Её родители были артистами в провинциальном театре. В спектакле муж играл мужа, жена – жену, а её любовник – любовника. Каждый вечер муж убивал любовника, а зал глох от холостого выстрела и крика обезумевшей женщины. Но однажды пистолет оказался заряжен, первый ряд забрызгало кровью, а женщина до конца дней не вышла из роли.
Их дочь с экстравагантным именем Революция взяла на воспитание бабка. Революция была невзрачная, с серыми глазами, такими же серыми волосами, и только огромный красный рот был похож на кровоточащую рану. Она мечтала стать оперной певицей. И всё время пела. Чтобы выбить из неё эту дурь, бабка, превращая губы в ниточки, давала ей подзатыльники, а одноклассники, слыша её пение, крутили у виска. Но учитель музыки, похожий на гнома сгорбленный старичок, про которого говорили, что у него и рыба запоёт, был от неё в восторге. Иногда он гладил её по щеке и мимоходом щипал за грудь, чтобы росла быстрее, ведь у сопрано должен быть большой бюст, как у баса – живот. Слух у Революции был абсолютный, а голос надо было ставить, чтобы он выдерживал его тяжесть.
Еле окончив школу, Революция собрала вещи и поехала в Москву. В дороге, как и всегда, говорила она мало – либо молчала, либо пела. А петь она могла бесконечно, начиная, как птица, с восхода солнца. И голос её звенел так, что на его фоне остальные певицы, казалось, хрипло шептались.
На вокзале она волокла чемодан, расталкивая прохожих и напевая «Опоздаю, опоздаю…» Мамино платье было велико и висело, как спущенный флаг. Опоздать Революция боялась на прослушивание.
– Метро закрыто, – вырос перед ней таксист с масляным, как блин, лицом.
– Точно опоздаю!
Таксист взял чемодан и понёс к машине.
Глядя на плывущие мимо столичные улицы, Революция пела, и таксист давился от смеха.
А когда подъехали к музыкальному училищу, заломил цену. Революция чуть не расплакалась. Достав из носка деньги, она расплатилась и, глотая слёзы, потащилась к парадному подъезду.
Длинноногие девицы мерили её взглядом. А на лестнице вынырнул чернявый мужичонка.
– Репетитор нужен? Как говорил Аристотель, чтобы преуспеть, надо догонять тех, кто впереди, и не ждать, кто позади. – Улыбнувшись, обнажил белые зубы. – А может, работа? Есть варианты… Обсудим?
Революция поставила чемодан на землю:
– Хочу стать певицей…
– Тогда нужно не в училище, а на сцену! Цветаева говорила: успех – значит успеть.
– Если поёшь хуже других, есть шанс стать известной, если лучше – никогда! – пропела Революция, опускаясь на заднее сидение его машины.
Мужчина вскинул брови.
– Так говорит моя бабушка.
Они подъехали к театру на бульваре, и пока чернявый звонил по мобильному, Революция рассматривала афиши.
– Директор театра, – представил чернявый подошедшего толстяка с выпученными, как у рака, глазами. Красную шею сдавливал галстук, пот лился по ней, как по водосточной трубе, так что через каждое слово он вытирался платком.
– Артистка заболела, можем порепетировать. Сцены не боишься?
Революция вспомнила забрызганных кровью зрителей, истошный крик матери – и запела.
– Довольно, довольно! – замахал он руками.
Из окна высунулся охранник.
– Всё в порядке, – успокоил его директор и уже в дверях обернулся: – До завтра.
– А что за роль? – крикнула Революция.
– Для хороших актёров нет плохих ролей, – похлопал по плечу чернявый. И потребовал за посредничество.
Сияя, Революция вытащила из декольте свёрнутые в трубочку купюры.
– Не густо, – кашлянул в кулак чернявый. – И, опуская боковое стекло, ухмыльнулся: – Жизнь – театр, а мы – актёры...
Весь день Революция просидела на бульваре. Уплетая пирожки, разглядывала прохожих и сочиняла письмо. Она писала бабке о своей удаче и просила передать матери, что поступила на сцену. «Я буду, как она, – писала Революция. – Пусть порадуется…» Но потом вспомнила, что мать всё равно ничего не поймёт. Она ходит, как призрак, по коридору психиатрической больницы, и всё время поёт. У Революции навернулись слёзы, и она спрятала письмо в сумочку. А когда стемнело, на лавку опустилась «ходячая реклама». «Квартиры, комнаты» – прочитала Революция. Денег у неё хватило только на угол.
