом. Длина колонны труб больше двух километров, длина свечи около тридцати метров. Продолжительность рабочего дня двенадцать часов. Нужно поднять и разобрать всю колонну на свечи. Под ногами скользкая грязь бурового раствора вытекающего изнутри свечей. Короткие резиновые сапоги то и дело проскальзывают, слетают с ноги. Лёнька падал в эту грязь. Свеча носилась, словно чувствуя его промах, и, изгибаясь, играла, рядом и над ним, норовя ударить со всей мощи и расплющить об уже установленный ряд свечей, разбить, словно лесной орешек его хрупкую голову. Лёнька увертывался и успевал убежать с подсвечника через дыру в бурукрытии, в дизельную. Бурильщик, чуть поднимая трубу, следил, кабы чего не вышло. Серега успокаивал свечу и сам ставил её на место. Туда куда нужно. Подавал слезший с ноги сапог. Дизелист помогал встать и вернуться обратно. Лёнька стирал грязь с уже полностью мокрого и грязного носка, надевал сапог заново и снова рвался в бой. Всё повторялось по кругу....

   С участием Лёньки явно не укладывались в норматив, но все относились к этому терпеливо. Молодой помбур набирался опыта. Все проходили через это. С вечера Лёнька таскал эти свечи до «обеда» в два часа ночи, с небольшими перерывами на доливку скважины. И потом до утра. Все двенадцать часов.

   С рассветом из скважины вместо обычной серебристой трубы, наконец-то вылезла толстенная тёмно-свинцового цвета, утяжеленная бурильная труба. Это, значит, дошли до низа колонны. Каждый метр такой трубы весит за сотню килограмм, они стоят прямо над долотом для создания нагрузки на него. Её долго отворачивали подвесными ключами, меняли элеваторы. Потом поставили свечу УБТ возле скважины на стол ротора и бурила скомандовал обоим помбурам лезть наверх.

   Лезть наверх было интересно. Туда вели кривые грязные железные ступеньки , покрытые кусками густой чёрной смазки, прилетевших с самого верха вышки – кронблока,  а также с толстых стальных тридцати восьми миллиметровых канатов. В высоте над землёй дул ветер, треплющий обрывки веревок, привязанных к деталям вышки, куски оторванного бурукрытия. Огромная, захватывающая дух панорама голой просыпающейся серой пустыни. Тот же воспаривший горизонт далеко вверху и ощущение того, что находишься на дне гигантской пиалы.
   Верхние палАти – балкончик вокруг буровой, был полностью закрыт снаружи бурукрытием, и похож на серый коридор, защищенный от дождя козырьком. Внутрь буровой выступала люлька и «палец» удерживающий ряды стоящих вертикально свечей. Под козырьком этого балкона горели тусклые лампочки. Кругом была та же ржавчина и засохшая грязь. Здесь было гораздо суше. Только чувствовалась сырость от стоящих свечей, принесших сюда влагу из тёмной глубины скважины. И здесь было тише. Дизеля гудели где-то внизу.

   Саке с Серёгой сразу принялись обсуждать, куда и что они будут ставить. Лёнька ничего не понимал в их рассуждениях. Сегодня он расписался в журнале по технике безопасности твёрдо уверенный в том, что наверху нужно работать со страховкой. Тут же единственный страховочный пояс валялся в углу невостребованным.

- Давай студент, держи «кермак»!
   Лёньке опять вручили длинный крюк. Все крюки были привязаны веревками к прутьям балкона, чтобы не улетали вниз.
   ...Говорят, что любой гвоздь с этой высоты падает острием вниз, а шляпка играет роль парашюта....

   По команде Саке они стали тянуть УБТ, направляя его движение. Лёнька с Серёгой «кермаками», Саке перебирая и подтягивая, несколько обычных толстых, как в спортзале, пеньковых канатов, которыми была охвачена УБТ. Эти канаты, привязанные к вышке одним концом, на другом имели толстые узлы. Канат после обхвата вокруг трубы, опускался в прорезь на люльке, а узел, который был толще прорези, удерживал его. Бурильщик, следуя сигналам Саке, подавал блок вниз.
   Наступил важный момент. Свеча под своим весом стала медленно заваливаться в их сторону, и её верх успокоился в точно рассчитанном для него месте. УБТ прочно привязали там этими пеньковыми канатами, затем бурильщик поднял УБТ, отрывая его низ от стола ротора. Верх трубы был закреплен. Теперь уже вслед за ним стал уходить и низ трубы. Серёга побежал, вниз оставив Лёньку на палАтях. Они видели, как он спускается по лестницам.

   ...Как и в случаях с горящим огнём и текущей водой, на всё это здорово смотреть со стороны, одетым в тёплый халат. В мягких тапочках. На голове, обязательно, пробковый шлем, чтоб не палило и не капало. В одной руке чашечка кофе в другой трубка. Отпускать при этом бесплатные советы и критиковать. Этим созерцанием можно заниматься часами...!

   В нашем варианте, одно неверное движение верхового и УБТ разрывая верёвки, утаскивая за собой зазевавшихся помбуров, могло уйти в любой другой угол буровой. Потом понадобилось бы немало времени и сил, чтобы вытащить её оттуда. И это хорошо, если без жертв и травм. Да мало ли, что там могло произойти?
   Поэтому Саке было не до шуток. Он был весь во внимании, собран. Он командовал тут не потому, что он главный, а потому, что он спец. Даже Серёга, первый помбур, внимательно выслушал его и сделал все, так как было сказано, а теперь бежал вниз, чтобы передать это бурильщику.

   На голове у Саке, был коричневый подшлемник. Уши подшлемника были загнуты наверх, сверху крест накрест шли чистые белые ленточки, утягивающие его.
- Саке, а где твоя каска?
- В ней неудобно, может упасть, я привык в подшлемнике, сверху с конца капает, - Саке показал на верхние концы труб.
- А пояс?
- Он для комиссии...! Не застегивается. Пояс мешает работать! Потом, за что его цеплять? За прутья? ...Запомни студент, - никогда не цепляй пояс за диагональ! Зацепить - сможешь. Снять - нет!
   Внизу возле стола ротора бегали маленькие фигурки, бурильщика, Серёги-помбура и дизелиста, они направляли движение УБТ.
- Надо поссать...! – сказал Саке.
   Он вышел из люльки по балкону палАтей на противоположную сторону и начал мочиться вниз.

   Жёлтая струя, состоящая из отдельных длинных капель, летела туда вниз, где стоит бурильщик, через несколько метров она была подхвачена потоком ветра и распылена веером, в сторону степи. Лёнька тоже сбросил рукавицы встал в свободном углу и присоединился к нему. Это стало делать ему намного легче. Из-за порванных по шву штанов....
   Теперь вниз тянулись две струи и внизу зонтиками, играя на ветру, распылялись в воздухе. Уже иссяк запас мочевого пузыря, а первые капли ещё, возможно, не достигли даже земли. Такая длинная струя получилась!

- Лучше нет кра-со-ты, чем поссать с вы-со-ты! – кричал во весь голос Саке.

   Бурильщик, своим тонким слухом, видимо что-то услышал. Или капли всё-таки долетели до него? Он поднял голову.
- Почему вы мокрые? Что на улице дождь? Нет, товарищ учитель, там сильный ветер! – прокричал ему Саке диалог из старого анекдота.
   Бурильщик пригрозил им снизу кулаком.

   На обратном пути в РИТС Лёнька спал.

   Вечером после сна и ужина, в том же самом ассортименте сушилки, у Лёньки вдруг появился выбор. Он уже совсем по-другому смотрел на все тряпьё и рухлядь, что там были. Его внимание привлекли пара скрюченных пыльных кирзовых сапог с крашенными красной масляной краской носками, и загнутыми голенищами. С трудом натянул их. Попрыгал, разминая подошву. Вполне! Его резиновые сапоги, которые постоянно слетали и скользили, были слишком мягкими и нежными в железном окружении буровой. Там же нашлись и вполне нормальные рабочие штаны. Те узкие цивильные брюки, которые он привез из дома, лопнули при шпагате на подсвечнике, от пояса в задней части до ширинки спереди, и уже не подлежали восстановлению.


   …В последнюю ночь перед перевахтовкой Генке прибили сапоги....

   Шло бурение. Звенел передаточной цепью и рокотал ротор. Тёмный глинистый раствор непрерывной массой вытекал по круглому желобу из скважины и падал на вибросита. Лёнька стоял на виброситах. Кусочки шлама, подпрыгивая на сетке, сбивались в овальные комки. Совковой лопатой Ленька осторожно смахивал их в амбар. Опираясь на лопату, он смотрел в окно, вырезанное в хлопающем на ветру бурукрытии. На ночную степь, на полыхающие вдали факела, гирлянды буровых и звезды. ...Ни одного НЛО за восемь дней так и не было! Только звезды и спутники.
   Крадучись со стороны буровой появился Саке.
- Не спишь? – спросил он, дотронувшись рукой до Лёнькиного плеча.
Затем молча махнул головой как заговорщик, приглашая за собой.

   Генка спал в дизельной сидя на ящике с песком, босиком, опершись спиной на пожарный щит и скрестив руки на груди. Лёнька уже видел его однажды таким. Саке убрал портянки с сапог стоящих перед Генкой. И ломом с тупым концом, вбил внутрь каждого сапога по двадцатисантиметровому гвоздю. Размером меньшим гвоздя на буровой просто не нашлось. Вокруг орали дизеля. Точнее они просто шумно работали в обычном режиме. Орут они при подъёме, когда на пределе надрываясь, тащат двухкилометровую кишку колонны труб из скважины. Саке старался мягкими ударами лома попасть в ритм дизелям и вращающемуся ротору. Он пробил этими гвоздями не только подошву сапога, но и сам толстый деревянный пол дизельной. Где-то снизу под буровой торчали их острые концы. Затем он накрыл сапоги портянками, оставив как было.

   Но этого ему показалось мало. Лёньку послали к мерникам за мешком с каолином. Когда Лёнька принес на плече 25 килограммовый бумажный мешок с сухой глиной, Генка уже был весь обвязан веревками. Одна из них тянулась от его руки к ведру с водой, стоящему на пожарном щите над ним. Саке открыл мешок и поставил его рядом с ведром, привязав к другой руке. Вроде всё! Придумать что-то ещё ни Саке, ни Серёга-первый помбур, ни бурильщик Иван не смогли. Напоследок «бурила» подобрал с пола резиновый обруч от кислородного баллона и одел его на голову спящего дизелиста. Теперь вроде всё! И занял позицию у своего «костыля», искоса наблюдая за Генкой через прорезанное в бурукрытии окно. Отсюда, издали казалось, что в полумраке дизельной дизелист просто сидит.
   Все попрятались, кто куда, стараясь видеть, что будет дальше. Голова Саке виднелась среди дизелей. Убедившись, что все зрители заняли свои места, он поднял тяжелый и короткий гаечный ключ килограмм десять весом и несколько раз подряд ударил им по кожуху.

   Глаза Генки тотчас же открылись! Со своего места он тут же взлетел в воздух, попадая носками в центры портянок. Ноги его нырнули в глубь сапог, а дальше, вместо того чтобы устремиться по ходу действия к своим дизелям он вдруг начал падать и, не понимая, отчего это ноги, не слушаются его, стал недоуменно смотреть на них. В это время сверху на него хлынула вода, загремело падающее ведро и словно бомба, поднимая мелкую пыль, и осыпая тончайшего помола, как цемент, порошком, грохнулся и взорвался мешок с каолиновой глиной. Генка стоял раком, согнувшись вперёд с упором руками в пол, мокрый, в облаке пыли. Он мог бы вполне порвать себе связки голеностопа. Слава Богу, этого не произошло! Оттолкнувшись от пола руками, он встал.

  Бурильщик, держась одной рукой за рукоять тормоза, сидел на корточках на своем месте. Другой рукой он держался за живот и надрывался от смеха. Между дизелями торчала голова Саке с открытым ртом. С мостков с удивлением заглядывал смеющийся Лёнька. Первый помбур высовывался с лестницы ведущей в дизельную со стороны насосного сарая.

   Дизелист был готов убить их всех, нахрен!
   …Но сегодня была перевахтовка. Ночная смена улетала первой на большую землю. Дело шло к утру. Настроение было отличное. И Генка стал смеяться вместе со всеми, утверждая, что он совсем даже не спал, всё прекрасно видел и просто подыграл им.

   Видя его мирную реакцию, и не веря, тому, что он не спал и позволил уродовать свои сапоги, все стали осторожно подходить, подшучивая, норовя подтолкнуть его и вернуть в прежнюю позу. Генка отмахивался, а затем вылез из сапог, рассматривая их работу.

   Принесли лом, чтобы отковырять сапоги. Стоя босиком на выскобленном им самим деревянном полу – теперь же, -  обсыпанном глиной и смоченным водой, он стал, угрожая, шутя замахиваться на всех этим ломом. Ухмыляясь, все молчали.
   Саке, смеясь, отбежал в сторону, напоминая, что именно из-за такой вот именно «фигни» - как сон на посту, погиб в их краях Чапай. Тут же вспомнив об этом анекдот:
- Ты знаешь, Генка, что мой дед был последним, кто видел Чапаева? Знаешь, как он рассказывал? ...Смотрю, блин, - плывет! Очередь из пулемета дал – …уже не плывет!

  ...Про кольцо, плотно сидевшее на Генкиной голове, которое так и не слетело при падении, и красовалось наподобие нимба, сказал ему Иванов уже при пересменке. Он долго и внимательно смотрел на него, а затем серьёзно спросил, указывая на него пальцем:
- Чего это у тебя, мода нынче такая что ли?
   Генка нащупал кольцо на своей голове, схватил его и стал гоняться за умирающим от смеха Саке, стараясь ударить его этим кольцом по каске.
- Вовка..., да он бы с ним домой улетел! – сожалел Саке.

   Лёнька не чувствовал, что эти люди годятся ему в отцы! Даже того, что они старше его! Это было больше похоже на пионерлагерь. Все одного возраста. Детство.


   Лёнька вернулся с «восьмерки» и на первом же посещении школы ДОСААФ встал вопрос о его отчислении. Это у его друга Тахира всегда все было рассчитано и везде где надо, уже лежала соломка. Вся же жизнь Лёньки была полна неожиданностей и внезапных поворотов.
   Предстояла последняя неделя учебы. У Опена Кумаровича вопросов к нему не было никаких! Вместе с Тахиром, возможно, это были его лучшие ученики за всё время работы преподавателем. Вопросы были у технарей-практиков занятия, которых, в гараже, Лёнька пропустил, и с вождением. Они дошли до начальника школы вместе с главным из этих технарей. Самое обидное, что технарь этот был из Лёнькиного района и Лёнька отлично знал его дочь – свою сверстницу. ...Ну, не сказать, что была она красавицей! От этого было ещё обиднее!

   Его не отчислили. За время отсутствия Леонида напарника так и не посадили за руль. Тот ездил в качестве бесплатной рабочей силы и помогал мастеру по хозяйству. За оставшиеся занятия они должны были в срочном порядке научиться водить грузовик. За городом, Лёньку наконец-то, впервые, посадили за руль. Наступил долгожданный момент! Он выжал сцепление, и грузовик дёрнулся в сторону обочины. Лёнька резко вывернул руль в другую сторону, и грузовик рванул к другой обочине. Лёнька опять крутанул руль. Они бы точно улетели в кювет, если бы мастер не выжал все педали, которые были с его стороны! Он матерился, орал, ругался на своем казахском языке и беспрестанно бил Лёньку по затылку своими толстыми огромными руками. Лёньке хотелось бросить руль и надавать этой жирной роже, но он не решился на это, так как только сегодня получил индульгенцию от начальника школы на свои пропуски. Что он хотел этот боров!? Кроме велосипеда Лёнька больше не мог ездить ни на чем.

   Подошло время экзаменов в ГАИ. На теории, при сдаче ПДД в классе, Опен рассадил всех так, чтобы Тахир с Лёнькой охватывали всю группу, могли помочь любому и контролировали ответы каждого. Когда, с их помощью,  самый последний учащийся из группы ответил верно, и ушел, они, как и договаривались между собой, нажали кнопку последнего ответа наугад. Все предыдущие уже давно горели с верными ответами. И что удивительно! Их ответы опять оказались верными! Возможно оттого, что они знали все эти билеты наизусть и смогли бы сдать этот экзамен вообще вслепую!
     Вместо сдачи экзамена по вождению всю группу попросили перекидать груду кирпичей в ГАИ. Лёнька не пошел кидать кирпичи из принципа! Тахир не пошел, потому что не пошел Лёнька. За них работала вся группа, и никто не был в обиде! Так у них появились права водителей-профессионалов третьего класса, которыми Лёнька так и не воспользовался.

   И снова был аэропорт. Пьяные буровики. Горячее солнце пустыни.
   Встречная вахта рассказала о том, что буровая стоит. Полетела шинно-пневматическая муфта (ШПМ), а другой на базе нет. Сообщение неприятное. Что будет с неукрепленной скважиной без обсадной колонны? Осыплется? Куда разгонят всех? По другим буровым? «Шабашить»? Хорошо хоть инструмент не в скважине.

