Больно не будет. Часть 2. Родина

Эта электронная книга, в том числе ее части, защищена авторским правом и не может быть воспроизведена, перепродана или передана без разрешения автора. Контактная информация lomakina-irina (собака) yandex.ru.

1.

Убедившись, что её заметили, Лиля снова вернулась к Павлу. Он лежал неподвижно. Платок, все ещё прижатый к груди, промок от крови. Она не стала его трогать. Подняла глаза на приближающихся мужчин, скользнула взглядом по снайперке в руках одного из погранцов – и опустила голову. Прошептала:
– Помогите ему, прошу вас…
Старший патрульный, пожилой коренастый мужик с пшеничными усами и сединой на висках, присел над Павлом. Приподняв платок, взглянул на рану. Повернул бесчувственное тело на бок, сунул руку сзади под куртку, вытащил – пальцы были в крови.
– Скверно… – пробормотал он. Нащупал сонную артерию. – Ещё жив, как ни странно. – Он повнимательнее присмотрелся к «задержанному» и усмехнулся:
– Лейтенант Павел Шмель, спецвойска. Верно? А ты – та самая горянка, с которой  его видели?
Он дождался кивка и представился:
– Старшина Ковыль, третий погранвзвод.
Лиля снова кивнула, давясь слезами.
– Помогите ему, – повторила она.
– Ему уже ничем не помочь, девочка, – старшина Ковыль сочувственно поморщился. – Странно, что он столько протянул.
– Но ведь протянул! Так сделайте хоть что-нибудь! Вы же не можете его вот так оставить… Он же ваш, «орел»!.. – крикнула Лиля и все-таки разрыдалась в голос.
– Он изменник и предатель, и его все равно расстреляют. Так стоит ли суетиться? – покачал головой усатый старшина.
– Пожалуйста…
– Эх… – Ковыль тяжело вздохнул и обернулся к своему отряду – двум рядовым погранцам, что стояли рядом, не забывая оглядывать склоны. – Подгоните машину, ребята. Попробуем. Ну, бегом, я сказал!
Парни удивленно посмотрели на командира, но оспаривать приказ не решились и дружно исчезли за валуном.
– Машина на той стороне склона. Им не меньше получаса понадобится, – старшина снова прижал пальцы к шее Павла. – Живой пока… Не реви! – раздраженно прикрикнул он на Лилю. – А нечего через границу шастать!
– Это всё я виновата… – Лилю трясло. – Жила бы как жила… Как-то другие живут… Нет, на родину меня понесло…
– Так ты отсюда? – старшина кивнул на горы по ту сторону границы.
Лиля кивнула.
– А он? – Ковыль показал на Павла.
– А он – северянин. Неужели не видно?
– Видно, – проворчал старшина. На бледном лице умирающего «орла» веснушки проступили еще отчетливее. – Вот я и спрашиваю: он-то что здесь делал? Тоже в горы шел?
– Это допрос? – Лиля вскинула на пожилого погранца мокрые глаза.
– Успокойся, – он чуть усмехнулся. – Допрашивать тебя в другом месте будут, и мало не покажется. А я так, беседу поддерживаю. И ответы-то придумай, понадобятся.
Старшина снова пощупал Павлу пульс, пробормотал  дежурное «живой», посмотрел на часы, а потом – на юг, на ту сторону границы. Сумерки спускались стремительно, но зоркие глаза пограничника разглядели движение на склоне. Он снял винтовку, положил на колени. Кивнул Лиле:
– Вон там… Твои подоспели на выстрелы. Наблюдают.
Лиля вскинула голову, но ничего не увидела.
– Чуть-чуть, значит, не дошла? – старшина ещё раз внимательно изучил горянку. Красивая, тоненькая, она снова склонилась над лежащим без чувств мужчиной, взяла его за руку, что-то прошептала. Старшину она, кажется, не услышала.
– Эй, – окликнул он её. – Как там тебя?
– Лиля…
– А ведь если ты, Лиля, сейчас рванёшь вон туда, за валун, я за тобой никак не успею. Не молод уже. Ноги не те. А если тебя оттуда выстрелами прикроют – тем более не полезу.
Лиля изумленно взглянула на старшину Ковыля, пробормотала:
– Вы… чего?
– Да я бы вас всех туда депортировал, если честно, – беззлобно сказал старшина. – Будь ты одна, и стрелять бы не стал. Он – другое дело, – старшина махнул рукой в сторону «орла». – Он родине присягал, клялся верность хранить Императору и Отечеству. А с тебя что взять? А главное, зачем? Ну, давай, пока парни не вернулись.
Лиля посмотрела на Павла, на старшину, на близкие южные склоны. Качнула головой.
– Нет. Я не могу от него уйти.
Настала очередь старого погранца удивляться.
– Да он труп без пяти минут! А если даже и нет, ему расстрел, тебе лагерь – вот радость-то!
– Неважно, – чуть слышно прошептала Лиля. – Я хотела быть с ним. И я буду – там, где будет он.
– Ну, как знаешь, – Ковыль пожал плечами. – Смотри, чтоб на тот свет за ним не отправиться, – он сердито сплюнул. – А вон и ребята.
Подпрыгивая на камнях, к валуну задом подкатил открытый армейский «Зубр»: два сидения впереди и кузов с лавками на десяток солдат. Погранцы открыли заднюю дверь, синхронно подняли Павла и положили на пол между лавками. Старшина подсадил Лилю и сам забрался следом, взмахом руки скомандовал парням – садитесь вперёд. Мотор заурчал, и машина медленно двинулась по тропе, постепенно забирая на восток.
Кряхтя, старшина Ковыль склонился над раненым.
– Живой, блин… Эй, помоги, – он пошарил под лавкой и достал санитарный пакет. – Фонарик подержи. Попробую его забинтовать, чтоб кровь так не хлестала.
Он перевернул Павла на живот, стянул с него куртку, разрезал ножом рубашку. Чистой салфеткой стер кровь, и в прыгающем луче фонарика оба увидели на спине и боках «орла» чёрно-багровые синяки и следы ожогов.
– Ох, ни х.. себе! – пробормотал старшина. – Он что, успел у горцев побывать?
– Нет, это ваши… – Лиля подняла голову и зло посмотрела на Ковыля. – Не хуже наших умеют, если хотят, – она смахнула набежавшие слезы.
– Местные постарались, что ли? От которых он потом сбежал? – старшина покачал головой. – Лучше б не сбегал. Эх, как же мы навстречу своей судьбе стремимся. Вот так… Переворачивай… Пока всё.
Их начало сильно трясти: машина поползла вверх по склону. Лиля села на пол рядом с Павлом и пристроила его голову на коленях. В себя он так и не пришёл, но жилка на шее чуть заметно билась под пальцами. Старшина, посмотрев на них, вздохнул о чем-то своём.
– Скоро будем на заставе, – пообещал он. – Но ты не шибко надейся. Хирург у нас неплохой, но таких тяжелых он не вытаскивал.
Лиля кивнула.
– И вот что, девочка, – Ковыль склонился над ней и заговорил  в самое ухо. Шум камней под колёсами заглушал его голос. – Если он всё-таки выживет… И если ты и вправду надеешься когда-нибудь его снова увидеть… Не говори никому, что он собирался через границу. А он собирался, я уверен. Не здесь – так в другом месте. Для «орла» это – измена и расстрел без разговоров. Он это знает и болтать не будет. Главное – ты лишнего не ляпни.
– Спасибо, – прошептала Лиля и добавила, словно репетируя:
– Он со мной планами не делился…
– Вот так и отвечай, – сказал старшина и усмехнулся в усы, но в темноте Лиля этого не заметила.
До погранзаставы Павла ШмЕля довезли живым. Хирург, вызванный к машине, грязно выругался по матери и, швырнув под ноги сигарету, завопил, чтобы тащили носилки и готовили операционную. Старшина помог Лиле вылезти из машины и сдал её с рук на руки подбежавшим погранцам, приказав: «На гауптвахту».
– И покормите! – крикнул вслед. Вздохнул: «Ох, грехи наши тяжкие…» И, подобрав брошенный хирургом окурок, жадно затянулся.
Павел ещё был жив, когда наутро, опутанного трубками, его загружали все в тот же «Зубр», чтобы везти в ближайший город.
– Ну, как? – спросил врача старшина Ковыль. Он сам привел Лилю с гауптвахты и, подсадив в кузов, устроил рядом с носилками.
– Как, как! – хмуро передразнил его хирург, закуривая. – Поставил дренаж, почти литр крови перелил. Теперь нужна больница, нормальная, не эта, – он кивнул через плечо. – Надеюсь, довезёте.
Лилю он как будто не замечал, но она все равно прошептала:
– Спасибо.
Хирург не ответил.

2.

Следователь Валентин Жук быстрым шагом шёл по коридору госпиталя. Позавчера он прочёл рапорт старшины Ковыля, а вчера впервые созерцал подследственную Бет-Тай. Но допрашивать не стал, отправил в камеру и весь вечер размышлял. Картина происшедшего представлялась ему ясной, как день – налицо сговор между горянкой и солдатом спецвойск. Она ему наверняка заплатила, может, даже предложила убежище в горах – за то, что он переведёт ее через границу. Замечательное, красивое уголовное дело, политически злободневное и сулящее новую дырочку на погонах. Вот только с доказательствами не густо, но такие вещи капитана Жука никогда не смущали. Получить показания с подследственных – на добровольной основе, разумеется – и вопрос решён. Девчонка из тюрьмы никуда не денется, ей можно заняться и попозже. А вот лейтенанта ШмЕля следовало не проворонить.
Из рапортов капитан узнал, что в приграничном городке за «орла» не взялись, отправили в столицу, в военный госпиталь – и прямо на операционный стол к майору Лесю. Это было и хорошо, и плохо. Пациенты доктора Леся обычно выживали, но вот нормально работать с ними было просто невозможно. С этим придурочным хирургом нужно было поговорить немедленно.
Жук столкнулся с доктором в коридоре. Тот беседовал с медсестрой, но узнав следователя, козырнул:
– Чем обязан?
– Меня интересует ваш новый пациент.
Майор, почти не скрываясь, скорчил кислую мину. Уточнил:
– Шмель?
– Именно. Как он?
– Пока никак, – доктор забрал у медсестры какие-то бумаги и пошёл по коридору. Жук засеменил следом.
– Конвой у палаты поставили?
– Смеётесь? Не переживайте, убежать он не скоро сможет. Если вообще выживет, конечно.
– Но какой прогноз?
– Да нет прогноза! – доктор Лесь раздражённо зыркнул на следователя. – Две операции, третье переливание крови… Какой вы хотите прогноз? Тянем пока. Парень молодой, крепкий, сердце выдерживает. Но вообще, это просто удивительно…
– Когда я смогу его допросить? – медицинские чудеса Валентина Жука не волновали.
Док остановился у палаты, под дверью которой скучали два солдатика-срочника. Постучал пальцами в стекло:
– Вон, поглядите. И сами прикиньте ваши перспективы.
– Я в этом ничего не понимаю, – смотреть следователь не стал, вид больничного оборудования нагонял на него тоску. – В общем, как очнется, доложить мне. Не-мед-лен-но. Вы поняли? А то знаю я вас! Почую, что опять мне лапшу на уши вешаете – сразу направлю рапорт куда следует, вам ясно?
– Ясно, – доктор Лесь даже не потрудился скрыть откровенное презрение в голосе. – Но дней пять можете не беспокоиться, даже если он и очнётся, говорить вряд ли сможет. А теперь извините, мне надо осмотреть пациента, – и майор, отодвинув следователя, вошёл в палату.

3.