В грязной просторной комнате спали вповалку. На гвозде, как удавленник, висел костюм. Прыщавый юнец в спальном мешке водил пальцем по руководству «Как стать богатым». Революции отвели кровать с одутловатой полупьяной тёткой и улыбавшимся во сне таджиком.
– Девку в обиду не дам! – просипела тётка, обнимая её пухлыми руками.
Вокруг храпели, всхлипывали, а запахи, казалось, собрались на ночлег со всего города. Революции не спалось, она накрылась грязным одеялом, боясь пошевельнуться, представляла завтрашнюю репетицию. И незаметно для себя замурлыкала оперетку.
– Это чё – колыбельная? – пихнула её тётка.
– Заткнысь! – оскалился таджик.
Революция смолкла. Но через минуту запела громче. Вокруг зашикали. Включили свет. Здоровый мужик с посиневшей от татуировок грудью, сунув под мышку чемодан, взял в охапку Революцию и выставил за дверь.
Она пела, свернувшись клубком на ступеньках – и оперетка гулким эхом разносилась по подъезду. Из квартиры показалась старуха с прилипшим к губе длинным носом. Как у бабы-Яги. Сходство добавляла метла, которой она выгнала Революцию на улицу.
Лил дождь, спустившись в переход, Революция села на чемодан. Она давала ночной концерт, и одинокий прохожий, задержавшись, бросил ей под ноги мелочь.
Подошли двое.
– Ты чья, замухрышка? – сплюнул один.
Другой пнул чемодан. Выпал паспорт. Усмехнувшись, он поднял его и, не глядя, опустил в карман:
– Теперь наша.
А когда на лестнице показался милицейский патруль, оба исчезли.
– Документики! – взял под козырёк милиционер.
А в отделении бросил к проституткам. Революция огляделась, села поудобнее и запела.
– Чокнутая! – отодвинулись проститутки. – И без тебя голова болит.
Но дежурный по отделению неожиданно улыбнулся. Он выпустил Революцию из камеры и пристегнул наручниками к стулу, чтобы пела. Вместо радио.
– Ну, ты талант! – восхищённо повторял он, перекладывая бумаги. И качал лысиной: – Как же ты, дочка, документики просвистела?
А под утро, угостив чаем, отпустил:
– Певчей птахе легко в клетку угодить!
А Революция пела и пела. Ей было плевать на лысого дежурного, потерянные документы, удивлённых прохожих. Она шла в театр. Но адреса не знала, а встречные только путали, так что на бульвар она попала уже к вечеру.
«Театр начинается с вешалки», – прочитала Революция на входе. «Ею и заканчивается», – вспомнила она повесившегося в тюрьме отца. Дорогу преградил охранник, и Революция стала сбивчиво объяснять, что директор театра пригласил её на репетицию.
– Гони её в шею! – вынесла приговор билетёрша.
Революция продолжала горячо убеждать.
В холле появился мужчина. Худощавый, в протёртых джинсах, он был бы похож на подростка, если бы не седые виски.
– Знаешь его? – ткнула пальцем билетёрша.
Революция покачала головой.
– Это директор театра!
У музыкального училища по-прежнему толпились абитуриенты. В вестибюле все двери были настежь, но Революция поняла, что её дверь захлопнулась навсегда.
Среди абитуриентов толкался чернявый.
– Фрейд говорил: сделать человека счастливым не входило в план Сотворения, – увидев Революцию, пожал он плечами и затерялся в толпе.
Революция побрела куда глаза глядят, напевая под нос, и от неё шарахались, как от прокажённой.
– Да пропади она пропадом, столица! – думала она, и ноги сами понесли её на вокзал. Но по дороге вспомнила бабку с тонкими, злыми губами, психиатров, обречённо делавших уколы матери, вспомнила завистливых одноклассников, похотливого учителя музыки и, вынув измятое письмо, бросила в почтовый ящик. Примостившись на чемодане, Революция кашлянула, прочищая горло, и собралась запеть. Она уже взяла верхнее ля, и тут голос треснул, как хрустальная ваза, став низким и ни на что не годным. Теперь из него всё выливалось. Как тишина из покойника. И если раньше Революция молчала в фа мажоре, то теперь – в ре миноре. Какая разница без чего голодать – без хлеба или без каши?
А Москва – золотая клетка. Революция и сейчас поёт глуховатым хриплым голосом на площади трёх вокзалов. И, слушая её, бомжи плачут от жалости к себе.