  - ...Кто-то всё равно должен остаться на буровой! Сторожить. Оставим тебя, студент, вместе с лаборанткой. Кайф такой! Нет ничего лучше тишины на буровой! – мечтательно сказал Саке.
- Ну, они там наохраняют, вдвоём-то! - сказал кто-то.
- Да, Борман у нас ещё есть для таких случаев!
- Чего Борман? – не унимался Саке, глядя на Бормана, – Пошел он нахрен! Он уже своё наохранял, ему там и охранять уже нечем, пускай лучше поработает немного перед пенсией! Халявщик! Пусть вон «пошабашит» на цементировке у соседей, а то уж совсем забыл вкус цемента!
- К соседям, скорее всего студента и отправят!
- ...Вот он там денежек-то и заработает, на «колЫме» - добавил кто-то.
Все недружно засмеялись. Саке посмотрел на Лёньку и ничего не сказал. Помолчав, он, смеясь, начал рассказывать:
- У нас на Прорве случай был. Стояла буровая законсервированная. Такая же - «Три Дэ». Там какие-то сложности возникли при бурении, и её не разбирая, оставили. При ней сторожем был один старый нефтяник. А чего? - Кайф ему! Жил в вагончике. Лафа. Никто не угнетает. Гуляй себе перед пенсией. Радиостанция, связь – есть. Продукты, воду - подвезут. Каждому бы такую достойную старость! Ну, и вот! Один раз он с утреца в окно выглядывает – а буровой нет…! Он на связь выходит и звонит в РИТС. Так, мол, так – буровую украли! Те - прибалдели! Всё думают! У старика крыша съехала. То ли от одиночества, то ли от старости. Но прежде чем врачей везти, решили сначала сами взглянуть. Приезжают и видят такую картину. В степи стоит вагончик, а перед ним вместо буровой – огромная плоская лужа. По краю этой лужи бегает шал (каз. – старик) и причитает:
- Ой, бай! Ой, бай! Боровой окрали.
- Стали разбираться. Пригнали каротажников. Те развернули свое оборудование, вышку свою поставили, стали опускать в эту лужу прибор, чтобы найти в ней буровую. Весь свой канат туда смотали и на глубине, где-то 100 метров обнаружили верхушку вышки. А высота её, - вон студент знает, – 41 метр. Короче что-то там с пластами произошло, и буровая провалилась к ядренее фене. …А вы Бормана собрались отправить на это рисковое дело!!! Пускай лучше студент едет! Он точно плавать умеет. Не опозорит нас. Ну, чего, студент, пойдёшь с лаборанткой буровую охранять, а?
   Саке подмигнул лаборантке ехавшей с ними в автобусе:
- Эй, Карылгаш, как тебе студент? Нравится? ...Карылгаш, раком дашь?
   Полненькая молоденькая и симпатичная Карылгаш что-то, шепча, одними губами недовольно отвернулась к окну. По губам было видно, что она еле сдерживает улыбку. А вокруг все покатывались со смеху.
   Один водитель, вцепившись руками в рабочих рукавицах в руль, не отрывал глаз от степи несущейся навстречу. Позади автобуса пыль клубилась сплошной стеной и поднималась высоко в воздух столбом. Этот столб высотой в сотню метров был виден далеко вокруг. По нему можно было определить, что где-то там, в степи едет машина.


   Но всю дневную вахту все равно отправили на буровую. Они сидели возле вагончика мастера и чего-то ждали. Затем приехал трехосный «мормон» - грузовой автомобиль ЗиЛ-157 и все полезли в кузов. В кабину к водителю сели технолог из РИТСа и, механик, моторист и дизелист в одном лице - Вовка Иванов. Машина, громыхая старыми бортами, покатила по степи.
- Куда едем? – спросил Генка у Саке.
  Саке был всегда в курсе всех событий. Он всегда крутился с начальством, которому тоже были интересны его байки, и всё вокруг он знал.
 - На дело едем. ШПМку на Култуке брать.

   История, рассказанная Саке в автобусе, напомнила всем о законсервированной буровой Северный Култук. И кто-то из начальства смекнул, что там можно раздобыть необходимые запасные части. Буровую охранял сторож, живший здесь же, сравнительно недалеко в поселке, ...которого уже тоже нет. На карте может быть, он и есть, но…


   ...Освоение нефтяных запасов остановило его развитие как населенного пункта. Перед этим, серьезно уменьшив число местных жителей, подорвав здоровье оставшимся и напугав их до смерти. В середине восьмидесятых тут произошла одна из самых впечатляющих нефтяных катастроф современности известная среди специалистов как «пожар на 37-й». Среди ночи жители этого поселка и расположенного вблизи от места катастрофы бурового поселка вахтовиков, РИТСа, были разбужены пронзительными сигналами тревоги, мельканием аларма и невыносимым запахом тухлых яиц. После выброса на буровой по степи двигалось облако сероводорода. Люди в чем были, выскакивали из своих жилищ в кромешную ночную мглу. Дрались за противогазы, отнимая их у слабых, т.е. у детей и женщин, садились на машины, мотоциклы, на верблюдов, на свои и на чужие. На всё что могло двигаться, и убегали против ветра от облака в степь.

   …Ещё не было этой бешеной пульсации поглотившего все пламени, сменившегося затем взметнувшимся вверх на высоту двухсот метров зеленоватым столбом газа торчащего в ночи посреди степи. Он постепенно утолщался к верху. В нижней трети почти не горел. Затем на нём появлялись редкие языки пламени, и  лишь в самом верху – бурлящий неистовый факел, ревущий всеми своими двумя сотнями децибел, освещавший всю пустыню до горизонта красным мерцающим марсианским светом и накрывавший её своим гулом. В его пламени, в вышине, словно макароны крутились бурильные трубы, периодически выбрасываемые из скважины давлением свыше восьмисот атмосфер. Не было ещё того ветра дующего по всей пустыне, со всех сторон света строго на этот факел. Видимый на расстоянии несколько сотен километров он притягивал к себе. Целый год, пока его не укротили, стаи перелётных птиц, заметив, сворачивали на его свет, делали круги вокруг него и полностью сгорали в пламени. Их обгоревшие тушки устлали все подходы к тому месту, где когда-то стояла 37-я буровая.

   По неофициальным данным, ходившим среди буровиков, на буровой был почти что бунт и опытный бурильщик отказался поднимать инструмент на фоне проявлений в скважине, опасаясь выброса. Но наступило время перевахтовки. Начальство… именно так, безлично – начальство, т.е. те, кто руководят и принимают решения, собрало на буровой всех «залетчиков», и они под угрозой увольнения и на фоне похмельного синдрома пошли на подъем. И совершили все то, о чем уже будет сказано в сухих официальных сообщениях, где будут только цифры и технические моменты, но всё так же безлично.

   …В газете «Известия» на последней странице, в той же колонке, где сообщалось о «честных» курсах валют и утверждалось, что доллар стоит не более 76 копеек, появится короткая заметка. В ней сообщалось о выбросе на буровой и о том, что все жители поселка были организованно без паники эвакуированы.
   Без паники там никак не обошлось, и впечатление у всех участников было колоссальное. Была, конечно, какая-то организация. Кто же спорит? Но всё же.
   Не читайте Советских газет! …Да и постсоветских тоже!
   Реальность - она выглядит несколько иначе чем, то, что указано в отчётах. Она гораздо шире.

   А потом все успеют даже привыкнуть к этой нереальной детали пейзажа.
   Этот факел нанес колоссальный ущерб окружающей среде и людям, сжег огромное количество кислорода. Наряду, с остальными бедами, напавшими на нас в то время, он серьёзно подорвал экономику Союза и сделал солидный вклад в создание той «революционной ситуации» в стране, приведшей к её распаду.

   Весь Советский Союз боролся с ним. Это буквально. Не ошибусь, если скажу, что тысячи людей могут сказать, - Я принимал участие в этом!
   Они видели этот фонтан с разных точек.
   …Кто сквозь прицел, в раскаленном танке, отстреливая остатки буровой и синие оплывы камня, образовывавшегося в этой гигантской горелке, чтобы позволить добраться до торчащей из земли обсадной трубы, к которой инженеры будут цеплять все остальное оборудование.
   …Другие сквозь защитный щиток и стекла противогаза, одетые в неимоверное число дымящихся одежд под верхним светоотражающим костюмом, и составлявшие устаревший защитный комплект для таких мероприятий. Они бродили небольшими группами, цепочкой всего лишь по пятнадцать минут прямо у устья как астронавты. И делали свою нелегкую работу, там, где прямо из-под земли с невиданным напором и интенсивностью рвался, рвался и пульсировал этот столб со светло-зеленой тенгизской нефтью и сероводородом, затягивая в себя всё что, было рядом.
   …Одному из них не повезло. Его подсосал фонтан и выбросил вверх, пропитав смесью углеводородов. Он сгорел заживо. Ветер… и отрицательное давление воздуха у устья скважины...
  Третьи были чуть дальше…
  Этот фонтан был виден в виде зарева далеко за линией горизонта и из космоса. Яркие пятна на Земле –  неразгаданные загадки для пришельцев из Космоса...

   …А Вы думали, что нефть бывает только чёрной? ...Да, почти всех цветов радуги и даже - белого. …Вот так всегда.


   Все лучшие силы хоть как-то связанные с ликвидацией фонтанов и с производством необходимого для этого оборудования и материалов будут брошены сюда. Подготовят всё для ликвидации его с помощью подземного ядерного взрыва. Всё что здесь делалось – делалось впервые. Такого никогда нигде не было. Настоящая война! Опыт борьбы с этим фонтаном очень сильно продвинет вперед наши знания и технологии, как и бывает после всякой войны, покажет, как много мы ещё не знаем, и будет потушен только благодаря небесплатной помощи из-за рубежа. Может быть, поэтому и была выбрана та газетная колонка….

   И это будет лишь одним из эпизодов нелегкой истории этого поселка. После многочисленных аварий, и резкого ухудшения экологии жителей поселка переселят в Город, где на окраине для них будет выстроен отдельный микрорайон.


   Но это всё будет в будущем, а сейчас это был обычный поселок в пустыне. Без зелени. Одноэтажные кривые коробочки частных домов с покосившимися редкими заборами, весьма красочное место для съёмок фильмов о бедности, убогости и выживании. Такое трудно даже представить жителю любого города. Декорации тут не нужны. В этом поселке и жил этот сторож. У него была блатная работа на данный момент, и на своей буровой он почти не показывался, пропадая дома. Убедившись по телефону, что данный субъект в поселке, машину направили к одинокой заброшенной буровой.

   Но вместо Култука сначала подъехали к другой буровой, где во всю кипела работа. Это была буровая Волгоградского управления. Механик вылез из кабины и попросил Саке скинуть какую-то железку из кузова. На вопросительные взгляды он ответил, что это натуральный обмен, всё в законе, начальство в курсе.
   Все встали в кузове. Буровая была обшита новым бурукрытием выше и лучше чем их родная. Дыр и трепыхающихся лохмотьев не было. В открытые ворота было видно, что и внутри всё было аккуратно, продуманно и особой, лишней грязи не наблюдалось. Хотя шло бурение.

   -Учись студент! Видишь, какая чистота! Волгоградцы, мать вашу! – с восхищением сказал Саке – ...Дети мои!
Все молчали. Буровая была такая же, но всё сделано по-другому. «По-уму». Везде был порядок, чистота.
- «Тёщина рука», - добавил Саке, показывая на выдвинутую в сторону дизельного сарая лестницу с захватом под полатями, - она вместо помбура внизу свечи тягает.
- МСП, что ли? – Лёнька догадался, что это мог быть механизм спуско-подъема. Хотя, никогда не видел его вживую, и даже не представлял, как он работает.
   Все сидящие в кузове разом посмотрели на Лёньку.
- Наверное! Вам ученым виднее. Эх, блин! Доживу ли я до этого. Пашешь как чёрт, …кругом одни чурки, а здесь – белые люди! Боже, что я здесь делаю?! Перейти к ним что ли? – продолжил свой монолог Саке сложив ладони и обращаясь к небу, и затем, тихо, сквозь смех, уже обращаясь только к Лёньке, - Не обольщайся, ты студент тоже чурка, хотя и говоришь по-русски! – Саке, смеясь, положил руку на Лёнькино плечо, - А на этих чурбанов посмотри! Нет, ты посмотри только! - и он указал пальцем на остальных членов бригады.
- Сам-то, бля! – буркнул недовольно бурила.
- Ну, про тебя Иван и речи нет! Ты же поселковый, ты и думаешь по-казахски и говоришь на нем лучше меня.
- Какая разница - как думаешь?
- Разница, какая? Разница?! Вы же всё с буровой к себе в посёлок утащить норовите! Любой гвоздь…!
   Их спор прервал вернувшийся механик. Он закинул в кузов другую железяку вместо унесенной, и они поехали к пустой буровой на Северном Култуке.

   На Култуке все сначала разбрелись по буровой. На мостках Лёнька нашел для себя нормальные крепкие брезентовые рукавицы. Саке слазил наверх и раздобыл почти новый страховочный пояс. Оттуда же он принес сапоги. Настоящие. Кирзовые. Размер был не его, и он отдал их Лёньке. Но Лёньке они тоже оказались малы. Все занимались мародерством. На солончаке Мертвый Култук, где стояла эта буровая Северный Култук, бурили на пять с лишним тысяч метров, но столкнулись с неразрешимыми на тот момент технологическими проблемами и постоянными авариями, которые не смогли осилить. При бурении использовался известково-битумный раствор (ИБР), вместо привычного глинистого. Всё было в диковинку. И черный смолянистый след от ИБР-а в желобе и оборудование, рассчитанное на более глубокие скважины и большие нагрузки. У себя они бурили всего лишь, до 2400.
 
- Видал, растворчик? ...На Тенгизе только такой и будут использовать! – Саке откуда-то опять всё знал наперед и смотрел в будущее.
- Тенгиз это что?
- Месторождение. О-офигенное! У-уникальное! То чем мы сейчас занимаемся, это мелочи, детские игрушки, - это семечки! Боюсь, что нас туда даже не пустят. Бестолковые мы. Дураку – стеклянный член - на неделю! Напортачим и не справимся. Отдадут волгоградцам. Как пить дать - отдадут! Эх, блин, чурки мы чурки! …Все люди- братья! А я люблю - китайцев! В том то именно и разница – «Как думаешь!», и язык здесь совсем не при чем! …Шакал - я паршивый! Всё ворую-ворую! Хотя нет! …Всё было украдено ещё раньше! До нас! Пошли «студень» дело делать!

   Все собрались за лебедкой и стали снимать ШПМ-ку – большое резиновое колесо с тормозными накладками изнутри. Сняв её и по пути, захватив кое-что ещё ценное, увезли всё к себе.


   Но на следующий день, хотя буровая вроде бы и была уже готова к бурению, Лёньку отправили на другую буровую. На цементировку. В жизни ничего более сурового у него не было. Сначала они катали обсадные трубы по мосткам, а затем его и ещё одного старика казаха отправили затаривать цемент и готовить цементный раствор.

   За мерниками стояла аккуратно сложенная стена из небольших бумажных мешков с портландцементом, по пятьдесят кг каждый. Двадцать тонн! Их задача была брать мешки по одному подносить их к воронке. Разрезать ножом покрытую цементной пылью бумагу, неприятный скрежет, возникавший при этом, вызывал мурашки по всему телу, и ссыпать всё в мощную струю воды, рвущуюся в воронке.

   К вечеру, когда они заканчивали, стены уже не было. Зато под ногами по колено, словно пух, был слой мягкого рассыпанного цемента. Легкий степной ветерок закручивал белый столб цементной пыли в месте их работы. Дед уже не мог ходить. Он только стоял у воронки с ножом, похожий на цементную статую. Лёнька  подхватывал мешок на руки и брел по этому слою, мешавшему ходьбе, от остатков дальнего последнего ряда, к воронке, качаясь из стороны в сторону. Сил уже не было никаких. Весь он от самых волос на макушке был серого цвета. И лишь там, где должны были быть глаза, и уголки рта сейчас были чёрные щели от намокшего и мокрого цемента. Чёрные влажные полоски на цементном лице. Серые цементные брови, ресницы и волосы. Цемент был даже под одеждой, в трусах, под майкой и глубже - в легких. Слюна была черной. Она выпадала из черноты рта, не смачивая и не касаясь цементных губ. Двенадцать часов сплошного цемента!

   Вечером, кое-как отмывшись холодной водой, засыпая,  Лёнька слышал рассказ Саке:
- Да-а, студент! …П***еть, - это вам не мешки ворочать! …Послали меня вот так же как-то, на «колЫм», мать их…. На Мёртвый Култук. У них там газ шел, и они постоянно утяжелялись. Добавляли в раствор утяжелитель - барит. Круглые сутки. Целый год. Представляешь! Идет циркуляция, работают насосы, и вся бригада всю вахту бросает этот барит. И больше ничего не делает. Он как цемент, только тяжелее. Мешочки небольшие по двадцать пять кг, но есть ещё меньше по размеру, но весом по шестьдесят. Так эти черти так наловчились за все то время, по два мешочка на брата цепляют, технично так на плечи, и вперед, спокойно не торопясь, как роботы. Пока я с одним двадцати пяти килограммовым…. – Саке посмотрел на Леньку. - …Студент, ты спишь, что ли уже?

   Но Лёнька уже ничего не слышал.


   Во время восьмидневного отдыха Лёнька на набережной встретил Саке и Иванова. Они были с женами. Сам их вид в чистой цивильной одежде уже был необычен для Лёньки, привыкшему к рабочему облику коллег, к их сапогам и робам. Но и кроме этого это были совсем другие люди. Модные, степенные и важные. Увидев их, Лёнька не знал даже как ему обращаться. Кроме как Саке и Вовка он не знал их отчеств. Они заметили его первыми, но поначалу не подавали виду. И лишь когда Ленька, чуть не столкнувшись, узнал их и, улыбаясь во весь рот, протянул руку, то лишь Саке, пожимая её удивленно промолвил:
- А, студент? Привет!
   Вовка же в отличие от него лишь взглянул над импортными блестящими позолоченными солнцезащитными очками, которые он чуть сдвинул пальцами вниз и, пожав руку, не сказал ни слова.
   Жены недоуменно смотрели на Лёньку, не понимая, что может быть общего у этого дешевого парня, почти шпаны, с их солидными мужьями, достигшими по советским меркам очень многого и даже заслужившими уже право поехать по турпутевке в капстраны! ...Вот как!
   Это ведь был не малый уровень! Надо сначала хорошо себя зарекомендовать, съездить в соцстрану и уж только тогда, при отсутствии залетов, прочего компромата и наличии только положительных рекомендаций….
    По предложению одной из женщин, вся компания двинулась к кинотеатру, оставив Лёньку на набережной в ступоре.

   …Это были те же самые люди из его бригады, с которыми шестнадцать дней в месяц он общался на равных, с кем спал под одной крышей и пил из одного стакана! В чьём окружении Лёнька чувствовал себя как будто в родной семье! Чьи шутки и анекдоты стали для Лёньки своими. Но сейчас они были совсем чужими! Они его бросили….