Главный военный хирург столицы нагло лгал. Прогноз по своему самому тяжелому пациенту он мог выдать хоть сейчас. Подследственный Павел Шмель не собирался умирать. Каждый день утром и вечером на обходе – и ещё раз пятнадцать просто так, проходя мимо палаты – доктор Лесь проверял его состояние и качал головой. Ему не часто попадались пациенты, которые так отчаянно цеплялись за жизнь, как этот «орел».
– Давление в норме, – сообщила медсестра, когда доктор зашёл в очередной раз. – Сердцебиение – тоже. Температура…
– Сам вижу, – оборвал ее док.
Сначала он сильно удивился, что пациента с практически отказавшим лёгким вообще довезли до столичного госпиталя. Приступая к операции, он почти не верил, что она закончится успешно. Потом ждал подвоха в послеоперационном периоде. Но Шмель словно смеялся над опасениями врача – не приходя в сознание, на тяжелых препаратах, он не сдавался, он дышал и жил. И его шансы росли с каждым днем.
Едва состояние Павла стабилизировалось, доктор Лесь сам съездил в тюрьму и ознакомился с делом пациента: пролистал ворох докладов и рапортов, в том числе два свеженьких протокола допроса девушки, проходящей с «орлом» по одному делу. Его взгляд задержался на фамилии Бет-Тай, и брови хирурга дрогнули: бывают же совпадения. Или это вовсе не совпадение? Ведь была какая-то девочка… Лесь нахмурился, вспоминая. Да, точно, у профессора ведь была внучка. Он даже видел её несколько раз: огромные чёрные глазищи, коса с руку толщиной, сбитые коленки… Сколько ей было тогда – лет пять? Шесть? Да, всё правильно, и звали её так же, Лиля. Девочка выросла и умудрилась вляпаться в крупные неприятности. Должно быть, ей непросто пришлось после смерти деда, иначе она не подалась бы в горы…
Из документов майор так и не понял, почему дезертировал из спецвойск лейтенант Шмель – в деле об этом не было ни слова. Горянка твердила, что ничего не знает: ни о причинах побега, ни о дальнейших намерениях подельника. Провожал её до границы – и всё. Такой вот галантный кавалер. Лесь только головой покачал. Теперь он понял, почему капитан Жук заходит каждый день. Без показаний «орла» такое красивое, но уж больно сомнительное дело об измене родине грозило развалиться окончательно.
– Как придет в себя, доложите сначала мне, – сказал док старшей медсестре, очнувшись от воспоминаний. – Мне лично, Лида, вы поняли? И не орите на весь госпиталь! – он покосился на дверь, за которой маячили конвойные. – Вам ясно?
– Не дура, – пробормотала медсестра. – Только зря вы это опять, док. Нарвётесь когда-нибудь. А главное ведь, бесполезно.
– Работайте, а не болтайте лишнего, – майор бросил подписанный обходной лист на кровать пациента. Он прекрасно знал, что не сможет и на час отсрочить допрос – но собирался поговорить с «орлом» первым.

4.

Павел очнулся в тот же день поздним вечером – док как чувствовал. Сначала вернулись ощущения – тяжесть повязок на груди, катетеры в венах, боль – где-то далеко. Жажда. Жажда заглушала все, мешала думать и вспоминать.
Неслышно сглотнув, Павел прислушался к больничной тишине. Что к больничной – он понял сразу. Не только по трубкам и бинтам – по запаху, по какой-то неуловимой тяжести в воздухе. Смерть была здесь своей, гостьей частой и желанной. Но сегодня она прошла мимо его палаты. И вчера тоже. И, наверное, позавчера.
Сколько дней прошло? Он не знал. Только помнил, как там, на горной тропе, он отчаянно поклялся себе не умирать – когда понял, что Лиля не оставит его, не побежит через границу. Тюрьма, суд, расстрел – ему на все стало наплевать. Он был снова нужен ей – чтобы дать показания. Чтобы выгородить ее. Защитить. Сделать так, чтобы ей не пришлось платить за его ошибку. А она была нужна ему, потому что без нее все было бессмысленно. В тот момент Павел не подсчитывал шансы. Он хотел быть с ней – и готов был сделать все, через что угодно пройти, лишь бы это осуществилось.
И вот – он был жив. Теперь нужно было сражаться дальше. Мысли ворочались с трудом, даже глаза открыть казалось слишком сложной задачей, но Павел упрямо заставлял себя думать. Лиле вообще нечего предъявить, кроме банального хулиганства и перемещения по стране без штампа. Ерунда. Попытка перехода границы гражданским лицом – все тот же лагерь для нелояльных, не больше. А вот ему, если докажут попытку попасть на Мыс, пришьют измену.
Лишь бы она не решила, что ему уже все равно, крутилось в голове. Только бы догадалась поменьше говорить. Узнать бы наверняка, где она и что успела рассказать. Увидеть бы её, хоть на минуточку. Только шепнуть – всего два слова. Да просто в глаза посмотреть! Она поймет, он был уверен. Обязательно поймет. Но вот как это сделать? Павел скрипнул зубами и все же попробовал открыть глаза.
Медсестра, сидящая у кровати, сразу встрепенулась. Схватила Павла за руку, проверила пульс. Прошептала:
– Тише… Я сейчас, – и куда-то убежала.
Павел облизал пересохшие губы и оглядел палату. Тумбочка. Капельницы. Окно – без решеток. За окном – темнота. Стеклянная дверь. За дверью маячат тени. Охрана? Конечно. Вдруг он убежит? Павел слабо усмехнулся. Сил не было даже на то, чтобы поднять голову с подушки.
Медсестра тихо вернулась на свой пост, как бы между прочим задёрнула изнутри шторку на двери, и лишь тогда помогла Павлу сделать несколько глотков воды. Он пил осторожно – здравый смысл подсказывал, что кашлять ему сейчас точно не стоит.
В палату вошёл подтянутый мужчина с бородой и в белом халате. Кинул взгляд на шторку, на медсестру. Прошипел:
– Вы вот что… Угостите солдатиков чаем, что ли. Скажите, я распорядился. Пациент всё равно никуда не денется. Я его пока осмотрю.
Медсестра кивнула и с достоинством удалилась. Доктор – а это явно был он – перевел взгляд на Павла. Спросил:
– Жажда? Слабость?
Павел кивнул.
– Говорить можете?
– Не знаю, – получился шёпот. Но язык слушался.
Доктор усмехнулся:
– Значит, можете. Голова тяжелая?
Павел снова кивнул: «Да».
– При таком количестве препаратов – неудивительно. Зато дышать не больно. Я прав?
Опять кивок.
– Хорошо. Так и должно быть.
– Доктор… – Павел собрался с силами для вопроса. – Какое сегодня число?
– Сегодня? – Лесь глянул на часы. – Почти пятое сентября. Прошло двенадцать дней. Вы ведь это хотели узнать?
Павел снова кивнул и прошептал:
– Где я?
– В столице. В военном госпитале. А я – главный хирург, майор Андрей Лесь.
Павел удивлённо моргнул.
– Наслышаны? – доктор усмехнулся. – Вам очень повезло, что вас довезли живым. Но и я немного постарался, не скрою.
– Спасибо…
– Поблагодарите потом, – доктор помрачнел. – Вот что, Шмель. Я видел твое дело, – майор Лесь заторопился сказать главное и резко перешел на ты. – Твой следователь… Жук его фамилия… Тебе с ним не повезло. Там есть и нормальные мужики, но этот – редкостная сволочь. Для него все люди – мусор. А уж подследственные – и подавно. Я с ним говорил. Он просто мечтает засудить тебя как изменника родины.
– И… что у него есть? – не сразу решился спросить Павел. Очень страшно было услышать ответ.
– Да в том-то и дело, что ничего, – обрадовал его док. – Ты правильно сделал, что с девушкой не откровенничал. Кое-что она рассказала, конечно. В основном о том, как вы до гор добирались. Да и другие свидетели нашлись. Но всего прочего там в протоколах – кот наплакал. А на расстрел – уж точно ничего.
Павел закрыл глаза. Сердце гулко забухало в ушах, вдруг резко заболело в груди. Доктор моментально схватил его за руку, нащупал пульс.
– Хуже? Сейчас я сделаю укол. Но сначала дослушай. Девушка не дала ему ничего, но он особо на нее и не рассчитывал. А на тебя он будет давить, и начнет уже завтра. А давить он умеет. Всё это, – Лесь кивнул на ампулы и капельницы, – ему не помеха. Как и мнение лечащего врача. Разве что встанет вопрос об угрозе жизни…
Павел сглотнул вязкий комок в горле и открыл глаза.
– Доктор, – прошептал он. – А вам-то что за дело? Зачем вы мне это говорите?
Доктор помялся мгновение, но решил, что лишних подробностей лейтенанту Шмелю знать ни к чему – не те времена. За долгие годы Лесь привык не афишировать знакомство с покойным профессором. Он оглянулся на дверь – теней за шторкой видно не было – и, наклонившись поближе к Павлу, сказал негромко, но веско:
– Да зае..л меня этот Жук. И методы его зае..ли. И радость, с которой он людей к стенке ставит  – зае..ла тоже.
– А если я и правда изменник?
– До приговора ты ещё «орел», – майор выпрямился и начал готовить шприц. – И мой пациент, которого я с того света вытащил. Так что если честно, мне насрать. Но мне это простительно. Я хоть и военный, но врач все-таки. И, как всем известно, с прибабахом. Хуже, что этому Жуку – ему тоже насрать, изменник ты или нет. Ему новую нашивку на погоны хочется. И к начальнику поближе стоять на светском приёме. Ради этого он бы и меня расстрелял, да только подкопаться не может. – Доктор тихо рассмеялся и взял Павла за руку, высматривая неисколотое место.
– Поспи, лейтенант, – сказал он, вводя иглу. – Может, я зря тебя напугал. И Жук тебе на слово поверит.
«Но вряд ли», – неслышно прошептал он, распуская жгут и наблюдая за лицом пациента. Лекарство действовало. Павел закрыл глаза и, минуту повертевшись на подушке, наконец задышал ровней.
– Завтра с утра сообщите капитану Жуку, что подследственный Шмель очнулся, – приказал док вернувшейся медсестре.
Она молча кивнула.

5.

