Русская печь в крестьянской избе была как член семьи. У Виталия она располагалась в центре комнаты – массивная, обмазанная раствором глины, приглушенного красно-коричневого цвета. Вечерами морозных зим, когда в печи потрескивали поленья, а огненные блики начинали игру теней, домашний уют перерастал в безмятежность. Мама готовила ужин и в определённый момент доставала из горнила ухватом чугунок, иронично объявляя: «Кушать подано». Кочергой перемешивались угли, постепенно закрывались заслонка и вьюшка. Виталий забирался на полати, протягивая ноги на устроенный поверх печи лежак.
Печь бережно отдавала тепло, варила, в ней мылись, парились, на ней излечивались от болезней. По выходящему из трубы дыму предсказывали погоду. Скапливающуюся в поддувале золу использовали как удобрение и как лекарство (смешивая с солью). В русской печи также сушили ягоды и грибы, а ещё лён. На шестке – просторной ровной площадке перед печным устьем – складывали льняные снопы.
Вот и Клавдия Петровна сушила лён. Дело вроде нехитрое, но требовавшее осторожности. Высохшая льняная солома – треста – материал горючий, и при попадании искры легко могла загореться. Снопы нужно было ставить в печь, только убедившись, что дрова полностью прогорели. Каждое утро перед уходом на работу она расставляла для сушки очередную партию снопов.
Так было и в это утро. Однако то ли натопила в этот раз она слишком жарко, то ли не заметила тлеющего уголька, но только Виталий проснулся от едкого дыма, густо валившего из печи. Щипало глаза, воздуха не хватало. Сдерживая дыхание, мальчик на ощупь нашёл прислоненную к полатям лестницу и спустился на пол. Здесь поначалу стало не страшно - внизу дым не был плотным, напоминая рассеивающийся туман. Сырой лён нагрелся и коптил, как охапка свежей травы, брошенная в костёр. Открытого огня не было. Виталий сдёрнул половик и лёг, укутав им голову. Какое-то время, оставив маленькое расстояние между доской и плотной тканью, он глубоко и редко дышал сквозь пальцы, ощущая во рту горький вкус дыма. При очередном вздохе закашлялся, приступ удушья заставил подняться в дымовой завесе. Мальчишка бросился к окну. На помощь не звал, не было возможности набрать в грудь воздух для крика. Лишь сердце билось часто-часто, и по щекам текли слёзы…
Оконное стекло, хрупкое и зимой особенно драгоценное, снаружи было покрыто густым снежным узором. Виталий знал цену стекла. Одной из немногих и любимых его игрушек был подаренный отцом большой кусок янтарной смолы. Скатанная в подобие шара затвердевшая смола напоминала мячик, который можно было подкидывать и ловить, перебрасывая из руки в руку. Яркий, жёлто-оранжевый шар празднично выделялся среди сероватых и пасмурных оттенков домашней утвари. Им можно было любоваться сколько угодно. Но мама часто предупреждала сына не бросать «мяч» - им ведь легко разбить стекло: «Тогда замёрзнем. Зимой нам быстро его не найти. Ехать придётся в райцентр, а на чём? Кто привезёт? Да и купить не на что». И когда однажды, ослушавшись, Виталий играл с янтарным шаром, тот вдруг предательски полетел к окну. Клавдия Петровна вскрикнула почти одновременно с треском стекла. Виталий испугался не столько за собственную вину, сколько за маму, мгновенно побледневшую и словно осунувшуюся. К счастью, удар оказался несильным, пришёлся в нижнюю часть, ближе к подоконнику, отколов лишь небольшой уголок.
Вот эту щёлку сейчас и нашёл Виталий. Он сунул в неё носик и начал вдыхать чистый морозный воздух. «Разбить окно – значит, замёрзнуть», - не оставляла единственная мысль. Пристроиться к щели ртом не получалось, зато нос входил как по мерке. Было неудобно, но, в общем-то, вполне сносно. Мальчик успокоился и стал терпеливо дожидаться мать…
Клавдия Петровна шла на обед с соседкой – бабкой Нюрой. Запаздывали, спешили, прикрывая рукавицами покрасневшие на холоде лица. Вдруг бабка воскликнула:
- Клава, гляди-ко, чего у тебя в избе окно-то отпотело?
Женщины остановились и с удивлением смотрели на начавшее оттаивать стекло.