  - У тебя подруга-то есть? – спросил как-то Саке у Лёньки, стоя в люльке на полатях, наматывая на локоть канат.
   Ленька, облокотившись на перила на противоположном балконе полатей, смотрел вниз, изредка сплевывал и наблюдал, как ветер подхватывает и уносит плевок в сторону. Был ветер. Довольно сильный. Он терзал оторванные куски бурукрытия и стучал ими снаружи. Играл веревками, привязанными к буровой, и слегка раскачивал её.
- ...Была одна очень хорошая девушка. Знакомая. Я даже толком не знаю о ней ничего. Но она уехала в Прибалтику. Неожиданно для меня. В Можайск. Теперь очень жалею, что не стал с ней знаком ближе….
- Можайск? – Саке задумался, - Отдыхали мы в Прибалтике. Почти Европа. …Можайск? Не помню такого. Он где-то в другом месте. Хотя, столько одинаковых названий. Не парься! Все равно тебе в армию. Не дождётся! Сто процентов! Лишняя нервотрепка и тебе и ей. Ты вернешься другим. Она изменится. …Эх, студент, я в Германии служил в ВДВ! Форма, правда, обычная была, никаких беретов. Нельзя нам там по договору десантуру держать. Так вот. Утром на зарядку выйдешь, а немцы, ты не поверишь, с самой рани молоко к магазинчикам подвозят и оставляют ящики у входа. Без присмотра! ...Такие порядки у наших немецко-фашистских товарищей. И никто не трогает! Возьмешь пару молодых бойцов, задачу им поставишь. Они тебе ящичек этого молока и принесут. Сидишь на спортплощадке молочко из бутылочки попиваешь. Вкусное! Вокруг молодняк физо занимается. Отжимается, подтягивается, бегает, а ты балдеешь. Кайф! А бабы там, какие, бабы! Пойдем вниз! Я тебе так скажу, Германия - это страна дождей, б***ей и велосипедов…!

  Они спускались по лестницам вниз с буровой. Саке рассказывал о своей службе в армии. Лёнька думал о том, как же ему найти Викторию. Возможно ли это? Он тоже не нашел на карте такого города вблизи Балтийского моря. Все их познания о тех краях ограничивались черно-белыми фильмами, в которых мелькали остроконечные крыши с флюгерами, леса и дюны. Герои этих фильмов были немногословны. Еще все знали Балдериса игравшего в хоккей за рижское Динамо и за сборную, композитора Паулса, парфюм «Дзинтарс», микроавтобусы РАФ. Вот, пожалуй, и всё. Хотя..., Голод точно знал, и заявил об этом сходу, что Рига это столица Латвии, и то, только из-за своей радиолы «Латвия», на задней стенке которой было написано «СНХ Латв. ССР г.Рига». Как распределялись Вильнюс и Таллин, между Литвой и Эстонией, оставалось только гадать или взглянуть за подсказкой на карту. Но при этом они четко знали столицы всех среднеазиатских республик.
 ...Так далеко она уехала! За пределы известного им мира.


   Днем всю отдыхающую смену разбудили. Привезли деньги. Кассир прилетал на вертолете. Чаще всего уже выпившим. Здоровый мужик, средних лет, казах. Своей комплекцией он напоминал их начальника РИТСа. Только более высокий, поджарый, молодой и без увечий. От многочисленных таких выездов в степь его лицо было темно-коричневым от загара. Он носил белую рубашку, которая подчеркивала загар на его лице, и в тоже время от густого кофейного цвета лица сама казалась желтой. Иногда коричневый костюм. И всегда на голове его была мятая фетровая шляпа непонятного серого цвета. С большим старым коричневым толстым портфелем под мышкой, полным денег, который знали все в этих краях. Ему выделяли грузовик, без какой-либо особой охраны, и он ездил по пустыне от буровой к буровой, и по РИТСам, выдавая зарплату. По пути, набираясь ещё больше. Чем больше он становился пьяным, тем сильнее прижимал к себе двумя руками этот портфель. Но никаких ЧП с деньгами не происходило. Это была первая Лёнькина зарплата.

   ...Однажды, во время учебы, Лёнькины родители договорились, что он будет подрабатывать в школе на поливе деревьев во время летних каникул. Он исправно ходил целый месяц исполнять эту работу и поливал деревья, эти посаженные весной веточки, и редкие цветы в клумбах. На эти деньги Ленька хотел купить велосипед. Директор школы зарплату зажал и не выдал ни копейки. Не обращая внимания на договоренности. Обманул. Больше опыта трудовой деятельности по найму у Лёньки не было.

   На руки, без налогов и отчислений, в этот раз полагалось ровно триста рублей. Очень солидная сумма по тем временам! Лёнька расписался в ведомости, взял запечатанную пачку с новыми зелеными трехрублевыми купюрами и радостный пошел к себе в вагончик. Все вокруг были довольными. Царила эйфория.
- У-у-у, какая у тебя красивая пачка! Первую зарплату полагается обмыть! – заметил Саке.
   В их вагончике это была самая маленькая сумма, полученная в этот раз.
Лёнька подбросил тугую пачку в руках:
- Ага, она мне самому нравится. В чем вопрос? – Обмоем!
- Ты ее, не раскрывал что ли…? – Саке задумчиво наблюдал за полетом пачки.
- А зачем? Она же запечатана, печать кассира есть, банковская упаковка!
- Ты чего, студент! А пе-ре-счи-тать? – медленно печатая каждый слог, проговорил Саке.
   В вагончике повисла тишина... Дизелист, взбивавший подушку на втором ярусе, обернулся.
- Б***ь, и кассир уже уехал! – буркнул в другом нижнем углу бурильщик.
   Все молча смотрели на Лёньку
- Вы чего? Я не понимаю, она же в Госбанке запечатана. Банковская упаковка! – говорил уже не так уверенно Лёнька, понимая в душе, что и в этот раз с его зарплатой вышло что-то не так.
- Там можно спичкой скрутить и вытащить купюры, - заметил Генка.
- Дай! – протянул руку Саке.
   Он перегнул пачку, почти сложив её вдвое. Продольная бумажная лента отошла в сторону, она даже не была приклеена к поперечной, и купюры можно было вытащить, не прилагая особых усилий и виртуозного мастерства. Саке бросил пачку на стол со словами:
- Считай! При всех считай!
   Все молчали, пока Лёнька считал. …Но оказалось, что там ровно сто одна купюра. Никто не поверил. Ожидали другого.
- Такого быть не может, чтобы банк сам себя обманул!
- Там такие счетоводы сидят. У них руки! Скорость!
- И никогда не ошибаются!
   Лёнька считал ещё два раза, но с тем же результатом. Тогда за дело взялся Саке. Он внимательно раскладывал их в стопки по десять штук. Было ровно десять стопок, и ещё одна последняя купюра всё равно осталась в его руках.
- Ну, студент, ты - везунчик! О, счастливчик!
- Тем более - надо пропить лишнее!
- ...Кассир, - любит тебя!


   Дверь кабинета Геологии скрипнула и открылась. Из неё тихо вышел Лёнька. Лицо его было красным со следами испарины. Одет он был в строгий полушерстяной костюм, пошитый на московской фабрике «Большевичка». С галстуком. И выглядел очень солидно. Под мышкой торчали свернутые в трубку ватманы с чертежами. Он пошел по темному коридору в сторону холла освещенного падающим из окон дневным светом. Звук его шагов гулко раздавался по всему коридору. По мере приближения к холлу из-за угла стали появляться осторожные лица однокурсников. Лёнька подошел к ним и остановился. С каменным лицом.
-  Ну? – спросил его Тахир.
  Все молча вопросительно смотрели на Лёньку. Ленька поднял ладонь с растопыренной пятерней и помахал ею на уровне груди приветственным жестом партийных руководителей. Толик-боксер тут же метнулся к своим чертежам лежащим на подоконнике.
- Ну? – спросил ещё раз требовательно Тахир.
   Ленька медленно взял рулон своих чертежей и подбросил его в воздух. Не давая ему опуститься на пол, Федька, Тахир и сам Лёнька ринулись пинать его ногами. Чертежи подлетали, вылетали друг из друга. Мальчишки, давясь от смеха, стараясь громко не шуметь, остервенело, гоняли десяток чертежей по холлу. На могучей Федькиной спине треснул по шву пиджак, показывая белую подкладку. Все перестали гонять рулоны и, прикрывая ладонями рты, стали смеяться над Федькой. Тот, чертыхаясь, снял пиджак, чтобы осмотреть лопнувший шов. Один Толик «стоял на старте», торжественный, со своими чертежами готовый к защите диплома, и нервничал. Когда все успокоились, он скромно попросил:
- Помогите мне чертежи разместить на стенде!
- Пойдем Толян, я помогу! – отозвался Тахир.
   Все тут же стали желать Толику «ни пуха ни пера», а он без остановки посылал всех к черту.
   Второе что интересовало всех - это дополнительные вопросы, которые задавали на защите Леньке. Все стали расспрашивать.
   Когда Толик с Тахиром ушли, вновь наступила тишина. Лёнька шуршал, собирая по коридору свои чертежи со следами подошв. Федька, сидя на подоконнике, осматривал дыру на пиджаке. Изредка из него вырывался непроизвольный смех:
- Ну, повеселились, блин! ...Лёнька, ты в библиотеку пойдешь?
Они взяли с подоконника стопки своих учебников и побрели в библиотеку.

   В библиотеке Леньке не подписали обходной лист. Оказалось, что за ним числится учебник геологии, взятый им ещё на втором курсе. Где его искать было не понятно, но Федька тут же успокоил, сказав, что у него, вроде, есть точно такой же купленный в магазине «Наука», и предложил прямо сейчас зайти к нему домой, благо - это недалеко. И не париться!

   Был жаркий летний день. Температура была выше сорока градусов по Цельсию в тени. Так что, насчет не париться….

   Они подошли к двухэтажному выбеленному известью Федькиному дому, Лёнька сказал, что подождет здесь снаружи около подъезда. Федька, кивнув, нырнул в тень подъезда. Здесь, на Первом участке вокруг домов не было никаких насаждений, даже травы. Сложив на груди руки, Лёнька, с расстегнутым пиджаком и приспущенным галстуком, присел на поручень чистки для обуви и стал ждать. Такая чистка стояла перед каждым подъездом. Прямоугольный поручень внизу, которого прикреплена полоска металла, о которую счищают грязь с подошвы. Но это на случай дождя, сейчас голая серая земля в пустом дворе была пересохшая и твердая, местами растрескавшаяся, и сверкала от выступивших крупинок соли. Посередине двора одиноко стояла красная легковушка «Москвич 412».

   В темноте подъезда хлопнула дверь, и кто-то громко переговариваясь, застучал ногами по деревянной лестнице. Лёнька встал и заглянул в подъезд. Навстречу ему из темноты вышел Багур....
   Это был именно Багур! В руках у него были два свертка с грудными детьми. Один был перевязан, синей лентой, другой красной. Сзади его кто-то торопил и о чем-то спрашивал, но Багур увидев Леньку, опешил и встал с раскрытым ртом как истукан. Ленька, расцепив руки и опустив их вниз, стоял точно с таким же удивленным выражением лица, в костюме с расслабленным и съехавшим набок галстуком.

   За время прошедшее с их последней встречи, а это почти четыре года назад, Багур поправился и округлился. Был аккуратно пострижен с модными вьющимися бакенбардами и густыми усами, свисавшим по бокам рта вниз точно как у Мулявина – солиста популярной группы «Песняры». Словом, он был ухожен в отличие от того более раннего времени Битлов и хиппи. Но это был Багур и, учитывая обстоятельства предыдущей их встречи, они оба напряженно глядели друг другу в глаза. Пульс зашкаливал, а кадыки нервно дергались, показывая, что и их глотки так же моментально пересохли и чуть ли не растрескались, как и земля во дворе.

   Этот наглый пацан, по мнению Багура тоже сильно изменился. Возмужал, стал гораздо крепче. И уже не выглядел таким хилым и мелким.
- Ну, Багурка ты чего встал как пень! – раздался молодой женский голос из-за его спины и его, видимо подтолкнули.
   Он вышел из подъезда, Леньке пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не столкнуться с ним.
- Ты чего толкаешься? - сказал хрипло назад Багур, не сводя глаз с Лёньки.
Следом из темноты вышла брюнетка. Та самая брюнетка с ярко-синими глазами и стрижкой каре - Викина подружка! Удивлению Леньки не было предела! Разинув рот он уже смотрел на нее, не зная, что и сказать.
- О, привет! – бросила она весело и кратко ему, - Как дела?
   Багур удивился ещё больше и тоже перевел взгляд на женщину.
   Но следом за ней по лестнице прогрохотал и выскользнул на улицу Федька. Он держал в одной руке коричневый учебник и со всего размаха громко хлопал им по своей другой раскрытой богатырской ладони, на которой тот полностью умещался.
- Вот ты где! – добавлял он при каждом хлестком ударе.
   Увидев Багура, он как-то подобрался, как будто увидел директора техникума или какого-то другого уважаемого и чтимого им человека. Лицо его стало моментально серьезным, а на переносице над курносым и конопатым носом вновь появились смешные складки.
- Ну, чё, здоров Багур! – сказал Федька солидным серьёзным голосом и протянул ему свою гигантскую ладонь.
   Но Багур молча показал головой на детей, что, мол, руки у меня заняты. Он поочередно переводил взгляд на всех участников встречи.
- Понятно! – сказал Федька, - Что ж поздравляю вас! Сразу мальчик и девочка! Такая удача!  Желаю здоровья детям! ...Теперь только чтоб здоровья у родителей хватило. Работать и работать! Обо всем другом можно пока забыть!
    Брюнетка громко рассмеялась:
- Спасибо мальчики! Ой, вы такие нарядные сегодня, прямо как на свадьбу. Извините, мы спешим! – и, обращаясь к своему спутнику - Ну, Багурка, вот у тебя… вид какой-то странный, нас же ждут, давай поехали, поторапливайся! Двигайся же!
   Багур отходил от подъезда спиной вперед к красному «Москвичу», продолжая смотреть на Леньку. Наконец он взял себя в руки, показал брюнетке, что у него в ладони зажаты ключи от машины. Она взяла ключи, и пока открывала машину, он стоял с детьми в руках и смотрел на них.

- …Вот такие-то дела! Свадьба??? Да, нет уж! Скорее всего, мы только что после развода, или после похорон, да? – сказал Федька, когда машина уехала, - Отмучались! Неужели это всё?! Технарь – как он достал уже!!! Задолбал!!! Ура, - свобода!
- Эта жена его, что ли? – спросил ещё не отошедший Лёнька.
- Ага, растолстела после родов как корова!
- Да вроде не очень.
- Ну, смотря с чем сравнивать. Ты её раньше видел?
- Видел.
- А я с ней вырос. Такой персик был! Я красивее женщины в жизни не видел - я тебе точно говорю! Фигурка - точёная! Богиня просто! …Была. У неё здесь тетка живет, моя соседка.
- Так ты…, ты значит, её знал? Всё это время? –  на Лёнькином лице были разочарование и досада.
- Да, а что такого? Ты чего? Искал её что ли? Чу-уток опоздал кореш! Знаешь, как она Багура под себя подмяла! – он посмотрел на свою огромную ладонь со скрюченными пальцами – Же-лезными рукавицами! – сказал он сквозь зубы с гримасой на лице, и уже более спокойно продолжил, - Никогда бы не подумал. Что женщины с нормальными пацанами делают-то, а? Совсем ведь другой человек стал!


   Вику её подружку Федька не знал, но обещал, что через соседку постарается узнать что можно. Потрясенный этой встречей и, разом вспотевший, Ленька отказался от общественного транспорта и решил идти домой пешком. Его, в этот жаркий день шедшего в костюме по тротуару, проложенному по пустынной пыльной обочине, где не было ни одной травинки, мимо одноэтажных белых частных домов, серых деревянных ворот и глухих заборов, постоянно обгоняли переполненные и перекошенные старые маршрутные автобусы. Он столько думал, мечтал, что однажды, наконец-то, встретит эту брюнетку где-то на улицах города, на танцах, да где угодно, и узнает всё о том, где сейчас Виктория. И вот она эта встреча состоялась! И что же?  Мог ли в этой ситуации он узнать от неё, что-нибудь о Вике? Встреча получилась настолько неожиданной!

   Идя с такими раздумьями, в центре города неподалеку от единственного автомобильного моста через реку он наткнулся на Саке. Саке сидел недалеко от тротуара в тени карагача на корточках. Рядом на железном заборчике сидел незнакомый Леньке парень.
- При полном параде, студент! – сказал Саке, пожимая руку, и чуть приподнимаясь, но, не вставая полностью с корточек.
- Тимур! – вежливо представился парень, протягивая руку.
- Ну, когда опять к нам? – бросил Саке.
- Скоро!
  Поболтав с ним немного, задумчивый Лёнька пошел дальше.


   Уже после этой встречи, после получения диплома и устройства на постоянную работу, на первой же перевахтовке они вновь встретятся с Саке на промбазе - огороженном в голой степи кирпичным забором, большом участке земли с расположенными на нем цехами и группой одноэтажных построек. Вся вахта с сумками в ожидании машины сидела возле открытых ворот цеха. Снаружи капал редкий в этих местах дождь. Все обсуждали расширитель – просто космический по облику, толстый темный кусок трубы с нарезанными на нем сверкающей резьбой и лопастями, изготовленный в этом цеху и валявшийся тут же на песке.
   Саке внимательно осмотрел расширитель потрогал его бока и выдал свое заключение:
- Мейд ин промбаза!
   Очень коротко. Это была всегда негативная оценка! Она означала крайне плохое качество и ненадежность отечественного изделия. И все с этим согласились.

   Затем Саке начал травить байку о своем новом знакомом только что окончившим в Москве школу КГБ. О том, как тот «качает маятник» как герои книги «В августе 44-го», знает каратэ и главное, - свободно говорит на нескольких иностранных языках. В своем рассказе Саке, видимо, хотел подчеркнуть последний факт, то, что человек знает несколько трудных языков, в том числе один из них экзотический, восточный, для чего надо иметь большие, просто невероятные, по его мнению, способности. Но у слушателей создастся образ некоего супермена, стреляющего не целясь без промаха и убивающего ребром ладони! А Лёнька сразу вспомнит этого Тимура, совершенно уверенный, что речь идет именно о нем. Надо же! - Обладающий столькими познаниями, со слов Саке, этот выдающийся, неординарный человек внешне при встрече совсем не показался Лёньке таким интересным! Ничем не поразил. И был совершенно неприметен и скромен. Может так и должно быть, и это отпечаток профессии? Или признак любой большой личности?
   Улучив момент, Ленька спросил, не о том ли Тимуре шла речь. Но речь, оказывается, шла о совершенно другом человеке!