Доктор Лесь был прав – следователь Жук не особо давил на Лилю. Разве что в невинном удовольствии отказать себе не мог и каждый допрос начинал словами:
– Соболезную тебе, Бет-Тай. Шмель-то умер. Может, хоть сейчас расскажешь, почему он сбежал и куда собирался?
В первый раз Лиля почти поверила. Покачнулась на стуле, сердце пропустило удар, ногти с силой впились в ладони: «Не плакать! Не плакать». Но следователь Жук засмеялся и сказал:
– Я пошутил. Живой еще. С ним, между прочим, лучший хирург страны возится. Может, и вытащит, на радость нам с тобой. Ты ведь обрадуешься, верно?
Лиля смолчала, опустив голову. Слезы все-таки пролились – но то были слезы облегчения.
– Ну а пока он не очнулся, давай ещё раз повторим, – отпустив дежурную шутку, склонялся над ней следователь. – И как, говоришь, вы с ним спелись?
И Лиля говорила – правду, правду и только правду, за исключением планов Павла на Мыс и их первоначальной договоренности обменяться «услугами». Подписывала протокол и отправлялась в камеру. А утром все начиналось сначала.
– Я из больницы. Он умер. Не веришь? Зря. Как он столько-то прожил – удивительно.
Лиля молчала, не поднимая головы, только нервно комкала на коленях форменную юбку, милостиво принесенную тюремной надзирательницей. Брюки, испачканные в крови, пришлось выбросить, а тюремной одежды до приговора не полагалось.
– А ты к нему, значит, неровно дышишь, да? Бравый «орел» тебя очаровал? Мило, мило. Но теперь-то ему все равно.  Давай, расскажи, как ты его нашла и сколько ему заплатила. Подкупить «орла», а?  Наверное, одними деньгами не обошлось. Наверное, ты ещё кое-что ему предложила. Неужели самой так понравилось, что теперь ты над ним рыдаешь?
В середине одной из своих речей капитан Жук взял Лилю за подбородок, посмотрел ей в лицо, надеясь и правда увидеть слезы. Но глаза у горянки неожиданно оказались сухие и какие-то пугающе колючие. Жук убрал руку, и Лиля снова опустила голову.
– Я вам всё рассказала, – тихо сказала она. – Всё как было. Он заступился за меня в кафе и мы пошли дальше вместе.
– Зачем тебе было в горы, я понимаю. Но он-то что там забыл?
– Я не знаю. Он сказал, что до гор нам по пути. А куда он потом собирался, я не спрашивала.
– И денег ему не платила?
– Нет.
– А натурой?
– Нет… – едва слышно прошептала Лиля. Она и сейчас, закрыв глаза, могла припомнить каждое мгновение их с Павлом путешествия. Она помнила каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждый взгляд. Помнила тепло его тела, тихий голос, заразительный смех, веснушки везде и ямочки на щеках. И эти воспоминания никакой следователь Жук не мог ни отнять, ни опошлить.
– Да, кстати, я опять пошутил, – тем временем сообщал капитан. – Жив пока твой «орел». Но врач говорит – шансов нет.
И Лиля снова начинала тихо плакать от радости. А потом, в камере, неподвижно сидела, глядя на стену, комкала казённое одеяло и шептала:
– Живи… Борись… Пока ты жив – не сдамся и я.
В это утро следователь был как-то особенно оживлён. Ходил вокруг Лили, сидящей на стуле, задавал дежурные вопросы и кивал дежурным ответам. Отвечая, она глядела вверх, на зарешеченное окошко. В окошко заглядывало солнце. Кажется, уже сентябрьское. Да, точно, сегодня седьмое сентября. У Лили было лейо, чутье, она не могла сбиться со счета дней.
А капитан Жук, закончив с вопросами и упрятав в папку очередной подписанный протокол, неожиданно сообщил:
– Бет-Тай, а Бет-Тай. «Орел»-то твой живучий оказался. На днях пришел в себя. Ну что, ты рада?
Раз, два, три… Лиля не слышала ничего, кроме ударов собственного сердца. Очнулся. Значит, не умрёт? В горле застрял комок. Проглотить, проглотить. Откашляться. И не плакать.
– Рада, – ответила она едва слышно.
– А я-то как рад! – следователь довольно улыбнулся. – Теперь я вас, голубков, точно дожму. А ты вот что, Бет-Тай… – мысль пришла капитану неожиданно и очень понравилась. – Хочешь его увидеть?
– Вы… серьёзно? – сердце у Лили даже стучать перестало, остановилось.
– А почему бы и нет? Вот посмотришь на него – глядишь, и вспомнишь что-нибудь…
Лиля смотрела на свои скованные руки. Тон следователя ей не понравился.
– Не знаю… Как хотите… – прошептала  она. – Я вам всё рассказала. Мне нечего  вспоминать.
– Ну, может, он что-нибудь вспомнил. У него было время подумать, – сказал следователь Жук и как-то нехорошо улыбнулся.
Два дня назад, после первого же допроса, он запретил давать подследственному ШмЕлю обезболивающее. Любое. Вообще. Посадил солдата прямо в палате и приказал записывать название каждой таблетки, каждой ампулы в руках медсестры.
– Ты у меня попляшешь, – прошипел он в лицо наглому «орлу». – «Надоело служить»? «Захотел прогуляться»? «Встретил красивую девку и решил проводить её до гор»? Издеваешься, сволочь?!! – Капитан склонился над Павлом, занес руку, уже готовый ударить. Павел вжался в подушку, но глаз не отвёл.
Но Жук не ударил. Только бросил, опустив руку:
– Ничего, я вернусь. Через два дня. С ампулой приду. И ты мне на все вопросы ответишь, как я хочу!
И вылетел из палаты, хлопнув дверью так, что зазвенело стекло. Павел перевел дыхание и закрыл глаза. Он бы дорого дал, чтобы отменить предстоящее.
В больничном коридоре следователя перехватил доктор Лесь.
– Вы не смеете! – отчеканил он. – Это вам не сломанная рука, у него лёгкое, считай, заново сшито.
– И что, без обезболки он умрет? – следователь, резко остановившись, повернулся к майору и посмотрел на него в упор.
– Не знаю. С таким тяжелым пациентом я еще подобного не проделывал.
– Ну и все. Если его жизни станет что-то угрожать – позовете меня. Только он позовет меня раньше. И попробуйте обмануть, это будет ваш последний пациент, клянусь. Во всяком случае, последний подследственный. Хватит нам палки в колеса ставить!
И капитан Жук покинул больницу, демонстративно чеканя шаг. Доктор Лесь в бессильной злобе выругался ему вслед, но следователь этого уже не услышал.
– Ну так что, прогуляемся? – посмотрев на горянку, спросил капитан два дня спустя. – Тебе понравится, я уверен.

6.

Дежурить у постели Шмеля майор поставил старшую медсестру – ту самую Лиду, что поила чаем охрану. Опытнейшую, проверенную. Но и она выходила из палаты в слезах, не в силах на это смотреть. Руки Павла док велел привязать к кровати – так тот меньше бередил рану и не вырывал ежеминутно катетер из вены. Первый день «орел» почти все время был в сознании, но про следователя не вспоминал, только стонал и постоянно просил пить. Ближе к ночи док заглянул к нему с ампулой в кулаке. Солдатик к тому моменту сбежал за дверь – и заходил лишь на процедуры. Майор с рекордной скоростью подготовил шприц и ввел Шмелю немного, полдозы. Просто чтоб дать ему забыться сном. Стер пот с лица пациента, отвернулся от его жалобного взгляда. И рявкнул на солдата, заглянувшего в дверь (стоны-то прекратились):
– Чего смотришь? Сознание он потерял!
Тем временем Павел закрыл глаза – и провалился то ли в сон, то ли в беспамятство.
Весь следующий день Лесь проверял его состояние ежечасно, в надежде обнаружить хоть какую-нибудь угрозу жизни. Но крепкое сердце тянуло, и рана не стала заживать хуже. Организму как будто было наплевать, что чувствует Павел, кусая губы и что-то шепча в полубреду. Майор оставил рядом с ним медсестру и ушёл на обход – но едва замечал новые данные в картах у пациентов.
Медсестра прибежала к нему вечером – вся дрожа, комкая носовой платок. Упала на табуретку и прошептала:
– Я больше не могу… Когда же черт заберет этого ирода!
– Он что-нибудь просит? Кого-нибудь зовёт? – в уточнении, кто «ирод», Лесь не нуждался.
– Ничего не просит. Бредит. Зовёт… какую-то Лилю.
«Бет-Тай?» Доктор удивленно поднял брови – и вдруг  посмотрел на медсестру каким-то новым, прояснившимся взглядом. Уточнил:
– Громко зовёт?
– Нет, едва слышно. Доктор, остановите это…
– Я не могу, – Лесь потемнел лицом. – Вот что. Идите домой. Я сам с ним ночью посижу. И про этот бред никому не слова, вам ясно?
Лида кивнула:
– Спасибо…
Свою медсестру доктор мог избавить от этого зрелища, но вот подследственную Бет-Тай – нет. Следователь привел ее на следующее утро. Майор вышел им навстречу и с невольным любопытством посмотрел на горянку. Огромные глаза и смоляная коса – вот и всё, что напоминало сейчас ту девочку, которую он пару раз видел когда-то. Лилия Бет-Тай была маленькая и хрупкая, в мятой юбке явно с чужого «бедра», слишком широкой и длинной, еще более бледная, чем положено ей по крови (сказывались две недели в тюрьме). Удивительно, как «браслеты» держались на запястьях.
Доктор Лесь лишь покачал головой. Он вовсе не был уверен, что все понял про нее и Шмеля. Но будь «орел» ей хоть трижды чужим – никого в таком состоянии майор не стал бы показывать женщине.
Они вошли в палату. Медсестра – уже там, на посту – поднялась со стула. Следователь  прислонился к двери, кивнул Лиле – подойди, разрешаю. Она приблизилась на ватных ногах, посмотрела на мужчину на больничной койке. Это был Павел, но она едва узнала его. Небрежно выбритый рукой медсестры, потный, бледный до синевы, с грудью, перехваченной бинтами, он метался по подушке и хрипло дышал, то и дело срываясь на стоны. Лиля увидела полотенца, обхватывающие запястья, и недоуменно обернулась на следователя. Но тот только махнул рукой – ну давай, давай, подойди поближе.
И она подошла. Села на край кровати, тихо позвала:
– Паша…
Он услышал её голос – и мгновенно затих. Попытался поднять голову, привстать на локте – но не вышло, не хватило сил. Лиля сама наклонилась к нему, прильнула лицом к лицу, целуя в лоб, в закрытые глаза, считая губами каждую веснушку. Он со стоном подался к ней, ничего вокруг не замечая, только умоляя – не словами, всем телом: «Трогай, трогай, целуй меня еще». От ее прикосновений боль уходила.
Она прижала его голову к груди, провела рукой по ёжику остриженных в больнице волос, выдохнула:
– Паша, я… не могу с тобой остаться. Сейчас – не могу, прости. Но ты держись… Ты только не сдавайся…
– Хватит, – капитан Жук подошёл, схватил ее за руку, поднимая. Павел снова уронил голову на подушку.
Следователь толкнул Лилю на стул. Спросил:
– Ну как? Нравится? А ты ведь можешь это прекратить.
– Что прекратить? – прошептала Лиля, глотая слезы.
Ответил ей бородатый врач, мрачно подпирающий стену.
– Его мучения, – сухо сказал он. И пояснил:
– Следователь Жук запретил давать ему обезболивающее. Хочет, чтоб больной сам попросил. А заодно сознался в измене родине.
– Именно, – кивнул капитан. – И мне равно, кто признание сделает и подпишет. Могу принять и от тебя. А ему после этого – сразу укольчик.
– Вот оно что! – Лиля едва понимала, что говорит. Она подняла глаза, впилась взглядом в капитана Жука. – Пытаете раненого? Да вас бы на эту кровать, вы бы мать родную оговорили, не то что себя! А он… Он выдержит. Я знаю.
– Вот как? – следователь пошел красными пятнами. – Значит, знаешь? Ну, он, может быть, и выдержит. Он «орел» все-таки. А вот ты – я в этом не уверен!
Лиля хотела встать со стула, но солдат-конвоир удержал её. А капитан тем временем приблизился к кровати, склонился над беспомощным «орлом» и с силой нажал ему локтем на грудь.
Павел закричал и рванулся из импровизированных пут. Он кричал и кричал всё время, пока капитан давил на рану.
Лиля закрыла глаза.
«Будь ты проклят!» – прошептала медсестра в углу.
– Я протестую! – громко сказал доктор Лесь.
– А вы молчите! – капитан отвернулся от Павла и сверкнул на Леся бешеными глазами. Павел перестал кричать, только всхлипывал и елозил затылком по подушке. – Вы тоже солдат, забыли? Захотели под трибунал? Давай, говори, – он вновь повернулся к Лиле. – Говори, что платила ему. Или не платила – но он собирался через границу. В горы, на Мыс, пешком, морем – я не знаю, как и куда, и мне наплевать. Говори, а не то я повторю.
Не услышал ответа – и повторил. Павел снова закричал. Лиля вцепилась пальцами в стул, чувствуя, как кружится голова. Но на этот раз крик почти сразу оборвался. Пациент потерял сознание.
Доктор Лесь стремительно пересек палату и буквально оттолкнул следователя от кровати. Он наконец-то был в своем праве. На груди Павла стремительно расползалось кровавое пятно. Док прижал пальцы к сонной артерии, крикнул:
– Сестра!
И капитану:
– Больше я вас к нему не подпущу. Пишите рапорт куда хотите. Только смотрите, чтобы я на вас не написал. Такими методами у себя в тюрьме допросы ведите. Но сначала добейтесь санкции. И подождите, когда я его выпишу. А теперь – убирайтесь.
Следователь Жук обжёг хирурга злобным взглядом, сплюнул, прошипел:
– Чистоплюи! – кивнул конвоирам. – Уведите ее! Чертовы горцы! Чертовы «орлы»!
В этот момент он всех на свете ненавидел.

7.

