Решил Семен Абрамович прогуляться. Одел выходной бюгель на верхнюю челюсть, сразу помолодел на пару лет. И вспомнил добрым словом своего стоматолога Мишу. Золотые руки у Миши были. ОБХСС методично ему инфаркты делал и добил Мишу. Зато какой памятник у него на еврейском кладбище, любой позавидует. А у Семена память о нем во рту функционирует отлично и ничего не натирает, слава Богу.
Ностальгия женской нежной рукой сдавливает сердце Семена. Он все ярко помнит. Помнит до последней мелочи, даже трещины на сером асфальте у дома, как морщины на лице матери.
Помнит старый дом, квартиру подруги Клавы, пять звонков на старой дермантиновой двери.
Если Клава задерживалась, выскакивал сосед Митька, и открывая, кричал в коридор -"Клавдия, к тебе Семенчик-еврейчик, но так по доброму и тут же шептал Семену на ухо- "Сём, одолжи трояк до получки."
Куда все ушло, куда уплыло .Семён идёт по жаркой улице, немножко любуется кипарисами и пальмами. Прогуливается дальше. Сегодня четверг, конец недели, много разной публики вокруг. Семён по старой привычке смотрит на молодых женшин. И снова воспоминания лезут в душу. Клава любила меня, и ухаживала, и ласкала, и волновалась всегда. Эх, Клава, Клава.. Какой я был пень лысый. Не смог ослушаться маму. Мама была против. "Сёма, даже не думай, и не бери её в голову, она гойка, и когда-нибудь скажет тебе, жид, и прогонит , и заведёт себе русского мужика. Сёма, слушай маму. У меня уже сердце болит, не убивай свою мать"
Сёма прогуливается дальше, идет к рынку. Он его называет по привычке -привоз.
Продавцы к концу дня снижают цены, горласто выкрикивают их , и даже по-русски, выучили уже несколько слов. Знают, большинство на рынке в этот час бывшие советские люди.
Сёма гуляет, рыночный балаган и шум со всех сторон, как шум за сценой, не мешает ему вспоминать.
Мама умерла рано утром. Тихо. Просто не проснулась. Уставшая бригада Скорой зафиксировала смерть старушки. А для Семёна - матери, мамы, свет в сердце .Семён плакал тихо, про себя, не брился месяц по еврейскому обычаю. На кладбище пришла и Клава, бледная, не, поднимала глаз на Семёна. И он не подошел к ней, боялся расплакаться на её груди , как ребёнок, потерявший на вокзале маму.
А потом двоюродный брат уговорил его уехать на ПМЖ в Израиль. И вот он уже десять лет здесь на исторической, Семён иногда называл истерической родине.
Он пошё вдоль рядов с овощами. И вдруг мелькнуло знакомое лицо, совсем рядом.
-Григорий Маркович, моё почтение - окликнул Семён знакомое лицо. Да, это был старый знакомый. Они вместе работали в одном КБ. Ой,как давно это было. И Семён вспомнил, как на открытом партийном собрании Григорий клеймил позором безпартийного Семёна за желание покинуть Родину, с пеной у партийного рта. И весь зал сотрудников аплодировал Григорию. А Семён сидел мокрый, и красный, и несчастный.
- Не сердись на меня,- сказал вдруг Григорий - такое время было. Как будто прочитал мысли Семёна.
- Как ты, как Клава?
- Клава не поехала, хотя я очень её просил.
- Вот так, Григорий. Ну, пока, Увидимся, как-нибудь.
От давней обиды ничего не осталось, но и беседовать про то и сё не хотелось. И Семён пошел дальше со своими мыслями и вспоминал, вспоминал, и вспоминал. Он понимал, что его жизнь и любовь - всё осталось там. А из той жизни у него только бюгель во рту.