   …Он ошибался только в этом, но не в главном. Через четверть века Тимур действительно станет известным и знаменитым человеком даже за пределами бывшей страны Советов. Он станет кинорежиссером. Но когда это ещё будет? А кем был он тогда? Кем? Тогда, для Лёньки, он был одним из тысячи знакомых ...самого Саке!
   …Вспомнит ли Тимур сейчас Саке? Да, наверное, вспомнит! Это ж был Саке!

    

    По степи тащили буровую. Вереница из двух десятков гусеничных тракторов запряженных гуськом, надрываясь двигателями, как при танковой атаке, с рёвом тянула эту сорокаметровую башню, стоящую на санном основании. Изредка скрываясь из виду в небольших низинах, и тогда над степью, на фоне голубого безоблачного неба, была видна лишь едва ползущая верхушка вышки, с трепещущимся на ней выцветшим от солнца флагом спортивного общества «Динамо», дым от выхлопов и слышен был гул. Затем эта ревущая вереница вновь выползала на поверхность. Вокруг буровой и тракторов шли рабочие, которые сопровождали эту процессию, следя за тросами, креплениями и стараясь не упустить мелочей.

   Это был последний Лёнькин заезд на буровую перед армией и один из последних дней в том заезде. Бригада, в которую Ленька попал после окончания техникума, работала по шестнадцать дней и столько же отдыхала, т.е. по схеме «шестнадцать через шестнадцать».

   Когда буровую притащили на место, Славка – первый помбур и один из главных авторитетов этой бригады сказал Лёньке, что завтра он, Лёнька, пойдёт на охоту. Никаких подробностей он при этом не сообщил, несмотря на все Ленькины просьбы.

   Славка был, как сейчас говорят харизматичной фигурой. В каждой бригаде была своя заметная личность и свой лидер. Крепкий физически - без этого на буровой трудно быть первым, Славка внешне лицом и прической был очень похож на английского певца Рода Стюарта. Если судить по тем немногим снимкам, которые были доступны меломанам советской эпохи – он был его двойником. С одним лишь отличием, а может и без него, так как все снимки в то время были черно-белые, - Славка имел темно-красный цвет кожи. При первом знакомстве Лёнька решил, что этот чувак крепко поддает или у него проблемы с давлением. К тому же манера разговора у него была необычная. Говорил он неритмично с неоправданно длинными паузами там, где их не должно быть вообще, но всегда по теме и с толком. От этого даже юмор у него был своеобразным. Если на отдыхе в вагончике он находил интересное место в газете и просто зачитывал его вслух, то этой своей аритмией он невольно приковывал внимание всех присутствующих.
   Славка рассказал Лёньке, что цвет кожи у него такой с самого детства и медицина ничем это объяснить не может. Как бы то ни было, он всегда выделялся, и почти все кто не знали его, поначалу думали, так же как и Лёнька. Понимая реакцию людей, Славка в свою очередь использовал это, прикидываясь в нужный момент, что он и сейчас вроде как под мухой и не вполне адекватен.


   …Во время перевахтовки Лёнька, встретив в аэропорту бригаду, в которой работал раньше на практике, с гордостью сообщил, что работает теперь в Славкиной бригаде. Пока он рассказывал им о каком-то интересном случае на буровой, Саке сморщив лоб, долго и мучительно думал, - О ком могла идти речь? Это мучение изображено было у него на лице. Неужели у них в Управлении есть такой «кадр», о котором он Саке, который знает всех вокруг, не знает! К тому же тоже из своих! - Из помбуров!
   Но в какой-то миг лицо Саке вдруг разом озарилось. Догадавшись о ком, идет речь, он хлопнул себя по лбу ладонью:
- «Красномордый», что ли?
   Ленька смутился, поняв, о чем он говорит, и тактично ответил:
- Ну, да. …Цвет лица у него такой – необычный, красноватый.
- Ну, так бы и сказал, что – «красномордый»! – и, обращаясь ко всем своим коллегам, - А то я чуть голову не сломал! Славка, да Славка! Славка да Славка! Какой такой Славка? – и тут же после небольшой паузы Саке скептически добавил, - Успокойся! ...Ты б видел его баб! Я бы с ними рядом даже в туалете не сел бы!
   Надо сказать, что главной Славкиной темой всегда были женщины. Особенно во время заезда, в степи, на буровой. Он говорил о них непрерывно, бесконечно, с утра до вечера, казался половым гигантом и если не перепробовал их всех на свете, то явно к этому стремился. Этой репликой Саке, как бы, подтвердил то, что они думают об одном и том же человеке….
 


   На следующий день после перемещения буровой, утром после завтрака. Одетые в рабочую форму, еще толком не проснувшиеся, сонные, бредущие и делающие все на автомате, проработавшие здесь в пустыне уже две недели, с двухнедельной щетиной на лицах люди, выходя из темного коридора РИТСа на улицу, замирали возле выхода, подняв глаза к небу и раскрыв рты....

   Высоко в воздухе на высоте более двухсот метров замерло гигантское Нечто. Там висело два «баллона». Две параллельных «колбасы» или «валика» из светло-коричневой ткани с тупыми концами, наполненные газом.…. Определить это другим словом - сложно. Это было не НЛО и не пришельцы. Так думалось с первого раза. Вполне понятное творение землян. Два цилиндра диаметром около двадцати метров и длиной больше пары сотен. Просто циклопические по размерам создания. От концов одного к другому по воздуху тянулись длинные провисшие от своего веса пеньковые канаты. Они удерживали их взаиморасположение. Было непонятно только, почему их не сносило ветром. Сооружение замерло и не двигалось в одном месте. Оно висело там, и было заметно, как иногда там, на высоте, порывы ветра мнут его матерчатые бока.

- ...Военные балуются, – наконец предположил кто-то, - прикрывают от космоса свои задницы.
   Буровики являющиеся технарями искали рациональное объяснение всему, что они видят.
- Давай на работу поехали, чего рты разинули!

   Держа в руках каски, и продолжая оглядываться, все залезли на машину. Она тронулась и поехала, а люди продолжали со страхом разглядывать почти не уменьшавшиеся по мере удаления парящие объекты связанные длинными веревками.


   После приезда вахты из РИТСа на буровую, получив указания, бригада разбрелась по участку степи занятому перетащенной на новое место буровой, различными её блоками и разбросанным оборудованием. Лёнька оказался рядом со Славкой.
- Слушай сюда! – сказал тот ему, - Идешь… на охоту! Вон туда! – он показал рукой направление, - Где-то… полчаса. Там… будут старые …амбары. Ищи в них …уток. Камушек… швырнешь в амбар. Они себя …обнаружат. Не важно чистые… они или в нефти. Мертвых не брать, только …живых! Набери, чтобы …на обед на всех хватило. Давай! В темпе!
   Славка с засученными рукавами на рубашке, взяв кувалду и ключ, стал откручивать трос от салазок с установленной на ней емкостью. Лёнька снял свою оранжевую каску, почесал затылок, постоял, подумав о том, что это всё же намного интереснее, чем крутить гайки, и пошел в указанную сторону, туда, где на горизонте лениво полыхал факел.


   Он долго шел вверх-вниз по песчаным пригоркам мимо шаров перекати поля, спугивая зазевавшихся ящериц, остановившись лишь пару раз. Первый раз возле обломка, судя по всему части ракеты, свалившейся давным-давно с неба и второй раз возле обнажившегося под серым барханом, выветренного белого скелета лошади. Наконец перед ним появился амбар. Не очень глубокая, но очень большая как стадион яма. К нему примыкал следующий и за ним на черном обугленном и замазученом пятаке стоял сам факел - из черной трубы вырывалось огромное, но вялое пламя похожее на трепещущееся знамя.
   Амбар был вперемежку заполнен водой, глинистым раствором и нефтепродуктами. Словно острова на его поверхности были раскиданы части оборудования и кучи с играющими на ветру обрывками бумажных и синтетических мешков от химреагентов. Лёнька обошел его по краю, но это рукотворное озеро было безжизненным. Только дующий ветер, доносящий шуршание мешков, и бурканье факела. Время здесь остановилось.

   Стояла осень. Для этих засушливых мест замечательное время года. Не холодно, нет дождей или снега, но и уже нет палящего солнца.

   Ленька вспомнил о камушке.... Камней вокруг не было, были только засохшие куски раствора и комки из серого песка с мелкими белыми частицами битой ракушки. Когда-то здесь было море. Встречались даже целые витые выцветшие раковины от моллюсков. Лёнька взял ссохшийся ком земли, и, размахнувшись, кинул его в тишине далеко к центру амбара. И тут же вслед за дальним всплеском, который на миг заглушил все остальные звуки и нарушил царивший вокруг покой, ему ответило слабое движение покрытого нефтью крыла птицы принятого по началу за сгусток мусора в амбаре. Она была слишком далеко от берега. Не достать! Спускаться в амбар было рисково, это всё равно, что добровольно идти в незнакомую болотистую топь.

   Лёнька пошел по второму кругу, бросая комки в каждый пригорок в амбаре и, наконец, нашел первую птицу, которую смог достать металлическим прутом. Утка открывала рот и пыталась шевелить крыльями и лапками, испачканными нефтью, но она была обречена. Собрав, таким образом, четырех уток, обваляв их в песке и убрав с них нефть, Лёнька приблизился к факелу. Посмотрел на его пламя, послушал урчание, взглянул на еле заметные «колбаски» всё ещё висевшие в стороне РИТСа на горизонте и пошел обратно к своей вышке, которая возвышалась впереди на голубом фоне неба и по размерам, была не больше спичечного коробка. Бродил он почти два часа, но вернулся не пустым, и это главное.

   Славка молча принял добычу, достал из кармана складной нож и стал чистить и потрошить птицу. Затем её отдали неунывающему мотористу Максуту только недавно вернувшемуся из армии и дежурившему сегодня по кухне. Когда обед был готов, моторист залез на вагончик кухни и стал бить трубой по куску подвешенного на веревке двутавра и неистово кричать:
- Обед, обед, обед!


   Внутри вагончика стоял длинный деревянный стол, торцом он примыкал к глухой стене. По бокам вдоль обшитых грязным потертым пластиком стен вагончика стояли почерневшие грубые деревянные лавки. Вымыв руки, все протиснулись на эти лавки и торжественно расселись за столом, на котором стояли лишь стаканы и железные кружки. Вечно улыбающийся белозубый Максут что-то колдовал за столиком в начале вагончика, на котором стояла маленькая электрическая плитка с дымящейся кастрюлей, чайник, стопка тарелок и чистое оцинкованное ведро для воды. Он обещал всем, что сегодня будет как в ресторане! Все сидя за столом с ожиданием смотрели на него. Первым не выдержал Славка, взяв самую большую алюминиевую кружку, и размахнувшись со всего плеча, с криком:
- Официант, жрать давай! – он влепил ею по столу.
   И тут же откуда-то из-под стола на его поверхность выбежала огромная темная фаланга размером с крупное яблоко. Она была вся покрыта ворсинками, сверкавшими и переливающимися в свете электрической лампочки, - такая живая, подвижная и прекрасная. Её смертоносные челюсти и усики нервно дергались. Народ сидящий вокруг стола и прижатый к нему стеной и лавкой замер. Повар застыл с половником у рта, снимая пробу. У него была самая удачная позиция для отступления, и он её использовал. Бросив всё на пол, с криком он выбежал наружу.

   Вслед за ним выскакивая по одному из-за стола и отстраняясь от гигантского, страшного, но красивого паука, сбежали и все остальные. Славка же выскочив вместе со всеми, взял свои рабочие рукавицы лежавшие на песке у входа, спокойно вернулся обратно в вагончик и вскоре появился, держа в рукавице мертвую фалангу.
- Славка, глянь под столом и под лавками – ...нет ли там еще, какого подарка!

   Возбужденные таким началом вскоре все восемь человек вновь сидели за столом. На столе стояли бутылки с вином. Моторист раскладывал по тарелкам шулюм. Откуда-то взялся кассетный магнитофон «Электроника». Включенный на полную мощность он, как мог, надрываясь, выдавал самую модную на тот момент западную музыку, списанную из самых доступных тогда мест. Этими «местами» могли быть телепрограмма «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» из Москвы, подрывные радиостанции «Немецкая волна» из Кёльна, «Голос Америки» из В`ашингтона, «Радио Свобода» из Мюнхена и самая обычная радиостанция по вечерам стабильно, качественно вещавшая не по-русски на средних волнах - “Radio Monte-Carlo”. Настоящее! Судя по мелькающим фразам, из Монако.
   ...Хотя, можно было купить их и в студиях звукозаписи, на базаре или в «Торговом центре», где качество было лучше, но записи более старые.


- Пошли кататься! – Крикнул после обеда моторист.
   И они со Славкой побежали к гусеничным тракторам, которые стояли неподалеку плотной группой. Была суббота. Трактористы уже уехали вместе с начальством. После долгой возни, наконец, был запущен первый трактор. На него посадили Лёньку, показав как надо поворачивать агрегат, дергая рычагами фрикционов.

   Не успел он отъехать, как Славка с Максутом уже ковырялись в другом аппарате. В этот раз за рычаги посадили старика-электрика, который уверял что с трактором он знаком давно, и даже вспоминал, что когда они поднимали целину, то однажды ездили за семьдесят километров на тракторе за выпивкой.
- Да ладно бы мы ехали по настоящему пить! Так ведь только, чтоб опохмелиться! Сто грамм и назад! Семьдесят километров!

   Наступил момент, когда все были на железных конях, а Славка с мотористом продолжали наперегонки заводить оставшиеся трактора и отпускать их. Заведенные машины самостоятельно ползли как букашки в степь, разбредаясь по округе, натыкаясь, друг на друга, и опасно накреняясь на буграх. Вечерело. Мягкая осень в степи. Тарахтят в полной зависимости от своей судьбы далекие одинокие трактора. А над вагончиком неслось из магнитофона:
I am sailing, I am sailing,
home again 'cross the sea.
I am sailing, stormy waters,
to be near you, to be free.

  Это пел как раз Род Стюарт, но никто на буровой этого не знал, как и не знали того, о чем он поёт и как это может быть связано с ними.



  Лёнька спал. Сквозь сон он услышал, как в подъезде кто-то поднялся по лестнице и подошел к двери его квартиры. Дверь была не заперта и приоткрыта. Лёнька тут же открыл глаза, поднялся и сидя на диване, стал ждать.

  Это был один из многих «бзиков» развитых им за школьные годы. Он считал, что это очень пригодится в жизни. Домашние задания он делал всегда «вслепую», не глядя в тетрадь, на то, что пишет. Лишь читая текст в учебнике, и смотря в это время телевизор. Строчки гуляли. Но только по началу. Учитель русского языка думала, что у парня проблемы с координацией или что-то ещё в этом роде.
   Ладонью он мог определять некоторые цвета. Это тоже было не трудно. Если взять белый чистый лист бумаги и листок черного цвета и с закрытыми глазами поводить прямо над ними ладонью, то ощущения ладони над чистым листом и над черным будут разными. Примерно так же можно различать и другие цвета.

   Это не было каким-то даром. Однажды Асёк дал ему почитать старую библиотечную брошюру «Передача мысли на расстояние». Книга так и осталась у Лёньки. Асёк забыл о ней. Некоторые вещи из этой книги Ленька пытался применять на практике.

   Ещё одним из таких навыков был чуткий сон. После занятий в школе и техникуме, перед тем как идти на тренировку или по другим делам он ложился спать. На пятнадцать минут или чуть больше. Но, всегда четко задавая себе отрезок времени, через который должен проснуться.  Как Штирлиц. И при этом всегда приоткрывал дверь. Считая, что надо контролировать происходящее вокруг него во время сна.

   …Весьма сомнительный навык! Вероятно, гораздо полезнее было бы уметь засыпать, не смотря на шум и движение вокруг.


   Дверь тихо открывалась. Ленька подошел. За дверью был знакомый. Серега, с которым они учились в параллельных группах в техникуме и в ДОСААФе, к тому же живущий неподалеку в Жилгородке.
- Ты чего это? – спросил Сергей поздоровавшись.
- Да, так! Заснул чуток, - ответил Ленька, потирая лицо двумя ладонями и зевая.
- А дверь, почему открыта?
- Говори, чего пришел?
- Вот, - Серега протянул листок серой бумаги с напечатанным типографским текстом и вписанной шариковой ручкой фамилией.

   Это была повестка. В ней говорилось, что уже завтра вместе с вещами он должен быть на призывном пункте.
- Я тоже! - продолжил Сергей, - У меня там знакомый, майор. Сказал, завтра и отправят. В Германию. Всего двенадцать человек. Водители. Команда 280. Недобор был, вот дополнительная отправка. Ну, я пойду, надо ещё проводы организовать, хоть какие.
- Блин, я же был у них после вахты! А как же на работе? Может ошибка?
   Серега пожал плечами:
- Без нас разрулят! Справки родичам дадут.
Они попрощались. На часах было половина пятого.


  Лёнька пошел к Дому Культуры к тому самому телефону. Фонтан перед клубом не работал. Был конец октября. Весь парк был усыпан ворохом желтых листьев. Все сверстники и те, кто учились с ним в техникуме, уже были в армии. Голода неожиданно признали годным, несмотря на все отсрочки предыдущих лет и забрали в самом начале сентября, с самым первым призывом. Он служил уже второй месяц.

   Когда к Лёньке пришла первая повестка, то он был на буровой. В военкомате ему сказали ждать следующей, и расстроили, сказав, что весь тот призыв, почти сто восемьдесят человек, отправлен в Германию. Вот и дождался!