Павел пришел в себя через два дня. Пытку он помнил смутно, да и следователя тоже. Помнил, что было больно, а потом – очень больно. И Лилю – словно светлое пятно. Ее руки, ее голос, ее губы на своем лице.
Теперь боли не было. Вернее, была, но по сравнению с той – почти не ощущалась. К венам снова тянулись трубки с бесцветной жидкостью, а на стуле сидела медсестра и читала толстый роман. Медсестра была знакомая, она постоянно была рядом, в том числе и в те дни. Ее холодную руку на лбу и тихий ласковый голос, уговаривающий чуть-чуть потерпеть, Павел помнил тоже.
Уловив не движение даже, изменение ритма дыхания, медсестра подняла глаза и ойкнула. Вскочила, едва не уронив книгу, метнулась к двери, закричала в коридор:
– Он очнулся! Доктора Леся позовите!
Павел с удовольствием отметил, что, хоть охрана и маячит за дверью, следователя Жука здесь больше не опасаются.
Доктор Лесь, явившись на зов, эту догадку полностью подтвердил.
– Живучий ты, – он с усмешкой покачал головой. – Теперь-то уж точно выкарабкаешься, я обещаю.
Павел кивнул – он и сам был в этом уверен. Теперь умирать было глупо вдвойне. Повисло молчание.
– Ты что-нибудь помнишь, Шмель? – наконец спросил док.
– Плохо. Но Лилю помню, – он сказал и прикусил язык. Испытующе уставился на Леся, словно проверяя, насколько ему можно доверять, и закончил фразу:
– Если мне не привиделось в бреду, конечно.
– Не привиделось, – майор подвинул стул поближе к кровати и сел. – Он приводил ее. А я тебя предупреждал, что он сволочь и давить умеет. Убедился теперь?
– Угу…
Павел хотел спросить «И как результаты?», но не успел. Лесь сообщил сам – то, о чем Павел и так догадывался:
– Но с вами у него случилось ослепительное фиаско!
Сказал – и не удержался, улыбнулся, хотя и представлял примерно, какую цену за это фиаско заплатил «орел». И продолжил:
 – Она ничего ему не сказала. Вы с этой Лилией друг друга стоите, Шмель, – и доктор вновь улыбнулся, на этот раз красивому каламбуру.
Павел кивнул, не глядя на Леся. Все было по-прежнему плохо – но отчаянье не приходило. «Час жизни – это все ещё жизнь» – вертелись в голове чьи-то слова.
– Больше он не явится, – тем временем говорил док. – У меня тоже… кое-какие связи есть. Так что свой злобный рапорт он съест, но будет требовать твоей скорейшей выписки. Пока ты на капельнице,  я тебя тут продержу, дальше – ничего не гарантирую, сам понимаешь, – Лесь наклонился поближе к Павлу. – И конечно, он будет добиваться санкции на допрос с пристрастием. И для тебя, и для Бет-Тай. Но пока у него нет ни-че-го. Никакого, даже самого жалкого, основания для подвала, Шмель. И ты уж потрудись ничего ему не дать – если хочешь жить.
– Не дам, – прошептал Павел.
– Вот и правильно. Я знаю, что силы воли тебе не занимать. Но у каждого есть свой предел, «орел», – Лесь пристально посмотрел Павлу в глаза.
Павел опустил глаза, соглашаясь (подробности последней встречи с Жуком начали вспоминаться, и Павел решил, что свой предел он недавно видел воочию; хорошо, что в этот момент следак задавал вопросы не ему, а Лиле).  И не удержался, добавил:
– Недолго мне осталось ходить «орлом». Только до суда.
Но доктор Лесь улыбнулся и неожиданно сделал то, что нечасто проделывал со своими пациентами – опустил ладонь на голову Павла, потрепал стремительно отрастающий «ежик» рыжевато-русых волос и сказал:
– Некоторые не перестают быть «орлами», Шмель.  Никогда, независимо от решения суда.
Майор Лесь был едва ли на десяток лет старше Шмеля и никак не годился тому в отцы, но вот в старшие братья – вполне, и Павел вдруг почувствовал, как в глазах защипало.
– Нет, – прошептал он, убирая голову. – Я на такого не тяну… – И тут же спросил торопливо, понимая, что потом не решится:
– Док, а нельзя как-нибудь устроить… чтобы мы с ней снова увиделись?
Но майор только покачал головой.
– Не стоит нарываться, солдат. Он ведь догадливый, твой следак. И какой-то подвох в вашем деле жопой чует. Потому и бесится так.  Лучше не давать ему лишнего повода для раздумий. Он ведь может попробовать и наоборот – сделать больно ей. Как тогда запоёшь?
Павел закрыл глаза, молясь, чтобы этого не случилось.

8.

Но следак всё-таки попробовал.
Павла перевели в тюрьму через две недели после учиненной капитаном Жуком экзекуции. Больше у майора Леся не получилось – хотя он и нажал на все свои «рычаги», удачно прикрывшись личной заинтересованностью в «медицинском феномене». Но даже самый главный «рычаг» в конце концов сказал ему, улыбаясь: «Феномен, понимаю. Но неужто за месяц ты, Андрей, не наскрёб себе на научный труд? Боишься, что пациент загнется, что ли? Так это ты  зря, он всё-таки не барышня кисейная, а офицер спецвойск. Хочешь наблюдать – наблюдай, никто тебе палок в колеса ставить не будет. Хоть каждый день к нему приходи. Но и следователь, брат, пусть работает».
«Видел я, как работает тот следователь. Только в этот раз он сам себя превзошел», – подумал майор, но вслух не сказал ни слова. Откозырял и ушел готовить документы на «выписку».
Капитан Жук наконец-то получил в распоряжение своего главного подследственного – но толку от этого оказалось мало. По-прежнему в бинтах, в карцере, на урезанном пайке, Шмель не собирался ничего говорить. Точнее, он говорил – все то же самое, что и на первом допросе, причем изложенное даже в мелочах совпадало со словами Бет-Тай. Но это было не то, что следователь хотел услышать.
Весь их путь от придорожного кафе до встречи с патрулем на границе давно проследили, и в папку было подшито множество показаний свидетелей. Но в этих показаниях тоже не было ровным счетом ничего, что проясняло бы истинные намерения «орла». Даже старшина Ковыль, ранивший Шмеля на горной тропе, уверенно утверждал – судя по тому, что подследственный шел налегке, отдав все вещи женщине, сам он через границу не собирался. Да и надо быть дураком – «орлу» сунуться во владения горного клана. Дело разваливалось все стремительнее, и наконец терпение капитана иссякло.
Павел переступил порог кабинета, ожидая обычного допроса, но вместо табуретки в центре комнаты его усадили на стул у стены. Руки завернули за спинку, туго защелкнули наручники. Он побледнел. Следователь подошел поближе. Усмехнулся.
– Я знаю, что ты мне врешь, – сообщил он. – Девка – не уверен, допускаю, что она и правда о твоих планах была не в курсе. Иначе бы давно рассказала. Я даже верю, что встретились вы случайно и денег она тебе не платила. Но что ты сам просто так, для удовольствия, болтался по Приграничью – в это я, извини, поверить не могу. Это бред. Так вот, сейчас приведут Бет-Тай, и ты мне наконец расскажешь все в лучшем виде. И все подпишешь. Иначе я сделаю ей больно. Очень.
Павел не ответил и не опустил глаз, только сжал кулаки и напряг руки, заставляя железо впиться в кожу запястий. Боль помогла удержать себя в руках. Жук усмехнулся «орлу» в лицо и отошел к столу. Павел медленно разжал пальцы.
Привели Лилю. Она заметила Павла и запнулась на пороге. Они не виделись с того самого дня в больнице, и все это время Лиля понятия не имела, что с ним. Следователь молчал, она не спрашивала. И вот теперь ее уже посадили на стул, уже завели руки за спину – а она все не могла оторвать от него глаз, ничего не замечая вокруг.
Он выглядел куда лучше, чем на больничной койке. Теперь это был почти знакомый, почти привычный Павел, лохматый, небритый, со свежими ссадинами на лице. Только глаза были другие, тёмные и злые. Чужие глаза. Лиля заглянула в них – и, вздрогнув, очнулась. Перевела дыхание и вдруг заметила выстроенную Жуком мизансцену. Прикусила губу, сжалась на стуле. Следователь улыбнулся. Ему как раз пришла в голову свежая идея.
– Давай, проси его, – обратился он к Лиле. – Проси, чтобы он рассказал мне правду, куда собирался. А не то…
Он демонстративно достал из ящика стола обычную столовую ложку, а из кармана – дорогую зажигалку. Щелкнул – показался огонёк. Жук поднес к нему ложку и стал нагревать её в пламени. Повисла тишина, слышалось лишь учащенное Лилино дыхание. Наконец она прошептала, не поднимая глаз:
– Пожалуйста… Расскажи ему, что он хочет.
– Ну, – Жук посмотрел на подследственного. – Я слушаю. Говори.
Ещё несколько секунд тишины. Лиля низко опустила голову. Смотреть на Павла ей было страшно, а на следака – противно.
– Ну ладно, – сказал капитан, поднимаясь. Шагнул к Лиле, и без долгих раздумий, особо не выбирая места, приложил ложку к руке подследственной: чуть выше локтя, сразу под рукавом блузки.
Боль была обжигающей. Лиля дернулась и вскрикнула, тут же позабыв, что минуту назад собиралась терпеть. Из глаз брызнули слезы. А ложка, ещё не успев отдать весь жар, уже касалась нового участка кожи, чуть ниже. Лиля снова громко ахнула и сдавленно простонала что-то похожее на «не надо». Капитан Жук удовлетворенно кивнул, опустил ложку и обернулся к Павлу. Хотел рявкнуть «Говори!» – но наткнулся на холодный, насмешливый взгляд подследственного.
– Ты что, идиот? – спокойно спросил Шмель. – Ты правда думал, что я себя из-за какой-то девки под расстрел подведу? – У него даже получился смешок, короткий и злой. – Да как бы она не была хороша – жизнь дороже. Продолжай, если нравится. А мне к прежним показаниям добавить нечего.
– Вот как? – следователь медленно наступал на него, сжимая в руке остывшую ложку. – Но ты же трахал ее, спорить могу. И хорошо трахал, раз она до сих пор к тебе неровно дышит. Неужели тебе совсем все равно, что я ней сделать могу? А что если я тоже захочу..?
Он вдруг резко метнулся к Лиле, схватил ее за локоть и, подняв на ноги, швырнул к столу, прижал – и принялся демонстративно расстёгивать штаны.
– Мало ли кого я трахал, – равнодушно ответил Павел. – А ты давай. Могу спорить – ты любишь, когда вырываются.
Он чувствовал, как пот, стекая межу лопатками, щекочет спину. На Лилю он не смотрел, но точно знал – они переживут и это. Переживут и забудут, как не было – даже если это сейчас случится. Он знал это за себя, но и за Лилю тоже – так точно, будто мог читать ее мысли.
Но следователь не стал доводить угрозу до конца, только выругался, застегнул штаны – и вызвал конвой.

9.

