Никто не заметил, когда уехал последний еврей.
Возможно, на последнем ночном трамвае или в последнем вагоне ночного метро, - никто не заметил его, бредущего с пожитками вдоль путей, ведущих на загадочный восток, запад ли, - никто не вздрогнул, никто не всполошился, - шутка ли, всё-таки последний!
Никто не заметил, был ли этот последний закройщком, продавцом из галантерейной лавки, музыкантом, художником, заведующим секцией женского белья, секретным физиком или выжившей из ума старушкой.
Если первый еврей и сто сорок первый уезжали громко, демонстративно, - со слезами счастья или вековой скорби в миндалевидных глазах, с битьем посуды, плачущими на перроне провожатыми, то этот, последний, ушёл тихо, не провожаемый никем, ибо некому было провожать его.
Возможно, это был маленький исполнительный клерк, возможно, говорливый агент по продаже недвижимости, либо юркий брачный аферист, либо последний еврейский мистик, - никто не видел его упакованных вещей, никто не помнит его осторожных шагов по притихшему городу.
Возможно, звали его Менахем-Мендл, и в пути вы встречали его, и даже выслушивали бесконечные истории о незадачливых женихах и передержанных невестах.
Возможно, это был очередной Яша Хейфец либо несостоявшийся Буся Гольдштейн?
Никто не знает.
Ведь никто не вспомнит первого.
Зато на улицах нашего города звучит еврейская музыка, целые оркестры играют душераздирающие и зажигательные мелодии, и даже специально обученные люди поют на странном языке, которого вроде как бы и нет, не существует. Не существует старушек, роняющих слёзы радости(грусти) в горшки с кошерным и трефным, припевающих тоненькими голосами, пританцовывающих на свадьбах и бар-мицвах. Потому что бар-мицв тоже нет.
А музыка - есть!
Пусть вразнобой, пусть фальшиво, но гремит в городском парке фрейлахс, и безудержная хаванагила, - и кургузый бритоголовый человечек неуклюже топчется, и воздевает руки к небесам, и выкрикивает невнятное, и вдруг замирает, пристыженный.
И нёбо щекочет аромат...то ли корицы, то ли форшмачка, то ли чего-то этакого, чего он и вспомнить не в состоянии...
И он умиляется. Ведь посудите сами, - еврея нет, а музыка есть!
Картонные евреи танцуют фрейлахс, и машут руками, и улыбки не сходят с их картонных лиц - посмотрите, будто кричат они, - посмотрите, - это то, что осталось от нас, это след нашего пребывания на вашей земле, плод нашей горькой любви, наше мертворожденное дитя...
Трамвай едет, самолёт летит, поезд стучит колёсами, - пока вы танцуете, он ещё в пути, - поглядывает в окошко, радуется и горюет вместе с вами, - если вы обернётесь, то ещё застанете его, смиренно сидящего на заднем сидении, утирающего слёзы...то ли скорби, то ли великой радости.