   Тлек побывавший на 45-ти дневной стажировке в Каспийской флотилии вернулся оттуда загоревшим и обветренным.
- Сходил в армию! – так он это называл.
   Он смотрел на Лёньку широко раскрытыми глазами, как на человека, которому предстоят какие-то немыслимые испытания, и без остановки повторял:
- Нет, я тебе не завидую...! Нет, я тебе не завидую...!
   Чего именно незавидного он там увидел Лёнька так и не понял. Смутные рассказы о том, как их гоняли по кубрикам, не казались страшными, невыносимыми и по сравнению с уголовными байками о зоне их товарищей по рыбалке, скорее казались детским озорством.
   Сейчас Тлек был где-то на Дальнем Востоке. «Ходил на пароходе». Ловил рыбу на траулерах. Посещал «загранку». В общем, стал профессиональным рыбаком, и их пути с Лёнькой больше никогда не пересекались.


   Вообще-то от службы в армии тогда не старались отлынивать. На человека не служившего смотрели как на калеку. Главное чтобы не в стройбат и не во Внутренние Войска охранять зэков. К тому же можно вырваться из глубинки. Ну а если уж Германия, заграница, о которой столько рассказывал Саке! В ожидании повестки Лёнька, Асек и Тахир постриглись наголо, хотя Аську с его зрением призыв не грозил, и сфотографировались в местном фотоателье на память.


   Помощи от Федьки в поиске Виктории Ленька так и не дождался. Его соседка уехала на все лето куда-то на дачу, за город, а потом и вовсе в Москву
   Была тоскливая пора. Дождей ещё не было. Сухо и тепло. Последние желтые, красные, разноцветные листья кружили сверху на голову. Лёнька шел по своему Жилгородку, мимо белых гипсовых стен на которых качались тени от почти голых с редкими листьями веток деревьев и прощался с ним. ...Его не покидало ощущение, что – навсегда!
   Жилгородок теперь будет принадлежать другим. Здесь будут происходить другие истории. С другими людьми. И уже они будут считать его своим. Самое время уходить. Вовремя.

   …Да и, честно говоря, не был никогда Жилгородок только его вотчиной. Здесь было много других ярких личностей, интересных судеб и легенд. Людей, чья жизнь началась здесь, в Жилгородке и здесь же и закончилась, и тех, кого по праву можно назвать жителем планеты Земля, космополитами. Но все они гордо называли себя жилгородскими, когда речь заходила об этом городе. Они все любили Жилгородок.

   …В новом же времени Жилгородок в том виде, каким он был изначально, вообще практически уничтожат, а город переименуют. Нашим братским народам, которые познают национализм, удачно поспеют к развалу СССР и впервые почувствуют независимость, вдруг станет принципиально неловко. За то, что на их территории окажутся города основанные русскими ещё в середине прошлого тысячелетия, в то время когда Российская империя стремительно расширялась, и до сих пор носившие русские названия. Они начнут придумывать новые названия для старых городов, красиво звучащие на их родном языке….

   Но сначала будет агония Жилгородка. За архитектурно-строительное решение первостроевцев и их последователей заводской район - Жилгородок - получит статус исторического памятника республиканского значения и будет занесен в Красную книгу. Но это его не спасет. Он попадет в руки местных, самобытных «реставраторов», которые своим упорным творческим трудом изменят многие объекты до неузнаваемости. А затем….
   Парк и теплицу, это воплощенное в жизнь вечное стремление людей создать подобие садов Семирамиды выращенных в пустыне и окружить себя зеленью, вырубят, застроив нелепыми коттеджами нуворишей. Разрушат весь комплекс, покалечат фонтан - сделают ему «обрезание», оставив от него лишь скульптурную композицию и посадив её в маленькую узкую прямоугольную ванну, и замахнутся на самое главное здание, его жемчужину и центр всей жизни - Дом Культуры.

   Предсказание деда Афанасия сбудется до мелочей. За клубом построят мост и по центральной, некогда тихой пешеходной улице, в двух метрах от оставшихся легких белых гипсовых домов, прямо под их деревянными балконами, разрушая их вибрацией и сводя по ночам с ума их жителей, в несколько полос, устремится поток машин. Днем и ночью. Дальнобойщики, автобусы, тракторы и все что имеет колеса, гусеницы, может передвигаться, громыхать и чадить….

   …И вот когда из этого тихого уголка сделают проезжую часть. Навылет! Придет черед Арки. Этого символа и лица Жилгородка. Её сломают и бросят здесь же на остановке. И старые местные жители будут подходить и прощаться с лежащей Аркой, а через неё со всеми, кто хоть раз проходил под её сенью, и со всем тем временем тишины и покоя, что подарила она и разделила с ними. Будут просить прощения за то, что не уберегли. Дотрагиваться до нее напоследок, пытаясь сохранить в себе частицу всего того хорошего, что накопила она за эти годы, память о лучших годах Жилгородка и о его создателях.


   Самого деда и всё то поколение по праву можно назвать счастливчиками. Они победили в Великой войне. В голой степи построили прекрасный город-сад. И ушли из жизни до того, как в полном соответствии с учением Маркса и Энгельса новые хозяева жизни вступят в период грабительского накопления первичного капитала, а всё, что строили предыдущие поколения, станет ненужным, неважным и даже чуждым, мешающим новой жизни.


   Вряд ли можно было ожидать от новых властей чего-либо другого. Зачем им поддерживать и восстанавливать архитектурный памятник чужой культуры и другого строя, целый район, когда вокруг в рыночных условиях на нефтедолларах  как грибы вырастут сверкающие современные здания, без их затрат, почти как в Эмиратах. Принося им только сверхприбыль. Да и при всем желании они бы не смогли этого сделать в силу отсутствия необходимых знаний, компетенции и специалистов. Реставрировать всегда тяжелее и дороже чем строить новое, предварительно расчистив место.
   Вот такой, чисто талибский подход…. Хотя о зелени могли бы и побеспокоиться. Может, ещё не созрели? Дети степей!

   ...Или – нет! Это наш вариант «Вишневого сада»....



   Но это будет уже без Лёньки, которого сейчас ждала армия.

   Лёнька позвонил Аську. Единственному человеку из группы, кто не пошел учиться дальше в институт, и у кого была железная отмаска от срочной службы в армии. «Белый билет» - как говорил сам Асёк. Его линзы на очках.
   Лёнька рассказал ему всё и сказал быть вечером у него дома, а сам поехал в военкомат.


   Дежурный по военкомату посмотрев его повестку и сверившись с бумагами, сказал, что никакой ошибки тут нет. Посоветовал готовить жалояк, что на казахском означает проводы. И накрывать дастархан, что в переводе не нуждается, и было известно всем в Советском Союзе. Это стол с яствами. О том, куда отправят, не сказал. Намекнув, что это военная тайна.



   Асёк занимал полностью одну сторону стола. Народу было немного. Родители и пара Лёнькиных родственников – это все кого успели собрать в авральном порядке.
   К тому времени Асёк стал совсем другим. Его как будто спустили с тормозов. Не тот «маменькин сынок», который был с Лёнькой на сельхозработах на первом курсе. У Аська не было отца, и всё самое плохое он наивно впитал от друзей по техникуму и от коллег по буровой. Не фильтруя. Принимая юношеские ошибки и заблуждения за чистую монету.
   Теперь он был очень уверенным в себе человеком. Он понял, что при правильной подаче его облик может внушать страх и, добавив слегка агрессии и не особенно рискуя можно всегда получать своё.

   Сейчас за столом своим огромным объёмом, своим смехом Асёк создавал ощущение буйного веселья и гуляния пары десятков человек. Он пил и не пьянел, только расходился ещё больше. Водка исчезала в его организме литрами и словно испарялась без следа, не отражаясь на его сознании и только увеличивая его активность. Тарелка перед ним стремительно опустошалась и наполнялась вновь. Он очень много курил, отчасти надеясь на то, что это поможет ему похудеть. И он всегда был в центре всех разговоров. Вряд ли когда ещё в этом доме было столь шумное застолье.

   В  полночь пьяный Лёнька пошел провожать почти трезвого Аська. Возле остановки им сделала замечание пожилая женщина:
- Как Вам не стыдно! Такие молодые и так напились!
Аська это задело за живое.
- Извините, мать! А если завтра война? Кто будет защищать нас всех? Кто? Примут ли во внимание нашу молодость? Скажут ли, - повремените с шинелями? Не лезьте под пули и штыки! Зачем нужна ваша молодая алая кровь на гусеницах вражеских танков! Будем ли мы слишком молоды для этого? Отправят ли по домам только из-за того, что у нас молоко на губах не обсохло? Почему идти убивать людей и быть самому убитым не рано, а выпить рюмку другую на проводах друга - ещё не дорос...?

   Эмоциональная грамотная речь начитанного и большого Аська впечатлила женщину. Она остановилась, растрогалась, и стала его успокаивать:
- Ой, сынок только не надо войны! Не надо!
   И они ещё стояли и беседовали с ней на остановке. Затем провожали её до дома, здесь же в Жилгородке, и слушали её последние напутствия.



   ...Лёнька закрыл за собой дверь на шпингалет. Держась рукой за трубу, встал ногами на край унитаза. Осторожно снял с чугунного бачка крышку и положил её на подоконник зарешеченного окошка, расположенного высоко, почти под потолком, на уровне бачка. По поверхности воды плавали этикетки от бутылок. Сами бутылки чистые и блестящие, как мытые баклажаны, лежали на дне под водой. Засучив рукав, он одну за другой выудил эти тёмные гладкие бутылки и поставил на побеленный подоконник. Положил на место крышку. Затем, промокнув бутылки старыми газетами, лежащими здесь же на подоконнике, спустился вниз и, засунув по очереди их себе за пояс брюк, потоптался на месте, проверив, как они держаться. После этого слил воду и вышел в сумрачный коридор облвоенкомата.

   Вся их команда из двенадцати человек, если считать вместе с ним, уже два часа сидела в одном большом помещении в конце этого коридора и ждала отправки. Всё спиртное было давно выпито, и когда Лёнька сказал, что принесет ещё – никто не поверил.

   Посередине этого коридора был выход на улицу. Там, возле загородки стоял стол, за которым сидел дежурный офицер. Подойдя, к этому месту Лёнька ещё раз посмотрел на себя, поправил пиджак и, стараясь вести себя как можно непринужденнее, так как в результате получается только у выпивших людей старающихся не показывать это окружающим, но на самом деле становясь заметными всем вокруг, именно из-за этой своей неестественности, не спеша с отрешенным лицом, грациозно пошел мимо.
   Лёнька шел, контролируя каждое свое движение, но с каждым шагом лейтенант поворачивался в его сторону. И более того, кто-то за барьером тоже неотрывно следил за ним привлеченный его появлением. Когда Лёнька уже почти прошел опасную зону офицер окликнул его. Лёнька остановился, не понимая причин своего провала. Придерживая полы пиджака, он обернулся к улыбающемуся лейтенанту. И увидел за стойкой Викторию….


   Она стала ещё красивее. Длинные рыжеватые волосы. Голубые с зеленью глаза.
- Здравствуй, Лёня!
- Здравствуй! Я сейчас! – сказал разом протрезвевший Лёнька и побежал, вытаскивая на ходу из-за пояса бутылки к своей команде.
- Откуда! – орали в помещении возбужденные пьяные с кривыми лицами призывники.
- Это я раньше пронес, потом объясню, берите же скорей! – Лёнька отдал им всё и так же бегом вернулся.

   Выйдя без спроса за загородку, подставляя ладони под Викины локти, без лишних слов, которых в этот момент  у него вообще не было ни одного, он смело поцеловал её мягкие губы, оставляя на них запах алкоголя, и сказал:
- Здравствуй! Как же долго я тебя ждал!
- Ну, почему же? Почему ты не писал? Голод передал тебе моё письмо? Ты читал его?
- Я? Я его каждый день читаю! Я уже знаю наизусть каждую его строчку, каждый зигзаг. – С этими словами Ленька, осторожно достал из внутреннего кармана сложенный полиэтиленовый мешочек, в котором лежало склеенное папиросной бумагой из обрывков стираное письмо, и, развернув, показал его.
- Что это? – не могла понять Вика, по её щекам уже потекли слёзы.
- Твоё письмо. Я люблю тебя! - Лёнька стал ловить текущие по лицу слезинки поцелуями.

   Лейтенант встал со своего места и, сглотнув, сказал:
- …Так! Не могу видеть и слышать подобные вещи! Без меня, пожалуйста! Дверь никому не открывать. Пойду, покурю.
   Скрипя сапогами, он ушел по коридору внутрь здания.
- Его мать Голода постирала.
- О, Боже! Так ты его даже не прочёл? А я, как дура, каждый день на почту ходила, ждала от тебя ответа.
- Почему, как дура? Я знаю все, что ты мне написала, и ответил на каждое твое слово. Сердцем. Просто связь с вашей Прибалтикой не всегда устойчивая! Но это ничего! Ты всё повторишь. Все слова. Ничего не потеряется. И я повторю. Ведь мы же нашли друг друга? Как ты думаешь...?

   В это время раздался резкий непрерывный звонок в дверь. Топая сапогами, по коридору прибежал обратно дежурный и впустил внутрь майора. Майор, не слушая доклада, сказал, что автобус прибыл, и сейчас повезём.
- А это что за посторонние? -  он возмущенно смотрел на Вику с Лёнькой.
- Это не посторонние, товарищ полковник, это жена моя! – выступил вперед улыбающийся и счастливый Лёнька.
- Да, это законные супруги! – подтвердил лейтенант, - Попрощаться не успели. Девушка из командировки только вернулась.
   Майор посмотрел оценивающе на Лёньку, на Викины слезы, которые она вытирала платочком:
- ...Надо бы Вам уже в званиях разбираться товарищ призывник! Э-эх, молодёжь! Даю вам десять минут. Больше не могу, честно! Нас в аэропорту ждут. - Последние слова майор сказал, как бы извиняясь и оправдываясь.
   Офицеры ушли внутрь здания.

- Я сказала дежурному, что я твоя жена. Вернулась с командировки, а тебя призвали. …Лёнь, мне без тебя так плохо! Я только о тебе и думаю. Вроде бы мы совсем чужие и нас совсем ничего не связывает, но я не могу! Я люблю тебя!
- Как так не связывает? А письмо?

   Десять минут пролетели, как будто их и не было. Что можно успеть сказать за этот миг в такой ситуации? Разве бывает вообще такая любовь? …А какая она должна быть - любовь?

   Офицеры стали ходить по коридору. Затем на выход мимо них, с удивлением поглядывая, потянулись призывники. Последним с Лёнькиными вещами шел Серега.
- Ну, молодые люди нам надо ехать! – майор показал ладонью в сторону автобуса.



   Рыдающая Вика стояла на пустынной асфальтированной площади перед облвоенкоматом. Автобус ЛАЗ с призывниками стал разворачиваться. Из автобусной форточки высунулся Лёнька и стал кричать ей:
- Буду писать, Можайск, Главпочтамт, до востребования!
   Вика с удивлением смотрела на него и лишь, после того как он повторил это два раза, глотая слёзы, ничего не видя перед собою, она закричала:
- О, Боже! Какой Можайск? Мажейкяй! В Мажейкяй мы уехали! Это Литва! Не надо! Лёня, я родителям твоим оставлю точный адрес! Я буду ждать тебя!
   Когда она снова смогла хоть что-то увидеть – автобуса уже не было.



   На самолёте их отправили в Алма-Ату. Это почти другой край страны. Так они попали на пересыльный пункт «совхоз Илийский». Удивляла природа. Впервые Лёнька видел землю полностью укрытую темной зеленой чистой травой без проплешин.
   Они лежали на ней словно на ковре и дремали в ожидании своей очереди в столовую. Жаркое солнце не выжигало всё вокруг как у них дома, а словно ласкало и убаюкивало. Асфальтовую площадку перед входом в столовую отделяла от них густая живая изгородь из кустарника. Вдруг на эту площадку из нескольких дверей, словно тараканы стали выбегать одинаковые тёмные люди в серых одинаковых шинелях. Они быстро заводнили её. Кто-то продрался сквозь кусты к ним.
- Ребята у вас платочков чистых нет? – спрашивали они у отдыхающих и непонимающих, что происходит, призывников, развалившихся здесь пока ещё в гражданской вольной одежде, и совсем не знавших службу.
- А что случилось?
- Да, у нас построение сейчас. Мужики помогите!
- Кто вы такие вообще?
- Артиллеристы. В учебке здесь на полгода. С утра до вечера на полигоне. А потом в Афган отправят. – Загорелый парень в шинели показывал в сторону высокой серой горы, за столовой, возвышающейся над всеми окрестностями.
   До горы было десяток километров, там и располагался полигон.

   Лёнька отдал свой платочек и обратил внимание на руки бойцов, которые все были в цыпках, ссадинах и царапинах, на их одинаково загорелые лица. С расстояния десятка метров они казались похожими все на одно лицо - азиатами. Но самое главное, это то, что их готовили для Афгана, про который в народе ходили страшные слухи, рассказывающие о цинковых гробах с окошечком, возвращающиеся оттуда. И этим слухам верилось больше чем газетам, в которых писали о строительстве школ, больниц и посадке деревьев нашими солдатами в Афганистане.
   …Вот, из этих ребят кто-то уже не вернётся домой живым. И они прекрасно знают об этом. Осталось только дождаться жребия. Сидя под совсем не палящим солнышком на таком приятном травяном ковре, призывники с подавленным чувством, молча смотрели на построение своих сверстников, которым выпала такая судьба и на то, как длинная бесконечная колонна, пыля по дороге, направилась в сторону горы.

   К ним подошел младший сержант. Он оказался земляком.
- Зёма! – все радостно здоровались и обнимались с ним.
   Встретить за тысячи километров от дома человека из своего не очень большого города – это всё равно, что встретить близкого родственника. Он расспрашивал как дела дома, идет ли рыба, какие новости.
- Мужики, а вобла у вас есть с собой?
- Есть! И икра черная есть! И пирог из осетринки есть!


  …Пирог из рыбы – это отдельная тема! Дома его пекут так, как, наверное, больше нигде. Толстый закрытый пирог с капустой и с рыбой. …Может быть, Вас интересует его рецепт? Тогда – внимание! Маленькое кулинарное отступление и раскрытие абсолютно всех секретов – Гурьевский пирог!
  Начинка: Отдельно обжариваем лук, отдельно – капусту. Филе судака режем кусочками 2х2(см), солим, перчим по вкусу, добавляем немного жареного лука и перемешиваем.
Берем дрожжевое тесто, раскатываем и кладем на глубокий противень (нижняя корочка пирога не должна быть сильно тонкой, чтобы не пропиталась насквозь соком от начинки). На тесто выкладываем слой капусты – 1см. На капусту - рыбу. На рыбу - жареный лук. Лавр для аромата (на любителя) не больше 1 листочка на весь пирог иначе даст горечь, но можно без него. Закрываем слоем теста, в центре делаем дырочку. Ставим выпекать в духовку, нагретую до 180 градусов. Готовность пирога определяется по цвету. Верхние и нижние корочки должны быть золотистого цвета, ни в коем случае не сгореть. Рыба внутри будет готова. В Гурьеве часто в этот пирог клали осетрину, либо смешивали судака и осетрину.