Помощник главы надзорного ведомства Марина Шталь ненавидела читать уголовные дела. Необходимость вчитываться в каждый протокол, вникать в каждый нюанс в поисках нестыковок, да ещё следить одновременно и за соблюдением законности, и за должным уровнем рвения при раскрытии дел – все это её угнетало. Как и необходимость каждый раз гадать, что лучше – заметить нестыковки или не замечать.
Дело Шмеля–Бет-Тай она вытащила с полки случайно: взгляд зацепился за необычное сочетание фамилий. Но ещё больше, чем фамилии, её поразили цифры на корочке – «изменническая» статья была  зачеркнута, а вместо нее вписаны самовольное оставление места службы и нанесение телесных повреждений средней тяжести лицам, находящимся при исполнении. Марина нечасто сталкивалась с подобной переквалификацией действий, чаще случалось наоборот.
Она посмотрела на фамилию следователя и удивилась еще больше – кто-кто, а ее однокашник Валентин Жук точно не был похож на человека, способного добровольно отказаться от такого перспективного обвинения в пользу какой-то ерунды. Бурые пятна на его протоколах встречались частенько, но это были как раз те «нестыковки», которые рекомендовалось не замечать – был бы результат. А с результатами у следователя Жука обычно проблем не было. Но не в этот раз. Чем дальше Марина Шталь читала дело, тем выше взлетали у нее брови.
История, которую излагали подследственные, была нелепа и абсурдна – никаких внятных причин для бегства из страны у обоих, идиотская цель у горянки перейти границу и не менее идиотская идея «орла» ей в этом помочь – с закономерным финалом. Закрывая дело, Марина уже не удивлялась, что однокашник Валя, цепкий и злой, не спешит окончательно передавать дело в суд, хотя сроки подходят. Сладко пели Шмель и Бет-Тай, ни в чём друг другу не противоречили, но чувствовалось – чего-то очень важного они не договаривают, а то и вовсе врут откровенно. Но больше всего Марину заинтересовало даже не это…
Она еще долго читала протоколы допросов, восстанавливая весь путь «сладкой парочки» по стране, качала головой и изумленно хмыкала, а потом долго курила у окна, глядя в темноту. Потом кивнула сама себе: да, полковника это тоже заинтересует, определенно. Но сначала нужно кое-что уточнить…
С утра пораньше она уже поджидала следователя Жука у кабинета.
– Здравствуй, Валя!
– Ну, привет! – он увидел дело в ее руках и сморщился, как от зубной боли. – Ой, не надо, не напоминай.
– Да уж, облажался ты по полной, – Марина прошла за Валентином в кабинет. Тот предложил ей портсигар. Оба закурили. – Как же ты не дожал их, а, Жучило? За полтора-то месяца!
– Да какие полтора! Шмель почти месяц в больнице провалялся.
– Чтоб ты и в больнице до него не добрался? Не верю.
– Да я-то добрался. Вот только дожать не дали. Эта сука Лесь… Он ведь туда дошел, куда даже у меня доступа нет – лишь бы я не трогал его «медицинский феномен». Тьфу! – Он сел за стол и в сердцах с размаху бросил дело в ящик.
– А девица? – Марина раздавила сигарету в пепельнице и устроилась напротив Жука, пододвинув стул.
– Дожмешь такую. Ее и бить-то страшно: то ли окочурится тут же, то ли укусит. Да и не знает она ничего, зуб даю. А ты чего интересуешься?
– Да так, в порядке надзора, – туманно ответила Марина. – Слушай, а ты его личное дело запрашивал?
– Шмеля-то? Конечно. Нет там ничего, вообще зацепиться не за что. Безупречный послужной список. Только брат у него, старший… Ярослав Шмель, тоже «орел». Погиб в Новой Родине, после переворота. Но где Новая Родина, а где южная граница…
– Не по дороге, мягко говоря. Да и что ему там делать, мстить, что ли? – усмехнулась Марина.
– Вот-вот. Да и к тому же, это когда было! Этот мой Шмель, кажется, и не служил тогда.
– А дай почитать. Его личное дело, – уточнила Марина. – И своё тоже верни. Я с ним ещё не закончила.
– Держи, – Валентин выложил на стол обе папки. – Глаза бы мои их не видели. Только заканчивай поскорее, мне ещё обвинительное заключение писать. И в канцелярии не забудь отметиться.
– Отмечусь. Не учи учёного, – улыбнулась Марина.
Дома она открыла личное дело Павла Шмеля и, прежде чем читать, долго изучала хорошую цветную фотографию лейтенанта, а ныне подследственного. С фотографии на нее смотрел молодой скуластый парень с короткой стрижкой, ясным взглядом и трогательными конопушками на физиономии. Конопушки особенно не вязались с тем образом «орла», который сложился у нее из чтения уголовного дела. Прямо не верилось, что этот парень один одолел четверых крепких мужиков из приграничной деревни, не говоря уж о двух патрульных с оружием. Да и во все остальное, мягко говоря, верилось с трудом.
Почему он дезертировал? Ведь не по призыву в армию попал, сам пошел, добровольцем. После трех курсов инженерного факультета Академии. Марина покачала головой. Ну и кадры пропадают у них там в спецвойсках. Так пропадают, что оказываются потом в военных тюрьмах. Да, ей очень повезло, что она наткнулась на этого Шмеля. И полковник, скорее всего, тоже будет доволен. Но вот повезло ли «орлу» – большой вопрос… Впрочем, заставлять его никто не будет. Марина затушила очередную сигарету, еще раз посмотрела долгим взглядом на фотографию. И села набрасывать отчет для полковника.

10.

День спустя полковник внешнего ведомства Анатоль Рысь завтракал в своем кабинете. Крепкий свежесваренный кофе, бутерброды, аккуратно уложенные в бумажный пакет официанткой из ближайшего кафе – это был ритуал, не нарушаемый годами. Даже в тот день, когда пришло известие о бунте в рессийской провинции, ныне известной под пафосным названием Новая Родина, он точно так же позавтракал в своем кабинете. Политика подождет – завтрак святое. Этот принцип самый успешный разведчик континента соблюдал уже двадцать лет.
Бутерброды почти закончились, когда в дверь постучали. Полковник хотел возмутиться, но в кабинет заглянула вовсе не белокурая секретарша Ада, а помощник главы надзорного ведомства Марина Шталь. Для него, полковника, просто Марина – любимая ученица, лучшая студентка и бесценный источник информации. Она просилась к нему на оперативную работу – он не взял, сказал: «Нет, я не брошу тебя в эту мясорубку. Ты нужна мне в другом месте». И Марина стала глазами и ушами полковника в надзорном ведомстве.
– Ой, а я думала, вы уже позавтракали, – смущенно побормотала она, глядя на часы над его головой.
– Почти закончил. А где Ада?
– Не знаю. Отошла в туалет, наверное.
Полковник недовольно хмыкнул и приказал:
– Оставь ей записку на столе, чтоб она сделала тебе кофе. Ты по делу?
– Ага.
– Тогда припиши, что мы заняты и никто не должен нас беспокоить.
Но записку Марина написать не успела – Ада уже спешила на свое место, на ходу краснея как рак. Полковник отдал распоряжение, и вскоре они с Мариной пили кофе и говорили о пустяках: как дела, как погода какие планы на выходные. Наконец полковник отставил пустую чашку, улыбнулся одними глазами и сказал:
– Ну, я тебя слушаю. Что за дело?
Марина покопалась в своей объёмистой сумке и выложила на стол перед полковником две папки и несколько скрепленных друг с другом исписанных листов бумаги.
– Я тут нашла кое-что. Точнее, кое-кого. Возможное решение вашей самой насущной проблемы. Той самой, над которой вы бьетесь уже четвертый месяц.
– Вот как? Любопытно.
Полковник потянулся за папкой, пролистал, взял вторую. Пробежал глазами. Бросил папки на стол.
– Ну и что?
– Да вы посмотрите, посмотрите внимательнее. Я тут отчёт накропала, но хочу, чтобы вы сами…
– Ну, посмотрел. Лейтенант спецвойск, стандартный послужной список и вагон особых примет. Да еще без пяти минут осуждённый дезертир. Он мне не подойдет.
– Да? – Марина выпрямилась на стуле и сложила руки на коленях, как примерная ученица. – А вы всё-таки почитайте. Не хотите дела – так хотя бы отчёт. Там самое вкусное.
Полковник пристально посмотрел на Марину и взял в руки четырехстраничный плод её ночных бдений. По мере чтения лицо его все больше менялось.
– Месяц шлялся по стране не пойманным? – наконец недоверчиво спросил он.
– Именно. Причем последнюю неделю – по приграничным областям в компании горянки.
– И четверых раскидал по углам с одним ножом?
– Ага. Мужичьё, конечно, и пьяное – но ведь четверых. Дрался за отродье как лев, как они говорят.
– И сбежал от местного «ополчения»?
– Точно. Они и сами не знают, как, предполагают, что веревки перетёр. А дверь оказалась открыта.
– «Ополчение», – презрительно пробормотал полковник.
– Но все равно неплохо, верно?
– Неплохо, – кивнул полковник Рысь. – Интересный парень.
– Вы еще сюда добавьте, что его живым до столицы довезли после сквозного ранения в легкое.
– Ну это уж чистое везенье, – поморщился полковник. – Ты ему сверхъестественных способностей не приписывай.
– Везенье в нашем деле тоже много значит, – Марина не упустила возможности напомнить полковнику, что дело у них одно, общее. – А он ещё умудрился, не вставая с койки, чем-то очаровать майора Леся. Тот сам просил за него.
– Ой, да этот Лесь с каждым своим пациентом носится как с писаной торбой, не разбирая, уголовники они или герои. Ему скоро тюремных больных перестанут направлять, невозможно же. Но все равно любопытно, ты права, – полковник достал из ящика стола кисет и начал неторопливо набивать трубку. – Значит, он сейчас в тюрьме?
– Ага. Вместе с этой горянкой, Бет-Тай. Но её уже готовят к отправке в граждлагерь. Без права восстановления штампа лет на пять, естественно. А Шмель ждет суда – за дезертирство и избиение патрульных. Столько же и получит – только каторги.
– То есть твой Жучило ничего, кроме дезертирства, по сути, не накопал?
– Он не мой, – фыркнула Марина. – Но вы правы. Ничего, в том-то и дело. Да вот показания Шмеля, читайте. Решил проводить до границы случайно встреченную горянку. Сам в горы не собирался, не идиот. Просто скучал в самоволке.
Полковник рассмеялся.
– Ага, – кивнула Марина. – Смешно, правда?
– Действительно, смешно. И следак что, все это принял за чистую монету? – Рысь закурил и откинулся на спинку кресла.
– Конечно, нет. Валя из штанов чуть не выпрыгнул, пытаясь доказать если не измену, то банальный подкуп офицера спецвойск. И ничего. Никаких свидетельств, что они раньше были знакомы. И естественно, никаких денег.
– А спросить их как следует он что, не мог?
– Совсем как следует – не мог. Кто бы ему санкцию на «как следует» дал при таком раскладе? «Показания, полученные под пыткой, не могут быть единственной основой для обвинения», – дотошно процитировала Марина рессийский УПК. – Но он все равно спрашивал хорошо, уж поверьте, – Марина усмехнулась. – Но ответов не получил. А знаете, почему?
– Почему? – подбросил вопрос полковник. Он с удовольствием подыгрывал Марине, как когда-то на экзаменах.
– Потому что думал не в ту сторону! – торжествующе улыбнулась Марина. – Валя, конечно, хороший следак, но в данном случае стереотипное мышление его подвело.
– Ну-ка, ну-ка, – полковник даже подался вперед. – А ты что думаешь? Или раскопала что-то?
– Раскопала. Все в отчете.
– Нет уж. Заинтересовала, теперь давай сама рассказывай. С подробностями.
– Слушаюсь, – Марина достала сигареты и тоже закурила, игнорируя осуждающий взгляд полковника. – С подследственными я не говорила. А вот в госпиталь наведалась, где Шмеля с того света вытаскивали. Там все медсестры, знаете ли, до сих пор со слезами на глазах вспоминают, как следователь Жук пытал самого тяжёлого пациента прямо на больничной койке. Запретил ему обезболивающее давать. Это после операции. А потом привел Бет-Тай на него полюбоваться – в надежде, что она заговорит.
– И что? – полковник вскинул брови.
– И ничего. Перестарался слегка, Бет-Тай ничего не сказала, а пациент чуть не умер. Собственно, после этого Лесь и взбеленился. Но и это не самое интересное. Самое интересное мне старшая медсестра рассказала. Мы с ней потрепались по-женски в курилке. После чего я и поняла… про стереотипы.
– И что она сказала?
– «Любят они друг друга, эти подследственные, без памяти любят». Дословно цитирую, между прочим. Она, мол, лично у постели «орла» стояла, когда горянку привели. И видела, как она его, измученного, целовала, и как он к ней, привязанный, тянулся. А до этого весь день в бреду её по имени звал. Прямо поэма. Я чуть не разрыдалась, – Марина криво усмехнулась и нервным движением раздавила окурок в пепельнице. – Естественно, Жуку она всё это не рассказала.
– И не испугалась – смолчать?
– Вы бы ее видели, эту Лидию. Руки каждая как две моих, а уж характер… Куда там «орлу». Не зря она при Лесе уже лет восемь. Да такая Жука на завтрак съест. К тому же, он её и не спрашивал. Она и мне пообещала от всего откреститься, если с протоколом приду. Сейчас уж небось жалеет, что рассказала, но уж больно ей хотелось волнующей историей поделиться. Так-то вот.
– Погоди, – полковник снова подался вперед, забыв про погасшую трубку. – Так этот Жук, если таким способом её расколоть хотел, значит, знал, что она к «орлу» неравнодушна. Что же он, не допер, что это у них взаимно? И не попробовал с другой стороны нажать?
– Да как вам сказать, – ответила Марина. – Я ведь после больницы успела еще к Валентину наведаться, поспрашивать его аккуратно. Насчет взаимно – кажется, нет, не допер. Говорю же – воображения не хватило. Ну не мог он представить, что Шмель мог так рисковать просто потому, что ему девица голову вскружила. Попользоваться при случае – это да, это Вале понятно. Но «с другой стороны», как вы выражаетесь, он все равно пробовал – а вдруг сработает. Даже изнасиловать её пригрозил прямо у Шмеля на глазах.
– И что?
– И ничего, – Марина торжествующе улыбнулась. – Подследственный и глазом не моргнул. Делай, говорит, с ней что хочешь, она мне никто и звать ее никак. А мне к своим показаниям добавить нечего.
Повисло молчание. Полковник раскурил трубку, затянулся, смотря на Марину и постукивая костяшками пальцев по подлокотнику кресла. Потом потянулся к бумагам. Раскрыл личное дело Павла. Прочитал краткую биографию. Бросил раскрытую папку на стол.
Марина вдруг поймала себя на том, что снова смотрит, не отрываясь, на фотографию «орла». «Хорошее лицо, – в который раз подумала она. – Наверное, в такого действительно можно без памяти влюбиться». Фотографии Бет-Тай в уголовном деле не было.
– Значит, весь день в бреду звал по имени? – наконец подал голос полковник.
– Так точно.
– А когда Жук ее изнасиловать хотел, открестился, не дрогнув?
– Угу.
– Вот что, – полковник вдруг резко хлопнул рукой по столу, так, что Марина вздрогнула. – Ты права. Возможно, он действительно тот, кто мне подойдет. Но не факт, что он согласится. И не факт, моя дорогая, что ты это все не придумала, – он снова хлопнул ладонью по Марининому отчету. – Звучит логично, но как ты сама говоришь, доказательств нет. Мало ли что этой романтически настроенной медсестре померещилось.
– Романтически настроенной? – пробормотала Марина. – Да вы её просто не видели. Скорее уж я романтически настроенная.
– И это тоже не исключено, девочка моя, – лукаво улыбнулся полковник. – Вон, с фотографии глаз не сводишь.
Марина резко подняла глаза, чувствуя, что краснеет.
– Быть может, там все просто и прозаично, и «орел» действительно сам к границе шел, – продолжал Рысь. – А девицу прихватил, чтоб койку грела, оттрахал и забыл. В таком случае, сама понимаешь, вряд ли он на мое предложение согласится. Разжалование с позором и многолетняя каторга – тоже не сахар, конечно, но все же лучше, чем гарантированный смертельный риск. Но  попробовать надо. Знаешь что? Давай посмотрим на него. Организуй нам встречу.
Марина молча собрала со стола папки, козырнула: «Слушаюсь» и вышла из кабинета.

11.

Решётка в конце коридора загремела в неурочный час. Если бы не строгий тюремный распорядок, Павел, наверное, давно сбился бы со счета часов и дней, а может, и вовсе потерял бы рассудок. Теснота каменного мешка не слишком давила на него, клаустрофобией он не страдал. А вот могильный холод и темнота… Павел почти физически ощущал, как они отнимают волю. Не хотелось не то что верить и надеяться – даже просто шевелиться. Но не двигаться здесь означало если не смерть, то очень скорую потерю здоровья. И Павел все-таки заставлял себя вставать, ходить из угла в угол, даже отжимался, пытаясь согреться и привести тело хоть в какую-то форму. И опускался на ледяной пол, только когда начинала ныть грудь.
Он сидел в карцере почти неделю, с того памятного допроса при участии Лили. И за все это время его ни разу не вызывали к следователю. Это означало одно: документы уже готовятся в суд, и карцер теперь – не средство давления, а просто месть капитана Жука своему строптивому подследственному.
Капитан Жук… Сидя в карцере в ожидании новых допросов, Павел много раз представлял себе, как душит этого мудака – прямо в кабинете, цепочкой от наручников. Это ведь просто, буквально три движения. Конвой бы не успел. Но нельзя, нельзя, шептал он себе. Хватит, повыпендривался, Шмель. Погулял. Подрался. А теперь, если хочешь жить и когда-нибудь выйти на свободу – держись, Шмель, терпи.
«Но если он с ней что-нибудь сделал… – думая об этом, Павел невольно сжимал кулаки. – Если он посмел… Я его убью. Не сейчас, нет. Но когда-нибудь – обязательно. Так что и концов никто не найдет. «Орел» я или нет?» А когда становилось совсем уж невмоготу от холода и сырости, когда все-таки начинали давить на психику близкие каменные стены и размеренные шаги охранника за дверью, Павел прислонялся лбом к влажному кирпичу и вспоминал теплые руки на своих плечах, губы, целующие за ухом, нежное, теплое тело. Вспоминал и снова клялся себе: «Я выживу. Выдержу. Вернусь. И мы обязательно будем вместе».
Шаги в коридоре замерли возле камеры Павла. Заскрежетал замок.
– На выход, –  равнодушно приказал охранник, распахивая дверь. Подследственный переступил порог камеры, почти машинально протянул руки для «браслетов», поморщился – плохие привычки приобретаешь, Шмель. Конвойный между тем буркнул:
– Вперед!
И несильно подтолкнул заключенного дулом в спину. Павел двинулся к решётке в конце коридора. Сердце против воли тревожно сжалось – неужели Жук придумал что-то еще? Или просто надо подписать какие-нибудь документы? «Только не подвал, – взмолился Павел своим родным, северным богам. – Только не это, пожалуйста…»
К счастью, боги его услышали – за решёткой конвойный подтолкнул его по лестнице вверх, а не вниз. Значит, новая встреча с Жуком. Может, все-таки –  цепочкой? Павел пошевелил скованными руками и опустил голову, скрывая усмешку. Жаль, что нельзя. А лучше было бы каблуком. Наступить на эту мразь и раздавить. Ну ничего, кто-нибудь однажды наступит. Обязательно. Не может быть, чтобы он, Шмель, первым такого пожелал. Вот соберется достаточное количество проклятий – и… Павел в такие вещи верил.
Но охранник не повёл его прежним, хорошо знакомым маршрутом. Они поднялись двумя этажами выше кабинета Валентина Жука и вошли в просторную комнату с большим окном, в которой Павел никогда не был. За окном клонился к вечеру ясный солнечный день. Павел прищурился – после недели в темноте даже такой свет казался ярким.
– Садитесь, стул в шаге от вас, – сказал чуть хриплый женский голос.
Павел наконец проморгался и  разглядел за столом двоих: усатого мужчину за пятьдесят и молодую женщину в строгом костюме. Женщина смотрела на него с каким-то странным выражением, но почти сразу опустила глаза и зашуршала бумагами на столе. Павел сел, пытаясь сообразить, что все это значит. В голову ничего не приходило, ни плохого, ни хорошего, но сердце опять тревожно трепыхнулось в груди.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Меня зовут Марина Шталь, я помощник главы надзорного ведомства.
Вот кто она! Понятно. Павел позволил себе немного расслабиться. Но мужчину рядом с собой госпожа помощник не представила, и это настораживало. А тот, между тем, смотрел на подследственного очень цепким, изучающим взглядом. Штатский костюм Павла не обманул. Мужчина, несомненно, был военным. Но вот какое ведомство? Надзорное? Внутреннее? Или, быть может, внешнее?.. Павел невольно поежился.
– Я проверяю законность при расследовании дел и соблюдение правил содержания заключенных, – тем временем продолжала Марина, откашлявшись. Она очень надеясь, что на ее лице нельзя прочесть ничего лишнего. Вид подследственного Шмеля ужаснул ее. От парня на фотографии остались только глаза – все такие же серые и ясные. Без пяти минут бывший «орел» был истощен, бледен, грязные волосы свалялись, лицо заросло неопрятной рыжей щетиной. И от него ощутимо воняло.
– Я собираюсь задать вам насколько вопросов, – сообщила она, совладав, наконец, с голосом и поднимая голову от бумаг. – Вы тоже можете задавать мне вопросы, заявлять жалобы и ходатайства. Вы всё поняли?
Шмель кивнул. Посмотрел ей в глаза – внимательно, но без вызова, словно прикидывал, какую выгоду можно извлечь из этой неожиданной государственной щедрости. И стоит ли с этой щедростью вообще связываться.
– С вами хорошо обращаются? – задала Марина первый вопрос.
– Обращаются? – переспросил Павел. Он тянул время, стараясь нащупать верную линию поведения. И все время съезжал глазами на загадочного мужчину. Но тот в разговор вступать не спешил. – Нормально, спасибо.
– Нет ли у вас жалоб на действия следователя… Валентина Жука? – Марина сделала вид, что поискала в бумагах фамилию.
– Нет, никаких, – чуть заметная усмешка. Марина даже решила, что ей почудилось – но нет, «орел» действительно давал ей понять, что знает правила игры и не собирается их нарушать. Она покосилась на полковника – тот невозмутимо набивал трубку, делая вид, что оказался здесь случайно.
– Где вас содержат? – следующий вопрос.
– В карцере, – спокойный ответ. И внимательный взгляд: знает ли эта ухоженная женщина – темные глаза, темные волосы, стрижка – что такое тюремный карцер?
Марина знала – каменный мешок два на два метра в обнимку с парашей. Мысленно она помянула Валентина недобрым словом. Она почти не сомневалась, что Шмель сидит в карцере со дня последнего допроса. Почти неделю. Бог мой, понятно, почему от него так воняет! Она снова пролистала бумаги, стараясь справиться с нахлынувшим непонятно откуда чувством жалости к этому странному дезертиру. Спросила:
– Как вы себя чувствуете?
– Нормально, – Павел продолжал смотреть то на Марину, то на мужчину рядом с ней.
– Ваш врач уже неделю безуспешно добивается встречи с вами… – Марина не договорила, и фраза повисла в воздухе: отвечать на незаданные вопросы Павел не намеревался.
– Как ваша рана? –  пришлось уточнить госпоже Шталь.
– Не беспокоит, – честно ответил подследственный, пожимая плечами. – А так не знаю, доктору виднее.
Марина покивала, снова записала и небрежно поинтересовалась:
– Быть может, вам что-нибудь нужно? Я уполномочена рассматривать и по возможности удовлетворять просьбы подследственных.
– Нужно, – опять усмешка в глазах: «Ну раз так все легло, почему бы чего-нибудь не попросить?» – Помыться. Побриться. Чистую одежду. И теплое одеяло.
Он даже не заикнулся об отмене карцера. Не говоря уже о просьбах сменить следователя, пересмотреть дело или выгадать себе какие-нибудь еще послабления в содержании. «Он что, железный?» – подумала Марина, разглядывая «орла». Тот сидел на табуретке настолько свободно, насколько возможно было на этом шатком предмете мебели, и даже скованные руки не портили исходящего от него впечатления спокойной уверенности. Марина вдруг поняла, что больше не жалеет его. Не получается.
– Хорошо, – сказала она. – Ваши просьбы будут удовлетворены. Из карцера вас тоже переведут. Кстати, вы ничего не хотите узнать о судьбе вашей подельницы?
Формулировка ей удалась – Марина могла гордиться собой. Как ни готовился Павел к какому-то подвоху, а все равно не удержался, вздрогнул и поднял глаза на Марину. Всего на секунду, но этого хватило: столько страха было в его взгляде, что госпожа Шталь моментально поняла – она не ошиблась. Судьба подследственной Бет-Тай его действительно волновала, и еще как. Она со значением взглянула на полковника.
Павел тем временем уже взял себя в руки. Глаз он больше не поднимал и думать, что женщина имела в виду, себе запретил. На смену Жуку пришли эти двое, но, похоже, цель у них та же – получить от него признание. У них что, такой недостаток изменников? Неважно. Сейчас это неважно. Сейчас нужно снова собраться. Разжать кулаки – они же видят! Выровнять дыхание. Ничего пока не закончилось. А он так на это надеялся…
В этот момент в разговор вступил мужчина в штатском. Неожиданно легко поднявшись из кресла, он сделал несколько шагов и склонился над «орлом».
– Ну что же вы молчите? – спросил он. – Мы были уверены, что вы захотите что-нибудь про нее услышать. Желательно, что-нибудь оптимистическое.
Что-то такое было в тоне этого мужика, которого Павел по привычке окрестил Военным. Что-то такое, от чего по спине подследственного поползли мурашки. Такой же тон – насмешливый тон человека, многое знающего – был у того бородатого Атамана в Приграничье. Павел прикусил губу, продолжая смотреть в пол.
– Госпожа Шталь провела проверку в рамках своего ведомства. Проверку соблюдения законности при расследовании вашего дела, – тем временем говорил полковник Рысь. Представляться Павлу по всей форме он не спешил. – И узнала много интересного. Например, она побывала в госпитале, где вас оперировали. И разговаривала с медсестрой… Лидой, да, кажется, Лидой… про ваш очень занимательный бред. И про то, как вам становилось легче от девичьих поцелуев.
Павел снова сжал кулаки, уже не пытаясь скрыть своих чувств. Притворяться, кажется, не имело смысла.
– Кто вы? И что вам нужно? – глухо спросил он.
– Нам? Пока ничего. Мы просто хотим сказать, что знаем чуть больше вашего следователя, – Марина тоже встала из-за стола и подошла к «орлу» с другой стороны. Подобные сцены они разыгрывали с полковников не раз, и двигалась она сейчас на автомате. – И знаем точно: его эти сведения крайне заинтересуют. Он, знаете ли, одержим желанием вас расколоть. Но не знает точно, куда стоило бы надавить посильнее.
Взгляд Павла заметался от полковника к женщине. Он почти сказал: «Вы не посмеете», но опять прикусил губу. Эти – посмеют. Особенно если он сейчас даст слабину.
– Попробуйте, – сказал он, поднимая глаза. Хотел спокойно, но получилось угрожающе. – Я все равно ничего не подпишу и ни в чем не признаюсь, чтобы он с ней не сделал. Только учтите, – он в упор посмотрел на Марину, которая как раз остановилась напротив. – Я ведь вернусь.
И такой у него был взгляд, что Марина невольно сделала шаг назад. А полковник Рысь вдруг громко расхохотался.
– Нет, каков! – Он смеялся и смеялся, рухнув в кресло. Потом нашарил в кармане трубку, пальцем примял остатки табака, закурил. –  Сидит тут в тюрьме, в наручниках, в пяти минутах от каторги – и пугает госслужащего! Нет, этот парень мне нравится, определенно!
Полковник не шутил. Он действительно был доволен. Именно такого человека он искал уже три с лишним месяца. Шмель подходил ему куда лучше, тем те двое неудачников, которые не вернулись – даже вот такой, измотанный ранением и тюрьмой.
– Послушайте, Шмель, – наконец отсмеявшись, сказал он. – Меня зовут Анатоль Рысь. Полковник. Внешнее ведомство. К вашим услугам, – он  привстал, не утруждая себя формальностями.
Павел вскинул голову. «Все-таки внешнее? Я их чую, наверное… Ну и дела».
– Что вам нужно? – повторил он.
– Об этом чуть позже, если не возражаешь, – полковник легко и непринужденно перешел на ты. – Для начала мы просто хотели убедиться, что верно разглядели уши, торчащие из твоего дела. Разумеется, ты вел Бет-Тай к границе не потому, что беглому «орлу» больше нечем было заняться. Не знаю, где вы познакомились и когда, но ты хотел спасти её от лагеря. Ведь верно?
– Хотел, – кивнул Павел. – И что дальше?
– Да ничего, собственно говоря. Не считая того, что ты еще вполне можешь ее спасти – если примешь наше предложение. В горы мы ее, конечно, не отправим, но снять все административные обвинения – кусать патрульного, ишь! – и поставить штамп о лояльности – легко.
– Но это не все, – продолжила Марина. Полковник сидел на месте, а она ходила вокруг сидящего на табуретке «орла», и Павел не знал, на кого смотреть. – Тебе лично нам тоже есть, что предложить. Снятие всех обвинений, будто ничего и не было. Полная амнистия, с правом вернуться в часть, если захочешь. А если не захочешь – возможность уволиться без позора и с пенсией.
– И… что я должен за это сделать? – Павел не верил своим ушам.
– Послужить родине, солдат.
Нервы не выдержали – Павел истерически расхохотался.
– Что? – повторил он. – Послужить? Родине? Шутите?
– Ты зря смеешься, Шмель, – покачал головой полковник. – Никто здесь шутить не собирается. И принуждать тебя – тоже. Все эти угрозы рассказать Жуку – забудь. Это так, проверка была. Ничего мы ему рассказывать не будем, оно нам надо? Откажешься – и пойдешь под суд и на каторгу, или что там еще тебе полагается. А Бет-Тай… С ней все в порядке, кстати. Последние дни досиживает в камере, все уголовные обвинения с нее сняты. Но граждлагерь ей светит на неопределенный срок, до подтверждения лояльности. Что в ее случае – дело гиблое, сам понимаешь. Заступиться за нее просто некому. Ну, кроме тебя, конечно. Но с каторги ты это сделать не сможешь, да и потом – сомнительно. Но зато, как ты сам сказал, оттуда ты, скорее всего, вернешься. Да что там, именно ты вернешься наверняка, – полковник усмехнулся. – А вот с моего задания – не факт. Я бы даже сказал – вряд ли. Хотя и такая вероятность тоже имеется. Но я хочу, чтобы ты четко понимал: я тебе не какую-то ерунду предлагаю. С этой «ерундой» уже не справились два отлично подготовленных агента.
– Не вернулись? – Павел смотрел теперь только на полковника, а тот, встав с кресла, расхаживал по комнате от окна к столу и обратно. За окном темнело.
– Именно. Похоже, там нужен не обычный агент, а кто-то вроде тебя. Тот, кто сумеет сориентироваться в полевых условиях, правильно выбрать линию поведения и выдержать давление, если понадобиться. Но самое главное – кто готов рискнуть жизнью. За соответствующее вознаграждение, конечно.
– Да что за задание? – не выдержал Павел. – В Залесье для вас прогуляться, что ли?
На этот раз истерически расхохоталась Марина. Полковник же только улыбнулся в усы и уронил:
– Ну надо же, угадал. До чего же способный, прямо жалко туда отправлять. И как, лейтенант Шмель? Ты согласен?