  …- Так пойдемте, что мы здесь делаем? – сержант не понимал, у них же был пирог.
  - Подожди, сейчас в столовую сходим! Хоть одним глазом взглянем, что это такое – армейская столовая...
 Лицо сержанта вытянулось. Оно выражало такую гамму чувств, так далеко по жизни он уже был от этих ребят. Но тут их позвали, и, не оценив его эмоций, они гурьбой пошли в столовую.


   ...В этот шум и ад, где стояли рядами длинные столы с алюминиевыми бачками на десяток человек и коричневые крашеные лавки. В окружении бело-голубых кафельных скользких на вид стен. В окошке варочного цеха, были видны огромные кастрюли, и идущий из них пар. Что-то делающие над ними солдаты в белых грязных халатах с огромными черпаками. Из открытой двери и окна посудомойки доносился грохот, крики. Были видны пирамиды и столбы из сложенных друг в друга алюминиевых тарелок и бачков. Валил пар. Кто-то бегал и суетился. И только в маленьком окошке хлеборезки был виден упитанный, спокойный воин в ладной, хорошо пригнанной, чистой форме....


   Когда после первого своего посещения, этого главнейшего в армии стратегического объекта, они вышли наружу, сержант был уже не один. Рядом с ним стоял майор медслужбы. Который тоже оказался земляком! Его пригласили отведать домашних гостинцев. Майор вежливо отказался и изложил свою просьбу:
- Земляки, мне нужен водила на УАЗик, из наших. Часто будем мотаться отсюда домой. Вы решите между собой, кто это будет, а к вечеру я подойду.
   Майор попрощавшись ушёл.

   Выбрать было несложно. Подводить земляка было никак нельзя. Из всех только один человек имел на гражданке постоянную водительскую практику и ездил именно на УАЗике. Все остальные были выпускниками школы ДОСААФ, имели права, но с вождением было у них не очень. Может быть, кто-то и водил лучше Лёньки, а, возможно, кто-то даже и хуже. Прощание со счастливчиком было трогательным. За эти несколько дней они действительно стали одной семьей, и всё решали сообща.



   Строй шёл на ужин. Трудно назвать строем толпу уже одетую в новую, но ещё не подшитую форму без погон, петлиц и шевронов, к тому же идущую не в ногу. Это было больше похоже на праздничную демонстрацию, когда люди с радостным настроением идут в колонне и только пытаются соблюдать ряды и шеренги. Только что помыли в полевой «бане».
   Старую одежду, которая в мгновенье стала чужой и из другого мира, всю свалили в кучу, из которой дембеля выбирали то, что им приглянулось. Главный «банщик», предварительно сунув тряпкой с дезраствором, прикрепленной на палке и мазнув каждому голому новобранцу под мышками и в паху, загнал под душ устроенный на улице. Конструкция из труб с сорока «сосками» закрытая снаружи по бокам, чтобы не дуло, полиэтиленовой пленкой. Сначала сверху из сосков брызнул кипяток. Минуты через три он сменился холодной водой. Вся процедура заняла не больше десяти минут. После чего выдали новую форму.

   Было весело, все шутили. Приключение только начиналось. Все участвовали в грандиозном развлекательном шоу. В игре. Не пропадала постоянная уверенность, что всё это сон, и стоит тряхнуть головой, оторвать её от подушки, открыть глаза и вновь ты увидишь родные стены, лица родителей и друзей. Но сон этот никак не проходил.

   Их команду, теперь уже из одиннадцати человек слили с другими командами и завтра весь большой образовавшийся коллектив, рано утром обещали отправить на шестьдесят втором Ил-е за границу, в Германию, на аэродром Фалькенберг. Это известие волновало. Впервые в жизни они окажутся за рубежом. Как там? Для большинства это единственная возможность в жизни. Это было захватывающе. Сейчас после ужина должны выдать сухпай.
 
   Они шли возбужденные, разговаривали, кто-то осторожно курил. Лёнька сразу определил, что курили не просто табак, и понял, кто это был. Курд из алма-атинской команды! Надо будет подкатить к нему! Алмаатинцы по менталитету оказались ближе остальных. Хотя территориально они вроде были с другого края земли. Был понятен их юмор, темы, близки интересы и с ними быстро устанавливался контакт. Они не были забитыми и закрытыми, как большинство прочих «колхозников» ведущих разговоры о лошадях, коровах и овцах. Лёнька удивлялся этой внутренней близости и похожести людей из разных мест.

   Как раз проходили мимо курилки. Крашенные белой масляной краской бордюры. Черная железная бочка, наполовину вкопанная в землю. С двух сторон зеленые деревянные лавочки. С третей крашенная черной и белой масляными красками автомобильная резиновая покрышка, также наполовину торчащая из земли. На лавочках и колесе сидят старослужащие, это было видно по форме и по лычкам. Перед бочкой стоит «молодой» боец...


   …Лёнька не любил такие моменты! Он чувствовал, что это именно тот самый случай. Его бесило, он не мог этого видеть! Когда перед ним разворачивалось такое зрелище, он старался сразу отвернуться в сторону. Это не его проблема! Может там всё и по делу? Вот и теперь. Лёнька уперся взглядом  в землю. На носки своих шикарных, как он понимал уже, юфтевых сапог, периодически выскакивающих из-под длинной, до самой земли Ленькиной шинели. Он старался подумать о чем-то другом. ...В каком-то смысле ему повезло. Шинель была чуть-чуть не такая как у всех. По покрою. Темнее и толще, с более длинным ворсом, с лямками под погоны. На подкладке на штампе стоял год изготовления – 1938. Настоящая шинель Дзержинского! Полный отпад!


   Пока Лёнька размышлял, в курилке развивались события. Сидящий на колесе ефрейтор резко вскочил и ударил ногой, пронеся её над бочкой, в живот «молодого». Тот упал на колени. Другой сидящий на лавке, с подскоком нанес короткий удар в голову кулаком, и «боец» рухнул с колен на бок, с него слетела шапка почти под ноги проходящей мимо колонне. Третий сидящий на другой лавке встал, мерзко улыбаясь, подобрал эту шапку и вернулся к бочке. Они не обращали внимания на окружающих вокруг, не замечая их, как не замечают стоящие рядом деревья, кусты, предметы и были целиком заняты только этим своим делом. Таким простым и рутинным.


   Почти все в строю замолчали.
- У-у-у су-у-уки! – раздался глухой протяжный голос из строя, почти вой.
   Лёнька поднял голову, потому что узнал голос, опять-таки принадлежавший тому самому курду. И в тот же момент он увидел упавшего человека, пытавшегося встать с земли.
- Встать боец! – командовал ефрейтор.
   Тонкая, худая, почти лебединая шея, изможденная, словно у узника концлагеря. Большая голова....

   Это был Голод!


   Лёнька забыл о том, что надо переступать ногами. Шедшие в строю сзади наткнувшись на него, подтолкнули. Шинель путалась в ногах, он налетел на впереди идущего. И стал руками выгребать из строя в сторону курилки, путая его и сбивая всех. Когда Лёнька выбрался, солдат подобравший шапку, успел её нахлобучить на её хозяина, и подошвой своего сапога пхнул в нижнюю часть спины, уже почти поднявшегося с земли Голода. Голод, перелетев бочку, налетел на ефрейтора, вновь сидевшего на колесе, который, не вставая, встретил его боковым ударом внутренним ребром ладони в шею. Шапка опять слетела с головы. Голод упал в стороне от курилки.


   Лёнька спешил! Раздвигая руками полы своей длинной-длинной шинели, так как женщины помогают себе, приподнимая подол длинного платья. Вырвавшись из строя, он подбежал сзади к стоящему перед бочкой и, подхватив его под колени руками, толкнул плечом под зад. Тот полетел лицом на бочку, пытался самортизировать руками, и отвернуть лицо, но все равно со всего маха ударился ухом и щекой о край бочки. И в этот же момент в другое ухо ему прилетел жесткий Лёнькин кулак. Голова война оказалась, словно между молотом и наковальней, и свет для него погас.

   Ефрейтор сидевший на колесе ловко вскочил на ноги. Не отрывая глаз от Лёньки, он нагнулся, схватил углы полы своей шинели, поддев их под ремень зацепил к нему крючками, чтобы не мешали. Лёнька дёрнулся к нему, обходя бочку с лежащим возле него безжизненным телом. Ефрейтор сделал странный перекрестный шаг, чем смутил Лёньку. Лёнька остановился и успел отшагнуть. Голова ефрейтора вместе с верхней частью тела продолжала вращение вслед за движением ноги. Он разворачивался. И откуда-то сверху, каблуком к Лёнькиной голове, вылетела его нога, с поджатым носком. Но слишком высоко! Лёнька умудрился нырнуть под неё и сразу двумя кулаками, как в упражнении на разминке, на выпаде, двинул тому прямо в лицо. Ефрейтор улетел через колесо, а Лёнька повернулся к наступавшему третьему.
   Этот делал всё правильно. Закрытая боксёрская стойка. Шаг левой, с ударом прямой левой в голову. Как учили! Лёнька ушел с шагом с линии атаки, и одновременно пробил «встречный», «в разрез». Всё просто. Удар получился настолько сильным, что хрустнула сломанная челюсть. И этот, окровавленный боец, тоже выбыл из дальнейшей борьбы.

   Но ефрейтор был уже на ногах! На лице его размазана кровь, текущая из носа и рта. Он меняет тактику. Повернувшись боком к Леньке, он низко присел на широко расставленных ногах, и убрал обеими руками весь подол шинели назад, наподобие петушиного хвоста. Лёнька пошел вперед. Но только он сделал шаг, намереваясь ударить левой, как снизу из мертвой, для Лёньки невидимой зоны, вверх вылетело колено, и прямо под мышку его левой руки с силой воткнулась подошва сапога ефрейтора.
   Несколько раз Лёнька порывался пойти в атаку, но каждый раз, странным образом, он натыкался на прямую ногу стоящего к нему боком противника. Удары были под руку, жесткими, болезненными. Они замерли друг напротив друга, не решаясь работать первым номером. Ближняя нога ефрейтора постоянно дергалась, чуть отрываясь и снова опускаясь на землю готовая к удару.

   Тут сзади кто-то набежал и подхватил Лёньку. Они полетели через скамейку, ломая перекладины её спинки. Когда приземлились на землю, Лёнька двинул нападавшего правой в голову.  И отпихнул его ногой. И тут же увидел как через скамейку, над ним, на одной ноге взмывает ефрейтор с прижатым к груди коленом другой ноги. Лёнька покатился по земле в сторону. Ефрейтор приземлился, припечатывая ногой то место на земле, где только что была Лёнькина голова. Лёнька двумя ногами двинул его по другой, опорной ноге и опять крутанулся в обратную сторону. У него в руках непонятно откуда оказалась половинка сломанной перекладины от спинки скамейки, с торчащей щепой и волокнами на сломанном конце. В метре от него на земле было яростное измазанное кровью и песком лицо упавшего ефрейтора. Лёнька изо всех сил двинул его прямо в лицо этим сломанным концом с торчащей щепою.


   Почти сразу со всех сторон на него налетели и придавили к земле, множество смазанных гуталином сапог и тел в шинелях. Его придавили так, что в глазах потемнело. Не хватало воздуха, но он понимал, что пока ещё жив. Это был патруль. Подъехал бортовой автомобиль ГАЗ-66. Лёньку со связанными, его же армейскими ремнями, руками и ногами загрузили в кузов, сев на него и придавив сверху. Привезли на губу. Целые сутки он сидел один в камере, его не кормили, не поили и не допрашивали. На следующий день вечером дверь открылась. В камеру зашел прапорщик в фуражке с васильковым околышем. Он кинул Лёньке его брючный и поясной ремни и сказал:
- Приведи себя в порядок!


   Так Лёнька попал в Афган. В Афгане наш Лёнька погиб. Среди его оставшихся вещей, попавших в руки матери, было странное склеенное папиросной бумагой, с размытыми буквами письмо в полиэтиленовом мешочке, и опасная бритва «Solingen»....




***



   …Читатель любит сказку в финале длинной истории и называет её счастливым концом. Happy end! Может даже и неправду....
   Она эта сказка помогает ему жить. Дает силы, надежду и оптимизм на предстоящую рабочую неделю. Зачем читать о чужих трудностях, когда и своих хватает? Итак, продолжим! Попробуем!



   Вместо Афгана Голод попал в Германию. Он не понимал как. Да и все вокруг недоумевали как, он без пяти минут каменщик шестого разряда, оказался в одной компании с водителями.

   В тот день во время разборок в курилке, из проходившего мимо строя вдруг выскочил незнакомый призывник в длинной почти черной шинели, и трое старослужащих были отправлены после молниеносного конфликта в госпиталь. Уже вечером, после отбоя, когда он в туалете «помогал» убираться наряду, его вдруг вызвали в каптёрку. Все в роте напряглись.

   Его ждал пожилой с седыми висками усталый кавказец с погонами подполковника на плечах.

   Это был особист. Он усадил Голода на табурет напротив себя, налил ему чаю, предложил печенье, хлеба, колбасы, масла, варенья – все то, на что он только что раскулачил каптёрщика. Голод вежливо отказался, сказав, что сыт, что ужинал и вообще …есть в последнее время что-то не очень-то и хочется. Особист посмотрел на него внимательно и сказал что это не гостеприимное приглашение, а приказ вышестоящего начальника и пока все эти продукты не будут уничтожены, живым он отсюда не выйдет. Постепенно всё же их общение вошло в спокойное русло стало непринужденным и больше напоминало беседу двух обычных людей никак не связанных воинской субординацией или какими-то другими строгими правилами поведения. Просто один из них был старше по возрасту.

   Сначала поговорили об обстоятельствах сегодняшнего происшествия, затем полностью перешли на Голода. Кто он и откуда? Чем занимался на гражданке? Родители, родственники, друзья, подруги. Увлечения, хобби, спорт.

 - Чего он до меня докопался, уже второй час ночи? – думал Голод. – Как вопросы кладет! Может, кто залетел из наших, там, на гражданке? Меня хотят закрыть! Паровозом!
   И дальше рассказывал, тщательно отбирая всё то, что можно сказать, по его мнению, но честно, не сочиняя. И стараясь не касаться сторон жизни, которые идут вразрез с законом.

  Особисту понравился рассказ о Тлеке, он заметил, что если его друг уделит больше внимания тренировкам, то сможет добиться многого. О каждом знакомом, которого он вытянул из Голода, он расспрашивал подробно. Но кто же именно интересовал его больше всего, Голод так и не понял. Беседа продолжалась всю ночь до утра. Утром Голоду приказали собрать все свои вещи. Особист отвез его в аэропорт, посадил в самолет, улетающий с призывниками в Германию, сдал его документы сопровождающему, напоследок он уверенно сказал, что Можайск находится не в Прибалтике, а в Подмосковье.


   Все шесть часов полета Голод спал. Ему снился Жилгородок. Их  вывели из самолета и усадили всех здесь же на бетоне взлетной полосы. Сон его не прекращался даже на ходу. И в этом сне Лёнька протягивал ему «косяк». Дым, от которого струился прямо в нос и щекотал его. Этот кислый запах был, настолько ощутим, что он открыл глаза и увидел тёмный хвойный лес, бетонные ангары в камуфляжной окраске, решетчатые локаторы, зенитно-ракетный комплекс, накрытый маскировочной сеткой с искусственной листвой, огромную сеть на взлетке, предназначенную, видимо, для ловли неуправляемых самолетов идущих на посадку.
    Издали доносилась музыка. Гоняли самые популярные наши, советские вещи. В перерывах между песнями настойчивый мужской голос повторял, - Я - Алдан! Я - Алдан! - и произносил длинные вереницы цифр, изредка перемежая их словом «раздел». Почти как тот самый диктор в «Семнадцати мгновеньях весны».
   Всё это накрывало угрюмое пасмурное небо, закрытое облаками.
   Вокруг него, сидели бойцы в шинелях без погон и с вещмешками. Над одним из них и поднимался этот дымок.

   Ещё толком не проснувшись, Голод, сидя, с полузакрытыми глазами, не отрываясь от  бетонки, стал проталкиваться на запах. Приблизившись, толкнул в спину:
- Эй, есть что?
   Тот, склонив вниз голову, не глядя, словно услышав пароль, протянул над плечом «косяк». Голод взял его и стал затягиваться. Сон соединился с реальностью, но пока было непонятно, где он находится. Это не Жилгородок и не рота в учебке. Тут возмутился сидящий рядом боец, очень высоким голосом, почти фальцетом он воскликнул:
- Не, норма-ально, вообще? Я тут жду, а вы против часовой в другую сторону косяк пустили!
   Поднял голову и повернулся тот, у которого Голод и получил «боеприпас». Это снова был тот самый курд.
- Эй, а ты откуда вообще тут взялся, урка? – недоумевал он.
- Всё ништяк пацаны! Только децл! Спасибо, в натуре ...здесь всем хватит! Я свой! – выпуская дым, Голод протянул косяк тому, кто его ждал.

   Эти двое смотрели на него с подозрением. Среди всей команды у него у единственного шинель была подшита, с погонами и петлицами. Разрядилась обстановка сама собой. Человек десять солдат с красными погонами и с красными повязками на руках окружали всю прилетевшую толпу новобранцев сидящую на бетоне и следили за ними. Один из этого оцепления, худощавый, с ледяным взглядом и в короткой видавшей виды шинели стоял в нескольких шагах позади курда на взлетке. Он медленно, осторожными шагами приблизился к курду и пнул его зачем-то сзади по вещмешку.

- Я вот сейчас встану, и кто-то здесь ляжет! И больше никогда не вернётся живым на Родину. Только в цинковом гробу! – громко и зло сказал курд, переключив своё внимание на нового субъекта.
- Сучонок! – сказал, сплюнув сквозь зубы, солдат и отошел в сторону.



   Вместе со своими новыми знакомыми из Алма-Аты Голод сидел в теплушке. Внутри было темно, горела буржуйка. От неё шло тепло. Неожиданно откатилась в сторону дверь вагона. Майор с пухлыми щеками и с танками в черных петлицах, заглядывая внутрь, крикнул:
- Голодов есть такой? Голодов, с вещами на выход!
   Голод поднялся, взял свой вещмешок и подошел к двери.



   Уточнив, что он действительно не водитель и его гражданская специальность – каменщик 5-го разряда майор приказал ему выйти из вагона. Дверь теплушки захлопнулась за спиной Голода. Вдали свистнул тепловоз и поезд тронулся. Белые аккуратные вагончики теплушек один за другим уходили по рельсам в темный немецкий лес.
   Майор посадил Голода в свой УАЗик и они куда-то поехали. За последние сутки Голод столько перемещался, что ничему уже не удивлялся. Всё вокруг было как в сказочном тумане, может даже в первую очередь из-за смены часовых поясов. Они приехали на покрытый настоящим густым молочным туманом полигон. Отдельно стоящее здание, по-видимому, было столовой. Предыдущие дембеля, в качестве «дембельского аккорда» облицевали внутренние стены второго этажа белой кафельной плиткой, и сейчас весь этот кафель отвалился и лежал на полу. Голод ходил и изучал. Майор поставил перед ним конкретные вопросы:
- Почему это произошло? Можно ли это исправить? Что для этого нужно и сколько это займет времени?


  Голод не спешил. Он никогда не спешил, когда дело касалось строительства. Все кто знали его как каменщика и строителя мирились с этим, потому что все, что он делал, никогда не требовало переделки. Это была его стихия! Голод знал точные ответы. На всякий случай он попросил с запасом. И времени и материалов. Оттягивая свое возможное возвращение в казарму.


  И понеслась! Никогда больше после этого момента, за всю службу он не ходил строем. Не стрелял из автомата. Он строил, строил и строил. За одним объектом возникал другой. Чего только он не делал!
  Майор оказался заместителем командующего танковой армии по расквартированию войск, строителем с высшим образованием. У него была идея создать из призванных в армию выпускников строительных вузов и техникумов проектно-строительную группу и привлекать её в соответствии с этим профилем. Периодически ему это удавалось. Теперь везде в этой армии, где бы ни намечалось большое строительство своими силами, он появлялся с Голодом как со своим главным экспертом и исполнителем. Он считал, что у Голода – золотые руки!

- Голод, - несся его звонкий голос над стройкой, - почему до сих пор не научил этих мудаков стену класть и штукатурить! Раздолбаи! Некогда сейчас, нас командующий уже ждёт на другом объекте!

   Поставив задачу, и объяснив, что и как делать, они мчались в другое место. За свою службу он объездил всю южную часть ГДР от города Котбус на востоке до Шлотхайма на западе, на всех видах гражданского и военного транспорта. Железнодорожном, воздушном, автомобильном. На поездах больше похожих на двухэтажные электрички, вертолетах и зеленых КАМАЗах. Иногда в одиночку без сопровождения. Приводя в бешенство прапорщиков в маленьких гарнизонах, которые не могли смириться с вольным солдатом-срочником, который не ходил строем и был сам по себе, здесь за границей. «Вносил смуту» в приданных им частях.

   Разок его даже отправили на губу, наведя на него, возвращавшегося в одиночестве в часть по узким дачным «штрассе» на окраине Дрездена, патруль. Голод даже обрадовался этому, и для начала хорошо выспался в камере комендатуры. Ему сообщили, что когда-то давным-давно когда здесь располагалась полевая армейская жандармерия  именно в этой камере сидел вождь немецкого пролетариата Эрнст Тельман, так что это даже почетно! Когда надоело, он попросил передать дежурному офицеру, если он не хочет проблем пусть позвонит в штаб армии и доложит о его местонахождении. За Голодом прилетела дежурная штабная машина.

   ...Прапорщики, сдавшие его, с красными лицами маршировали по плацу, тянули носок сапога, пыхтели и слушали наставления заместителя командующего армии по расквартированию войск, который лично, только для них, проводил этот внезапный строевой смотр. Все остальные в гарнизоне удивленно наблюдали из окон за происходящим на плацу....

   Где-то далеко в мотострелковом полку в Галле, где он числился, было его место, его оружие, но там никогда его не видели и не знали. Он жил на месте строительства. В перерывах между «большими стройками» занимал койку в расположении полевого армейского хлебозавода, появляясь там после отбоя, и надолго пропадая при закладке новой стройки. Здесь в подвале хлебозавода у него была своя каптерка, увешенная чертежами, где он проводил большую часть свободного от строительства времени, делал дембельский альбом, хранил свой дембельский чемодан и готовил парадку для возвращения домой.

   …Голод умудрился строить даже для немцев. Однажды с соседствующей с возводимым им автомобильным парком, дачи, «камрады» увидели как, не спеша, примитивными инструментами работает этот русский «зольдат» и что у него в результате получается. Они были в восторге!
   На следующий день он делал то же самое, только у них на даче. Клал стену. С пивом и колбасками. Немцы снимали его работу на фотоаппарат с цейсовской оптикой. Бурно обсуждая по-немецки каждое его действие, находя им логичные чисто немецкие пояснения. То, что не имело пояснений, списывали на загадочную русскую душу. Они даже предложили съездить с ними в Гамбург, ...где для него тоже есть работа. Голод прикинул, и понял что это уже в ФРГ, а там бундесвер и вермахт…. Он подумал о родственниках оставшихся в Союзе, что с ними будет. И отказался.


   Но время шло. Сменился командующий армии. Новый командующий не особенно-то и упирал на строительство. И о Голоде вмиг забыли. В буквальном смысле.
   Как-то новый командующий со свитой прилетел на дальний гарнизон. В здании котельной они увидели обросшего бородатого человека в гражданской одежде, который переделал полуразвалившуюся пристройку к зданию. Работал он в одиночку, его качественная работа очень понравилась генералу. Но когда он узнал, что это даже не вольнонаемный! А ...солдат срочной службы его же армии, который к тому же уже отслужил почти два с половиной года, при тогдашних сроках в два года в сухопутных войсках и три на флоте, то генеральскому возмущению не было предела. Генерал по-отечески поблагодарил его за службу и отличную работу, дал взбучку всем кто имел к этому отношение и на своем опять-таки уазике увез его с собой в штаб.



   Дома Голод появился после Нового года, в начале февраля. Неожиданно. В какой-то мере это его и спасло....

   Когда кто-то в районе возвращался из армии, как правило, появлялся старый знакомый, который за это время уже стал матерым наркодилером, привозил с собой уже «заряженный» темно-коричневой жидкостью шприц и сажал на иглу. Увеличивая свою сеть потребителей, и заменяя выбывших по причине передозировки или какой-либо другой смерти. Естественной убыли в данной среде. Выглядело это просто, ненавязчиво, как угощение, совсем бесплатно. Отказников имевших голову на плечах и свое особое мнение по поводу мнимой крутизны наркомании было мало.

   В это время дома у Голода гостила в отпуске его сестра. Она тоже была строителем, закончила, правда, техникум, и давно жила и работала в Москве. Она сразу предложила ему ехать с ним. Голод дал свое принципиальное согласие. «Дают – бери! Бьют – беги!»


   За время его отсутствия в связи с призывом, многое в городе изменилось. Все основные продукты были уже только по талонам. Но и имея эти карточки на масло, мясо, колбасу и прочее на руках, нужно было отстоять в очередях, иметь блат и истратить уйму времени, чтобы выкупить их. О качестве при этом не могло быть даже и речи. Мясо — одни кости. Масло — подсоленное. Колбаса в самом лучшем случае «Таллинская», полукопченая. Кругом чувствовалась разруха.


   Сидя на кухне за столом сестра спросила его откровенно:
- А, правда, говорят за границей жизнь лучше?
   Голод подумал, посмотрел на тоскливую провинциальную картину за окном, на серые кривые сараи, вспомнил чистенькую и ухоженную Германию, о том, как немцы звали его в Гамбург. И согласился. Он пожалел, что не остался совсем в Германии, но думая при этом о ГДР, о сверхсрочной службе или работе вольнонаемным. Родственников своих он подставлять и предавать не стал бы в любом случае!




   Москва встретила его табличкой на остановке - «Превратим Москву в образцовый Коммунистический город!» Он зашел в магазин и увидел на прилавке масло и сыр. Они были в свободной продаже. Для того чтобы купить их, нужны были только деньги. Дома сыра не было вообще. Никак! Это было больше чем коммунизм…!


   Почти год проработал он на московских стройках. Как молодого каменщика его отправили от строительного управления участвовать в конкурсе молодых строителей. Комиссия конкурса была потрясена! Работал он внешне, так же неторопливо, но при этом развивал фантастическую скорость кладки и оставлял после себя идеально ровную стену. По поводу теории спрашиваемой у конкурсантов, также не было никаких вопросов. Его ответы превышали требуемые объемы, и жюри только удивлялось, откуда он это всё знает.
   Голод вернулся с соревнований победителем, со званием, лучшего молодого каменщика города Москвы. А надо думать, что и остальной 1/6 части суши?!


   История повторялась. Он уже почти не работал на стройке в своей бригаде, а чаще всего возводил дачи и дома, за городом, для высоких начальников, партийных бонз и генералов. Ему выделили однокомнатную квартиру в общежитии. Через год была обещана личная квартира. Денег получаемых на основном месте и на шарашке хватало.

   Казалось, жизнь – удалась! Но..., не спешите с таким выводом, пока вы ещё живы!
 
   Голод сидел в своей квартире в общаге. Перед ним на столе лежал развернутый свежий номер «Московского комсомольца». В большой, на весь лист, статье весьма убедительно утверждалось, что в Советском Союзе нет наркомании. Так как у нас для неё нет почвы. Голод размышлял о городе, в котором родился. Вспоминал друзей, мечи на брикете с гашишем, «план», «черняшку» (героин), «машинку» (шприц) спрятанную им на чердаке, их пустынную солончаковую почву. И приходил к одному единственному выводу. К тому, что он родился и вырос не в Советском Союзе, а где-то в совсем другой стране, где была почва не только для наркомании, но и для многого другого! Или же, говоря о Советском Союзе, автор статьи имел в виду только Москву, все, что внутри МКАДа …или внутри других более мелких колец, типа Садового или даже Бульварного. А то, что Москва и 1/6 часть суши именуемые Союзом Советских Социалистических Республик - два совсем разных мира это Голод уже твердо усвоил.

   Именно в этот момент в окно постучали. Квартира находилась на первом этаже. Голод встал и подошел к окну. В ночной темноте там за окном кто-то кричал:
- Голод! Это я, Голод!
   Он открыл окно. Лицо человека показалось ему знакомым, но сильно изменившимся, более взрослым, чем он его знал когда-то, с большими болячками и жировиками на виске.
- Голод, это я Георгий, Лёнькин друг, мы с ним учились вместе!
   Было поздно. Гостей в общагу уже не пускали, поэтому Голод протянул руку и помог тому влезть через окно. Так Жора вошел в жизнь Голода.

   От него пришло известие о том, что Лёньки больше нет. Но причиной его визита было не это. Оказалось, что он давно ищет в Москве Голода и приехал он сюда с поручением от Витька с Химпосёлка - их общего давнего знакомого. Витек, упустивший его там дома, предлагал дело, сулившее большие барыши. Он предлагал присылать Голоду героин и гашиш, чтобы он здесь его оптом сбывал. Витек готов был верить Голоду на слово, не требовал предоплаты и гарантий, принятых в коммерции. И снова поступал как опытный маркетолог, открывающий новый рынок сбыта.


   Голод долго думал над этим предложением. С одной стороны у него всё есть. С другой, умные люди всегда ведь говорят: «Денег много не бывает». Голод, видимо, себя не считал таким. Наверное, поэтому от предложения он сходу отказался.

   Но Жора был настойчив.

   Он преследовал Голода.

   Ездил за ним на работу.

   Поджидал вечером после неё.

   Когда его перестали впускать в общагу, он залезал в окно или через форточку сам. Постоянно капая на мозги и настаивая на том, что Голод поступает не по-деловому, не умно и не современно. А главное - в этом нет никакого риска! Абсолютно никакого! Одна выгода!


   Прошел месяц, когда Жора его наконец-то уговорил, и они решили попробовать. Действительно все прошло легко и гладко. Затем попробовали ещё раз, потом ещё. Витёк отправлял партию из Средней Азии, Голод принимал её здесь и полностью сразу оптом продавал. Жора мотался туда-сюда и был везде на подхвате. Прошло, наверное, чуть больше полгода работы их цепочки. Бизнес вовсю процветал. Когда однажды Жора вдруг исчез вместе с новой большой партией и со всеми деньгами Витька, Голода и их покупателей...


   Витёк с Голодом очень переживали за Георгия, теряясь в догадках, что же могло такое нехорошее случиться. Но совсем неожиданно Жора объявился, там у них на родине, вполне благополучный и не спешащий с ними связываться и что-то объяснять.

- Я убью его! – говорили в унисон Витька с Голодом, о Жорике, находясь в тысячах километрах, друг от друга.


   ...Первым убили Витька. Это сделал ножом его одноклассник на какой-то вечеринке. Однокласснику, благодаря родственным и клановым связям, дали всего два года условно. Без кормильца осталась вся семья Витька - жена и трое дочерей.


   …Голод лежал, на кухне своей квартиры в общаге, на полу. На затылке у него была рубленая рана. Остекленевший взгляд его, застыл на окровавленном топоре, который был прямо перед ним. Два милиционера составлявшие протокол осмотра, поняв, что имеют дело с трупом лимитчика, не имевшего в Москве никаких других родственников, кроме сестры, которая, к тому же, тоже была лимитчицей, достали из шкафчика висевшего здесь же на кухне, бутылочку с уксусной эссенцией и приобщили её к делу.
   …Вы думаете такое невозможно в принципе? Ну-ну!


   Приехавшая на похороны мать Голода ощупала в гробу всё тело своего сына, кровиночки своей, и обнаружила сломанными почти все кости его конечностей. В выданной справке о смерти значилось, что он умер от отравления. Как же так?
   Мать, перенесшая Ленинградскую блокаду, пережила сына лишь на полгода.



   Прошло ещё какое-то время, и немалое. Я ехал в поезде на юг. Страной тогда правил алкоголик….
 
    …А что такого? Обычная болезнь, …может только признаваться в ней, не каждый рискнет! Ещё одна зависимость.

   ...Он плясал пьяный под дудки иностранных оркестров!

   Считается, что с ним Россия и другие народы СССР обрели свободу. Вызывает сомнение, что этого нельзя было сделать по-другому. Не разрушая до основания, не теряя всего того, что было достигнуто, не подвергая народы бедствиям, не теряя союзников и огромных территорий. Похоже, что путь у нас всегда один. И роль личности в нашей истории это, прежде всего стремление, удовлетворить как свои собственные интересы, амбиции, интересы своих сторонников так и отомстить! За брата как это было при Ленине и за себя любимого….
   Его ближайшее окружение, пользуясь анархией царившей вокруг, упиваясь ситуацией, в тихую, бессовестно грабило Великую страну. Его генералы…, впрочем, они так же это делали, но кроме этого они постоянно били себя в грудь и говорили о том, что одним батальоном они готовы свершить великие завоевания.
   Это тоже понятно! Верховный Главнокомандующий, при вступлении в должность, обещал за полтора года обустроить всю страну! Программа так и называлась – «500 дней». Вроде ничего этого до сих пор не сделано?

   - Обещать – не значит жениться! – так говорил когда-то Тлек.

   …Хотя, знаете ведь те, которые были до демократов, тоже обещали, что мое поколение будет жить уже при коммунизме.

   Жизнь тогда была как никогда трудной и с каждым днем она становилась ещё хуже. На юге шла непонятная война. Вспоминались наивные детские переживания о том, что отцам и дедам досталось такое героическое время, а вот нам не повезло! Ни тебе революций, отечественных войн и других поводов для подвигов. Но против нашей воли наступило это ужасное время перемен. Оказалось что скучная, монотонная жизнь, когда всё известно заранее - гораздо комфортнее!

   Моё внимание тогда привлекла молодая семейная пара, сидящая на боковых местах плацкарта. Они были веселыми и жизнерадостными. Глава семьи только что окончил военное училище. По специальности он был сапер. Они ехали на место распределения мужа, куда-то в Моздок. Я смотрел на них и думал,  - Что же их ждет? А они были переполнены только положительными эмоциями. Молодых не пугало ни то, куда они едут, ни происходящие там события. Их совместная жизнь была на пороге.

- На пороге чего?

   Хотя если бы они тоже мучились такими размышлениями, наверное, можно было сойти с ума. Всё будет хорошо! – лучшей установки трудно придумать.
   У семейной пары были билеты на два верхних боковых места, в разных вагонах. Здесь на нижнем месте пока не было хозяина, воспользовавшись этим, они сидели и ворковали как два голубя, - счастливые!


   Вечером объявился хозяин места. Точнее хозяйка. Им на смену пришла молодая женщина с такой болью в лице и глазах, что стало сразу ясно – Что-то случилось! И это боль не была вызвана болезнью, допустим, зубов. Я решил поговорить с человеком. Дать ему высказаться. Посочувствовать как-то. Чтобы ему стало легче. Чем ещё можно помочь? Есть, конечно, другой вариант - совсем не обращать внимания и не лезть человеку в душу. Ну, вот так вот! Считайте, что поступил неправильно и глупо! Может, причина этому – всего лишь простое мужское любопытство.

   Дело в том…. Оказалось, что она чуть моложе меня и она тоже из Жилгородка! Я стал внимательно вглядываться в неё, стараясь узнать и припомнить. Ведь в этом случае, должен был ее знать. Но вспомнить не мог!
   Единственное, - знакомыми показались глаза. Она ехала из Москвы, вместе с матерью, с похорон младшего брата. Что может быть с молодым человеком?

- Он погиб в автокатастрофе? – предположил я вслух нелепую догадку.

- Ой! …Вся его жизнь была как одна сплошная катастрофа! – выдохнула она.