12.

Павел не ответил полковнику ни да, ни нет. Сказал:
– Мне нужно подумать. И те мои просьбы – ну, насчет помыться и прочее – они в силе. А ещё я хочу встретиться… – он запнулся, но все-таки не стал называть ее по фамилии. – С Лилей. Наедине. Мне нужно с ней поговорить. И тогда я точно вам отвечу. Но, скорее всего, у меня будет ещё условие. Дополнительно к вашим предложениям.
– Хорошо, – кивнул головой полковник. Ему нравилось, что Шмель не спешит и не задает лишних вопросов. Впрочем, любой «орел» мог примерно представить себе суть задания по проникновению в Залесье. Павла, конечно, ждали сюрпризы – но не столь уж глобальные. – Завтра я организую вам встречу. Можно прямо в этом кабинете. Надолго не обещаю, но 10 минут у вас будет точно. Но потом мне сразу нужен ответ. Сразу, слышишь? Никаких «подумать ещё два дня и ещё два раза принять душ», – полковник наклонился над Павлом, по-прежнему сидящим на табуретке. – Сроки и так поджимают.
– Я понял, полковник. Не еб..те мозги. Простите, госпожа помощник главы надзорного ведомства.
Он выговорил это без единой запинки, и Марина снова рассмеялась с ноткой истерики. Никого похожего на Павла Шмеля она не встречала ни разу в своей жизни. Точнее, встречала… Но о том человеке она давно приказала себе прочно забыть. Она все ещё рассеянно улыбалась, когда Шмеля увели, а полковник подошёл и завис над ней, упираясь ладонями в столешницу. Окликнул:
– Марина!
Она подняла на Рыся глаза.
– Я почти верю, что он справится, – сказал полковник. – Спасибо за находку.
– Вы думаете, он согласится?
– Он? Конечно. Ты разве сама не поняла? Он согласится обязательно.
– А что за условие? Что он ещё может придумать?
– О, не беспокойся. Какой-нибудь пустяк для своей женщины. Работу, дом. Ну, я не знаю. Вот он завтра посоветуется с ней и скажет.
– Смеетесь? – грустно спросила Марина.
– Да нет же, поспорить могу. – Полковник улыбнулся. – Поспорим?
Ночью Павел так толком и не уснул, хотя по сравнению с карцером обычная камера казалась роскошными апартаментами. Лежал и думал сразу обо всем: о предложении полковника, о встрече с Лилей и о том, что он ей скажет. И что она ответит на это. Но тревоги не было. Все снова было правильно. А значит, все должно было получиться.
Лиле тоже не спалось в эту ночь. Следователь Жук давно оставил её в покое – с того самого дня, когда подследственный Шмель почти рассмеялся ему в глаза и сказал: «Если хочешь, давай. Тебе понравится». Лиля помнила, как там, в кабинете, все-таки решилась поднять голову и заглянуть Павлу в лицо. Лицо было знакомое – холодное, неживое. С таким же лицом он готовился драться за нее тогда, в кафе. Сейчас он тоже дрался – так, как мог. И выиграл снова.
В камере было холодно: конечно, не так, как в карцере, но Лиле хватило. Она простыла и хлюпала носом. А еще ей все время хотелось есть. И спать. Но это ее как раз не удивляло. У нее давно не было сомнений. Да какие сомнения – она знала это самого начала, может быть, с того самого дня в пещере, у жаркого костра. Она была беременна. Несмотря ни на что, в ней развивалась и крепла новая жизнь.
Ни одного мгновения Лиля не жалела – ни этого ребенка, ни о том, что это случилось именно сейчас. Ни во время допросов, получая от Жука оплеухи, ни тогда, когда рыдала над Павлом, ни сейчас, кутаясь в тонкое одеяло и вылизывая тарелки с пустым тюремным варевом. Она чувствовала – этот ребенок знал, на что шел, выбирая их, и в жалости не нуждался. Наоборот, в самые трудные моменты он словно шептал Лиле: «Ты, главное, держись сама. А обо мне не беспокойся, я справлюсь. Я сильный, не бойся».
Лиля знала, что это мальчик. И действительно ничего не боялась, кроме одного: что живот станет заметен раньше, чем следствие закончится, или какая-нибудь надзирательница обратит внимание, что у подследственной давненько не было месячных. Страшно было представить, как мог развернуться капитан Жук, узнав об этом ребёнке и сообразив, чей он. От одной этой мысли Лилю бросало в то в жар, то в холод.
Впрочем, здесь, в тюрьме, у многих женщин месячные наверняка пропадали без всякой беременности, и опасности с этой стороны Лиля почти не ждала. Но вот живот, пусть едва-едва, но округлился – тем более, что сама Лиля лишь истончалась и худела. Спасала бесформенная юбка и отсутствие допросов. Но все равно, она подгоняла и подгоняла дни до суда. Любой лагерь был лучше этой холодной камеры, куда почти не заглядывал дневной свет. А лагерь для нелояльных по сравнению с тюрьмой – почти свобода. И ребенка там никто не отнимет…
А утром за ней вдруг пришли. Путаясь в юбке, она шла по коридорам, понимая: ее ведут не на допрос, это что-то другое, только неясно, плохое или хорошее. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах, и больших усилий стоило непроизвольно не класть руку на живот – такой естественный, но такой опасный сейчас жест. Конвойный сказал «Стой!», распахнул дверь в незнакомую комнату:
– Подследственная Бет-Тай доставлена.
– Так введите, – мужской незнакомый голос.
Лиля вошла – и снова чуть не споткнулась на пороге, увидев Павла. Он встал с табуретки, с трудом сдерживаясь, чтобы не шагнуть навстречу. Обернулся к усатому мужчине, стоящему у окна, тряхнул «браслетами»:
– Без этого, пожалуйста.
Мужчина сделал знак, и с Павла сняли наручники.
– И ей.
– Само собой, – мужчина улыбнулся, разглядывая Лилю, пока конвойный освобождал ей руки. Следователя Жука в комнате не было. Зато была женщина – темноволосая, подтянутая, она курила, сидя за столом, и тоже изучала Лилю. От ее взгляда горянка поежилась, таким пронизывающим он был. И ещё каким-то… Лиля не поняла. Она потерла запястья и опять посмотрела на усатого мужчину, надеясь на объяснения. Он явно был в этой комнате главным. Но тот лишь представился, наклонив голову:
– Полковник Рысь, – и безмятежно направился к двери, оставив ее в недоумении. Обернулся к столу, позвал:
– Марина, пойдем.
Напомнил Павлу, кивнув на часы на стене:
– Десять минут.
Женщина за столом затушила сигарету, машинально проверила, заперты ли все ящики, и поднялась. Проходя мимо Лили, она опять кинула на неё тот же непонятный взгляд: то ли завистливый, то ли жалеющий. Лиле снова стало тревожно от этого взгляда. Но Марина вышла за дверь – и Лиля тут же о ней забыла. Громко щелкнул три раза механизм замка, и они с Павлом остались одни – впервые с того момента у границы, когда патрульные спустились со склона.
Не желая терять ни одной секунды отмеренного срока, Павел метнулся к Лиле, сгреб в объятия, одновременно оглядывая и ощупывая везде.
– Ты в порядке? – бормотал он. – Скажи, что ты в порядке, что этот мудозвон тебя больше не трогал.
– Нет, – она обняла его за шею, прижалась лицом к груди, больше не думая о том, кого благодарить за этот подарок судьбы. – Не трогал. И в этом смысле – тоже…
– Хорошо, – выдохнул Павел, – хорошо… Лиля… Я тебе хочу кое-что сказать. А то опять не успею, – он нервно усмехнулся. – Я люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю.
Он говорил, а его руки гладили ее по голове, по лицу, по тонкой шее под чёрными косами.
– Я тоже тебя люблю, – Лиля запрокинула голову, потянулась к нему губами. Он ответил на поцелуй и, легко приподняв её, посадил на край стола. Его губы скользнули ниже, целуя в шею, в неглубокий вырез знакомой цветастой блузки. Лиля, часто задышав, подалась к нему. Его руки скользнули под блузку, принялись гладить и ласкать теплое тело.
– Паша, ты с ума сошёл, – пробормотала она, задыхаясь. – Здесь? Сейчас?
– Я хочу тебя, – хрипло прошептал он. – И я не знаю, когда снова тебя увижу…
– Но вдруг кто-то войдёт?
– Полковник обещал нам десять минут, – Павел жадно приник к её губам, отодвинулся на мгновение и взглянул на Лилю взглядом, полным желания. – Думаешь, мы не успеем?
Его руки уже лежали на ее бедрах, скользили вверх, задирая юбку, раздвигая ноги, добираясь до сокровенного. Откликаясь на ласку, Лиля задвигалась под ним, откинувшись назад, опираясь на руки, чтобы не упасть. Обоих подстегивала мысль, что кто-то может войти. Но даже распахнись сейчас дверь, они бы, наверное, не остановились.
Секунда на то, чтоб расстегнуть штаны – и он, задохнувшись, вошёл в нее, уже распалённую, ожидающую. Одна ладонь легла ей на грудь, другая – на талию, не давая упасть. Губы продолжали целовать в полурасстёгнутый вырез. Наконец она затрепетала под ним. Их стоны слились. Несколько секунд они простояли, обнимая друг друга, и медленно сползли на пол, обессиленные.