   После этих ужасных слов больше ничего узнавать не хотелось, и дальше мы разговаривали в основном, на другие темы. Но я понял, что брат трагически погиб и смерть его была насильственной. Когда уже ложились спать, и в полумраке вагона, я спросил у неё о чем-то ещё, наши взгляды случайно встретились. И тут я понял! На меня из темноты смотрели глаза Георгия! Когда доехали до места, знакомые подтвердили, что это была его родная сестра.


  Тогда же мне сообщили о гибели Аська. С началом рыночной экономики осмелевший Асек с головой ринулся в бизнес и коммерцию. Легальный бизнес. Очень крутой и стабильный. Асёк закупал в Москве защитные экраны для мониторов и продавал их у себя в городе раз этак в десять-пятнадцать дороже, чем они стоили. В ту эпоху, когда любая уважающая себя фирма, с любой формой собственности – государственной и негосударственной, стремилась приобрести компьютер чтобы выставить его на самом видном месте в офисе, - люди побаивались черно-белого мерцания мониторов, и на здоровье старались не экономить. Реальные налоги естественно никто не платил. Сравнение с дрожжами темпов роста его бизнеса было бы слабым. Это был вертикальный взлет!
   Его убили за долги. Мне неизвестно, - он был должен или должны были ему. Но второй вариант в те времена был даже более вероятным и логичным.


   Трагическая история Леньки, не была бы полной без хоть каких-то подробностей его гибели.

   Цинк пришедший из Афгана был без каких-либо окошек.... Его сопровождал молчаливый прапорщик. И тогда кроме слов о геройской гибели ничего не было произнесено вслух.

   Но прошло время, наши войска давно вывели из Афгана, и прапор неожиданно появился вновь. Он прожил у Лёнькиных родителей почти неделю. Почти всё это время он пил. В этот раз он рассказал туманную историю. Рассказывал он, не спеша с длинными паузами, за которые водка в бутылках успевала кончиться. Гонцы бежали к «кара кемпер» (каз. яз. - черная бабка, Баба Яга) – спекулянтам торгующими поддельной водкой-разведенкой из-под полы, и импортным спиртом «Royal» в литровых бутылках – бывшим тогда бестселлером винно-водочных отделов магазинов и плодившихся как грибы после дождя ларьков. …На стол ставились другие бутылки, но торопить было неуместно. Вот почти точный его пересказ.

   Во время афганской войны на одном закрытом предприятии в глубине России пропал контейнер с совершенно секретным изделием. Изделие проходило испытания и каким-то образом в деревянном ящике с совсем другой маркировкой, по ошибке, оно отбыло с завода, не туда, куда должно было. Когда все всполошились и установили, куда же оно, в конце концов, было отправлено, то к общему недоумению оказалось что в Афганистан. И даже не в нашу часть, а нашим братьям по оружию. Стоит ли говорить о том, что тут завертелось, какие были задействованы силы и средства. Вроде бы всё выяснили, оставалось придумать, как вернуть забитый деревянный ящик назад.

   Но тут обнаружили его вторичную пропажу уже там, в Афгане. То ли наши «братья» его продали, то ли у них его просто украли. Настигли ящик уже далеко за пределами той республики, где наши войска усердно строили школы и сажали деревья. Выручило, то, что только специалист, даже вскрыв его, смог бы понять, что это такое. Тематика была настолько узкая, что на всей планете таких спецов было по пальцам пересчитать. У нас и у наших главных врагов. До врагов не донесли.

   Брали объект с боем.

   Уходили от погони.

   На территорию Афганистана вместе с ящиком вывезли и Лёнькино тело.

- …Он прикрывал отход, понимаешь? Если бы не он полегли бы все из-за этого долбанного проклятого ящика! – так сказал прапор.

   Сказал сам. Никто за язык его не тянул. В его рассказе было только две накладки. Вначале он сказал, что Лёнька был снайпером, а в конце оказалось что пулеметчиком. Но мы знали его в разных ипостасях, и как водителя тоже, между прочим, поэтому не удивились бы, если бы узнали, что и с огнеметом он никогда не расставался, и на машине, в конце концов, научился ездить. На войне как на войне!

   Было ещё что-то.... Когда его укладывали спать, уже с закрытыми глазами, он вроде начал рассказывать ещё одну историю, но на нее никто уже не стал обращать внимания. …Ведь не может же человек погибнуть дважды?

   К тому же спал он всегда беспокойно. Особенно когда был выпивши. А пил он практически постоянно. Поэтому свет по ночам в комнате, где он спал, старались не выключать. Во сне он продолжал свою войну, метался, командовал, звал кого-то по номерам, фамилиям, именам, сползал с дивана, пытался залезть под него, бросал то, что попадало под руку. Из комнаты вынесли все лишние предметы, которые лежали на полу. Пустые банки, приготовленные к засолке и вареньям, Ленькины гантели и гири, чтобы человек не поранил себя и не убил, не дай Боже, кого-нибудь случайно.

  - Золинген! Золинген! – кричал он в темноте, - Куда ж ты прешь, черт бесшабашный? Ну, если вернемся, я тебе в казарме устрою! …Убьют, - в расположение не приходи!

   …Иногда он звал Леонида.



   Прошло много лет....
   Вика стояла возле кладбища и курила. Был апрель месяц. Солнце выжигало всё нестерпимым ультрафиолетом, но воздух был ещё холодным. Ей уже было далеко за тридцать. Она стояла одна и думала о своей жизни. Лучшего места о том чтобы думать, на эту тему придумать трудно. Вся жизнь отсюда видна как на ладони. Компактно.

   Через год, после того как она проводила Леньку, пришло письмо от его матери о том, что он погиб. Ей переслали то самое её послание, стиранное вместе с Голодовскими джинсами, преодолевшее по её расчетам больше двенадцати тысяч километров, без учета Лёнькиных поездок на буровую, и успевшее даже побывать за границей.

- Я думаю это твоё, – так написала Лёнькина мама.


   Союз развалился. Они приехавшие в Мажейкяй из разных мест, строить местный нефтеперерабатывающий завод стали сразу здесь никому не нужны. С трудом, вместо трёхкомнатной квартиры в Литве удалось получить скромную «двушку» под Питером, и перебраться туда всей семьей, вместе с родителями. Это было великой удачей!

   В личной жизни тоже было не очень всё здорово. Она вышла замуж, но брак продлился недолго. Лёнькин образ из далекого детства возникал снова и снова, фантомом, не отпуская, мучая, вытесняя всё прочее, но с годами он становился глуше.

   Работала в школе в Питере. Преподавала химию. Школа была самой обычной. Для пролетариев. Первый директор школы, которого застала Вика, была незаметной трудягой дорабатывавшей годы перед пенсией. Вместо неё пришёл откровенный мелкий жулик. Подворовывал и сдавал в аренду подвальные площади, брал деньги за все, что можно, начиная от приема детей без прописки и гражданства, и заканчивая правильными оценками в аттестатах. Избежал уголовного наказания, перебравшись со стула директора самой обычной обшарпанной школы в кресло народного избранника.

   Со следующим директором школе повезло. Молодая и инициативная, она сплотила вокруг себя всех учителей, добилась капитального ремонта школы, и это случилось всего лишь через пятьдесят лет после её постройки! Т.е. до сноса. За пятилетку, отведенную ей, школу стало не узнать. Появилось своё лицо. Директора заметили в отделе народного образования, оценили её организаторский талант руководителя и дали более высокую должность.

   Вместо неё в сентябре прошлого года в школу  пришел новый директор. Молодой. Без опыта. Бывший прежде методистом.
- Он будет мне как сын! – смеялись между собой преподаватели.

   Первым шагом директора было то, что он выписал себе премию за прошлый год. За тот год, который он, в общем-то, не работал здесь. И забыл о предыдущем директоре и всех остальных. Премию по учительским меркам немалую. И этим очень озадачил весь педагогический коллектив.

   Следующим своим актом он уволил завуча, исправно проработавшим здесь много лет. Вынудив её написать заявление по собственному желанию. На её место попал человек без прописки, родом из Иваново. Такой же безликий как сам директор. «Моль» - так метко её окрестили между собой учителя. «Моль» писала с ошибками, была безграмотной и полностью оправдывала свою кличку. Между учителями начальной школы и старших классов был вбит кол. Первых прикармливали и откровенно лелеяли, вторых выживали.
 
   Началась цепь событий, в которую трудно поверить людям, не имеющим отношения к образованию, достойная быть сценарием для дешевой и долгой мыльной оперы. Где нашлось место для пафоса, судебных процессов и безобразной драки между пожилой преподавательницей и «Молью». Многие совершенно элементарные вещи неожиданно стали очень сложными, и попали под прерогативу исключительно самого директора. Опять начались поборы!

   Все стали ждать, что из этого получится, самые нетерпеливые уволились сразу. Остальные заняли оборону и начали искать места для трудоустройства на будущее. Интеллигентность мешала сказать в лицо директору все, что о нём думают. А то, что говорили, и прорывалось наружу его не очень то и волновало. Он упрямо гнул свое. И греб под себя, нисколько не стесняясь.

   ...Может так и должно быть? В этом и есть лидерство? И именно таким должен быть Герой нашего времени...?

   Куратор школы…. У каждой школы есть ведь куратор, так вот куратор школы, пожилая женщина по фамилии Мудрая отвечала на всё так:
- Да что Вы? Не может быть! Он был очень хорошим методистом! Это всё поклёп против него.
   Называла она директора всегда исключительно только по имени в уменьшительно-ласкательной форме:
- Тёмочка, – он очень, очень хороший!

   Это была стена! Непреодолимая стена. Безмозглая и тупая! Школа уже напоминала вулкан. Каждый день в учительской начинался со сводок боевых действий, а грохот сражений был слышен и детям, и их родителям. Снежный ком несся нарастая. Надо было дождаться лета, отпуска, а потом увольняться.
  Успокаивал руководитель Виктории по аспирантуре, обещая трудоустроить при любом исходе.

   С таким ворохом мыслей Вика стояла и курила. Здесь на питерском кладбище. Сегодня проводили мужа одного из педагогов. Сердце не выдержало. Возможно последних событий. Ведь все свои проблемы учителя несут домой!
   Все уже уехали на автобусе. Вика осталась, сказав, что доберется сама на такси. Почему? - не ясно. Внезапно стало жутко от этого ритуального автобуса.

   Было прохладно. Кругом ещё лежал снег. Вдруг откуда-то сверху на подоконник старой постройки с замурованными окнами, возле которой стояла Виктория, спорхнула бабочка. Стала греться. Сначала сложила крылышки, потом расправила. Большая, оранжево-коричневая. Наверное, махаон. Синицы с ближайшего куста заметили её, засуетились, но не рискнули – Вика стояла рядом. Солнышко было чудесное, чириканье. Для Питера - очень тихо. Где-то далеко снуют машины. Идет поезд. Далеко-далеко гудит невидимый Невский. Слышно, как только начинает таять снег. Ещё не ручьи, но он как бы шуршит изнутри. А на белом подоконнике – такая красота!

   Откуда? Разве бабочки живут не только летом? Когда тепло и цветут цветы. Надо будет спросить у учителя биологии. Сейчас только начало апреля. Вика затушила сигарету и присмотрелась сквозь очки. Нет, это действительно, без всяких сомнений, бабочка! Вика провела пальцем по её крылу. Бабочка не сопротивлялась. Удивительно! На душе стало спокойно. Тот сумбур, что был в голове, минуту назад исчез. Уже не только она одна любовалась этой бабочкой. Проходивший мимо мужчина остановился неподалеку и наблюдал.

- Смотрите бабочка! – начала, было, Вика. Но запнулась, вспомнив о том, где она находится.

   Мужчина молча стоял и смотрел. На кого?

 …Но надо идти! Вика поправила очки и взглянула. Он был средних лет. Поджарый. Абсолютно лысый, с кепкой, темные очки, седые усы и палочка. Кожаный плащ и джинсы. Ничего особенного. Викин путь пролегал мимо, но, дойдя до него, она вдруг встала как вкопанная:
- Этого не может быть!

  Он стоял на её пути и не думал отходить в сторону. Из-под очков на загорелой коже видна была узкая полоска старого затянувшегося шрама. Что-то необъяснимо близкое и далекое было в нем!

- Вот этого точно не может быть! – ещё раз тихо сказала Вика, - Ле-о-нид?

  Он молчал и смотрел на неё. Вика медленно подняла трясущиеся руки к его головному убору, и осторожно взяв его с двух сторон, приподняла вверх. Под ним была такая же загорелая как лицо, гладкая и блестящая как зеркало лысина, усеянная множеством мелких шрамов. По ней, естественно, тоже ничего нельзя было сказать, а глаза его скрывала темнота очков. Перехватив кепку пальцами правой руки, она снова потянула дрожащие руки к этим очкам. То, что он не сопротивлялся, могло подтвердить её догадку. Но ведь совсем не обязательно! И почему он все время молчит! А почему она так поступает? Очки были уже в её руках, но видеть сквозь слезы, заполнившие её глаза, стало невозможно. Опять слёзы мешают ей!

- Извините меня! Подержите, пожалуйста, это! – она отдала его очки и кепку, сняла свои очки и достала платочек из сумочки, - Простите ради Бога! Ну, не мучайте же Вы меня! Скажите, Леонид это Вы?

   Она чувствовала прищуренный взгляд серо-голубых Лёнькиных глаз. Но не могла видеть этого и из-за того, что сняла свои очки, а больше из-за слёз, которые лились не останавливаясь. Сплошным потоком.

– Леонида давно нет..., – наконец ответил он знакомым, почти не изменившимся, но очень усталым и хрипловатым голосом из далекого детства, – меня зовут Михаил.

- А давно Вас зовут Михаилом?

- Всю жизнь. …Точнее всю эту жизнь.

- Так, может быть, была и та, совсем иная?

- Возможно. …А ты всё куришь Вика? ...Ну, вот я и нашел тебя!



            Da da da da da da, da da da, hey Jude...
            (Lennon / McCartney)


ValDao
2008-09-10гг.


_____________
1 - Что случилось?
   - Здравствуйте! А Вику можно?
   - Какую Вику? Нет тут никакой Вики!
   - Здесь девушка жила, русская? Викой зовут.
   - Не знаю такой.
2 - Может это те, кто до нас здесь жили? Мы здесь недавно.
   - Да-да!
3 - А давно они уехали?
4  - Сколько уже? Три недели, как мы тут, а они раньше съехали
5  - Ясно. А может, вы знаете, куда они уехали, адрес там, или телефон?
    - Нет. Не знаем.
(К сожалению данный сайт не поддерживает казахского языка оставляя точку с запятой вместо незнакомых ему букв, поэтому пришлось заменить их близкими по звучанию буквами из кириллицы. ( Такие дела. Сори.)


Рецензии
Что я Вам скажу, Валерий? Во-первых, то что не бережете Вы читателя, вот что: даже такой упрямый псих, и то меньше половины Вашей вещи одолел - глаза устали... Причем - напрочь! Неужели так трудно разбить произведение частей на пять-шесть?! А так - недочитал, и как потом искать место, на котором остановился? Негуманно...
Далее: вещь замечательная, попытаюсь дочитать, а покуда вопросик: что за вольные нравы у вас такие были, что в начале семидесятых (кстати, временную привязку также не мешало бы дать), и на танцах, принародно - Криденс и Битлы?! Даже в таком городе-отрове, как мой, и то за такие проделки тут же всем по шапке настучали.
Впрочем... в чужой монастырь, как говорится...
Так что - дочитаю, может, и пойму. С уважением - Д.К.
С третьего раза одолел! )))))))))) Прямо скажу: понравились оба варианта, хоть и грустно, но - замечательно! И, ежели во втором варианте больше надежды, то в первом - правды... Тут уж кому как нравится. Успехов!

Дмитрий Криушов   15.02.2012 14:31     Заявить о нарушении
Реально - на Камчатке в конце девяностых арестовали отчима моего дружка Витьки Потресова. Он был главным в ДОСААФ. Конфисковали все. Осталось несколько вещиц и среди них эсэсовский кортик - шестигранный в серебряных ножнах. На клинке было клеймо из трех пальм и надпись Zolingen. Понимаю так, что правильно Solingen. Однако сообщаю реалии. На конце рукоятки изображались череп и кости. Этот кортик Витька мне подарил. С Камчатки я его провез в раструбе тромбона в Тбилиси. В итоге на нашей дворовой бирже обменял на две модели автомобилей Rover и Ford Mustang.... Претерпевая очередную неудачу в бизнесе - всегда вспоминаю эту историю.

Георгий Чарушников   13.02.2012 19:39   Заявить о нарушении
Искренне сочувствую...

Дмитрий Криушов   13.02.2012 20:40   Заявить о нарушении
Эта история началась во второй половине 70-х.... )
С Криденсом и Битлами не было никаких проблем. Вот кстати самая забойная песня Криденса в исполнении автора. О дождике в солнечный день - весьма безобидно.
http://val-dao.livejournal.com/31571.html

Валерий Донсков   14.02.2012 10:58   Заявить о нарушении
Про кортик в раструбе тромбона - без слов)). Жаль что это были лишь модели авто.

Валерий Донсков   14.02.2012 11:00   Заявить о нарушении
Посмотрел свой пост. Проблема с датой. Надо полагать дело обстояло в 1969 году. Но не об этом. В 19975 году я купил диск Deep Purple Come Taste the Band. Выложил советских 120 рублей. Опять-таки не это интересно. В мореходке, в роте, в каптерке на проигрывателе поставил этот диск и тут врывается дежурный офицер, конфискует и меня с приятелями тащит на огромный плац расчищать снег. Зверьки современные - рокеры могут это понять? Диск и денежки плакали.

Георгий Чарушников   14.02.2012 19:48   Заявить о нарушении
Изверг бездушный(((( Такой кайф обломать - да за это подсвечником надо!

Дмитрий Криушов   15.02.2012 11:49   Заявить о нарушении
Это жестоко конечно. Но смотря как посмотреть?
У салабона Пинк Флойд, а у офицера его нет...? Как так?) Несправедливо.

Валерий Донсков   15.02.2012 12:15   Заявить о нарушении
Спасибо, Дима! Вам тоже!)

Валерий Донсков   20.02.2012 14:54   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.