Они не сразу смогли говорить, успокаивая дыхание. Прижимаясь к Павлу, Лиля гладила его по лицу, потом запустила руки под рубашку. Ей было мало его тела, его тепла. Наткнулась на повязку – и замерла.
– До сих пор? – выдохнула она. – Что-то не так? Не заживает?
– Нет, – положив голову ей на грудь, он наслаждался ее прикосновениями. – Док оставил пока. Ты его помнишь, наверное. В госпитале видела. Чтобы повод был ходить ко мне, наблюдать. Спасибо ему. – Павел подумал, что вряд ли сможет поведать в двух словах, как много значили для него эти визиты майора Леся, и решил отложить рассказ на потом. – А так все зажило… Почти не болит. Погладь меня ещё…
Она погладила его по спине, ощупывая пальцем каждый шрам. Но это было уже прошлое, зарубцевавшееся, забытое. В настоящем он дышал ей в ухо, обнимая. Он был весь её, пусть всего на десять минут.
– Паша, – шепнула она. – Я жду ребенка.
– От меня? – глупо спросил он.
– Нет, от следователя Жука! – не удержалась Лиля. – От тебя, конечно…
– Не вспоминай этого козла, не надо, – пробормотал Павел. – А то я начинаю злиться… Что ты сказала? – До него вдруг дошло окончательно, и он отстранился, разглядывая Лилю.
– Пока не видно. К счастью, – объяснила она.
– Но как же ты… – он осторожно разгладил юбку на животе. Маленький округлый живот поместился в одну его ладонь. Он поцеловал его. –  Почему ты никому не сказала? Тебе же, наверное, нужен свежий воздух, нормальная еда…
– Паша, – она покачала головой, гладя его по волосам. – Очнись. Ты представляешь, что сделал бы Жук, если бы узнал? С тобой… и со мной. И с ним? – она коснулась живота.
– Представляю, – прошептал он, снова обнимая ее. – Я бы не выдержал…
– Я знаю, – она поцеловала его куда-то в шею. – Поэтому и молчала. Пусть всё идет своим чередом. А там… Рожают и в лагере.
– Лиля, – прошептал он, вспомнив наконец, зачем вообще просил это свидание, и поднял голову с ее плеча. Посмотрел на часы. Десять минут почти истекли. – Лиля, – он встал на колени рядом с ней, сидящей на полу у стола, посмотрел ей прямо в глаза. – Выходи за меня замуж.
– Это предложение? – она тихонько засмеялась.
– Да. Да, черт возьми. Если ты согласна – мы поженимся прямо здесь, в тюрьме. Полковник устроит мне и это, – он говорил торопливо и сбивчиво, мало заботясь, что именно Лиля понимает. – Ты станешь не горянкой без штампа – женой «орла». Настоящего, не бывшего. Полковник обещал мне полное прощение, если я соглашусь.
– Согласишься на что?
– На его секретное задание, – Павел оглянулся на дверь и встал. Протянул руку Лиле, помогая подняться. – Сейчас они придут. Задание рискованное, если честно. Но шансы уцелеть – они всегда есть. И я буду цепляться за каждый, обещаю. Чтобы вернуться к тебе… к вам.
– Что за задание? – Лиля прижала руки к щекам, чувствуя, как они горят. Голова кружилась. В глазах закипали слёзы – все происходило слишком неожиданно и слишком стремительно.
– Не могу сказать, прости. Но за одно согласие, Лиля, без гарантии успеха – не будет суда. Не будет лагеря! Ты станешь женой офицера спецвойск. А если я не вернусь – вдовой с пособием и пенсией. И таким жирным штампом, что сможешь, если захочешь, Жуку в морду плевать. Никто, никогда тебя не посмеет тронуть! Так ты согласна?
Она кивнула, прижимаясь к нему, пряча лицо на груди. Прошептала тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал:
– Я согласна, конечно, согласна. Но… может, лучше не надо, Паша? Может, пусть лучше каторга и лагерь? Они ведь когда-нибудь закончатся… Я не хочу тебя потерять!
– Нет, – сказал он, отрывая ее от груди, заглядывая в глаза. – Нет. В прошлый раз… я где-то ошибся, Лиля. Не надо было сбегать из части. Поэтому и схлопотал пулю. От судьбы нельзя бегать. Я не «орел» и не хочу им быть. Но я должен закончить это не так. Полковник… он хочет отправить меня в Залесье, – Лиля тихо охнула. – Это там планировалась новая акция… силами спецвойск. – Лилия вспомнила «очередную зачистку», о которой он обмолвился после драки в кафе, и кивнула. –  Акция, как видишь, отложилась, и чует мое сердце, задание полковника с этим как-то связано. Но тс-с… Больше не слова. Забудь все, что я тебе сказал. Иначе меня точно расстреляют.
Он снова поцеловал её, поймал губами слёзы, пролившиеся на щеки. Обнял. Сказал:
– Не плачь. Я постараюсь уцелеть.
Она кивнула, вцепившись ему в рубашку. Её трясло от рыданий.
Заскрежетал замок. Павел опустил руки, и Лиля выскользнула из его объятий. Глубоко вздохнув, она попыталась успокоиться. Стерла слезы с лица. Вошел полковник, за ним Марина.
– Ну что, вы договорились? – спросил полковник.
Марина же с неясным ей самой чувством разглядывала эту парочку – невысокого для своей профессии, а сейчас и вовсе щуплого «орла», и ещё более маленькую и хрупкую горянку. Они стояли в шаге друг от друга, но между ними все равно было что-то… Что-то, не имеющее названия, но буквально висящее в воздухе даже сейчас, когда они друг на друга не смотрели. Цепкий женский взгляд подметил расстегнутую верхнюю пуговицу на ее блузке, его рубашку поверх штанов – а ведь была заправлена! – и Марина прикусила губу. Похоже, десять минут прошли не только в переговорах. Осталось понять, почему её, Марину, это так сильно задевает. Не влюбилась же она в этого «орла», в самом деле? Вот ещё новости. Марина тряхнула головой. Она не влюблялась в смертников. А особенно в тех, кто шел на смерть добровольно.
– Угу, договорились, – тем временем ответил Павел полковнику. Помялся, но все-таки взял Лилю за руку, притянул к себе. – Вот мое условие: мы должны пожениться до… до того, короче говоря. Официально, все как полагается. И тогда я весь ваш.
– Неплохо, – полковник улыбнулся. – Чего-то в этом роде я и ожидал. Вон, Марина не даст соврать. – Марина обалдело кивнула и села, нащупав табуретку для подследственных. – Хочешь не просто свободы для нее, а чтобы – жена «орла», и всякая мразь не тронь? А если вдруг что – вдова с полным пансионом?
– Угадали.
– А невеста-то как, согласна? – полковник посмотрел на Лилю.
– Согласна, – ответила она, уверенно встретив его взгляд. Слёз в ее голосе больше не слышалось.
– Хорошо. Я это устрою, – полковник пожал плечами. – Приятно видеть, что я в тебе не ошибся. Про следователя Жука, само собой, можете забыть. В тюрьме вам обоим остались максимум неделя – нужно разобраться кое с какими формальностями. А потом – на базу, лейтенант Шмель.
– Слушаюсь, –  серьезно кивнул Павел.

13.

Они поженились через два дня, 7 октября, в том же самом кабинете – прямо в чем были. Без нарядов, без фаты, без ритуальных колец. «Традиционная церемония нужна?» – накануне уточнил у них полковник. Оба покачали головами. «С традициями мы потом разберемся», – сказал Павел, и Лиля кивнула. Зато все гражданские формальности были соблюдены. Присутствовали даже свидетели – полковник и Марина. Полковник подарил невесте цветы, и Лиля – теперь Лилия Шмель – зарылась в них лицом и вдруг разрыдалась, вспомнив, что у этого счастья есть цена, и она уже заплатила.
– Поцелуйте невесту, – чопорно сказал приглашенный в тюрьму чиновник. Павел отстранил букет – и нашел Лилины губы своими.
– Не плачь, – тихо сказал он. – Не плачь. Все хорошо.
– Паша…
– Лиля… – он зашептал ей прямо в ухо. – Береги себя. И ребенка. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь обязательно. Я хоть раз тебя обманул, когда это обещал?
Она улыбнулась сквозь слезы, обняла его за шею, приникла, прижалась, и они простояли так несколько минут. Им никто не мешал. Чиновник собрал свои бумаги и незаметно ускользнул. Полковник Рысь задумчиво курил у окна, а Марина Шталь, сидя табуретке в углу, тискала в руках пачку сигарет, но закурить не смогла. Просто забыла об этом, не сводя глаз с Павла и Лили. Ее душили то ли злость, то ли зависть. Ей хотелось вскочить и крикнуть этой хрупкой черноглазой девчонке: «Как ты можешь?!! Ведь он не вернется!» Но она, конечно, не крикнула. Только смотрела, как Лиля гладит Павла по волосам, а он вновь целует её, и глотала злые слезы.

Конец второй части.

Полный текст романа:
http://booksmarket.org/book/Irina-Lomakina_Bolno-ne-budet.html


Рецензии