Кажется, это было поздней весной, когда мы с Субботиным, студентами, первый раз отправились провести вечер в компании таких же, как мы, молодых московских поэтов.
Шагая по парку на улице Куусинена, мы разговаривали о быте советских литераторов, обсуждали современность, шутили. А ещё я вспоминал детство, проведённое именно в этих местах. «По этой дороге в галерею бегал… Тут выездной зоопарк располагался. А здесь я как-то раз споткнулся и упал», - не переставал я вслух перебивать нашу беседу, посвящая Субботина во все нюансы моей тогдашней беззаботной жизни.
Парк пройден насквозь и как бы нанизан на ленту нашего пешего пути. Перед нами большой «сталинский» дом: красное кирпичное здание, сделанное, что называется, «на века». Помнится, у меня дух захватило от того, что я вижу перед собой такую историческую громадину. И так всегда захватывало, когда я бывал в тех краях. Может, это просто воспоминания об ушедшем детстве?..
В дверь мы позвонили, но никто не отозвался: мы люди, конечно же, пунктуальные, поэтому пришли за полчаса до назначенного срока. Встретить нас должна была наша дорогая Алёна Светоносова; она частенько устраивала у себя чаепития, которые, порой, перетекали в целые праздники. Приглашались и знакомые по Литинституту, и университетские гости тамошних семинаров, и те, кто стихов не писал вообще. Но компания всегда подбиралась очень весёлая и, главное, душевная и приятная. Однако мы так и стояли перед запертой дверью.
Я обошёл дом вокруг, и, убедившись, что пришли мы по адресу, заключил, что нужно немного подождать. И оказался прав: вскоре из-за угла вышла Алёна и, помахав нам ключом, бодрым шагом направилась навстречу. Как сейчас помню – вся в белом, почти по-летнему, а в глазах всё то же искреннее светлое удивление каждому кусочку этого мира. Такое ощущение, что в этом человеке смешались и радость, и сладкая грусть одновременно, а во взгляде всегда блестела искорка неподдельной наивности и неослабевающего интереса к действительности, которая, и правда, каждую минуту дарит нам что-то новое и неизведанное. А как ещё могут сиять глаза детского писателя?..
- Заждались? – с улыбкой спросила наша подруга. – Пойдём, студенты, я вас чем-нибудь покормлю, пока никто не подъехал.
Засмущавшись, мы, конечно, стали отказываться и даже протянули коробку конфет: мол, не волнуйся, Алёна, мы не такие бедняки, чтобы посягать на чужие запасы. Впрочем, за чай с бутербродами мы всё равно были усажены. Пока хозяйка была на кухне, мы с другом осматривали её домашнюю библиотеку, тут было всё: от классики до современных произведений, от серьёзных литературных работ до детских изданий. «Изучаете? Почитайте это, - Алёна с энтузиазмом протянула наскоро сшитую кипу бумаг. – Моя работа. Игорь Леонидович, рецензируя, нашёл всего лишь шесть недочётов в стихах, а о прозе отозвался как о профессиональной работе. Я теперь гордая. Издаюсь скоро. Представляете, со мной связались и сами предложили выпустить книгу!»
– Ух, я и не думал, что сейчас такое возможно, – удивлённо посмотрел на черновики Субботин.
– Но это так! Сама сначала не поверила, а потом встретилась с этими «заинтересованными лицами», всё обсудили, всех всё устроило.
– Мда… Но так только с детской литературой можно, – вставил я. – Остальные вынуждены издаваться за собственные золотые.
– Ну своих лишних у меня нет… - удивлённо ответила Алёна. – Даже пришлось работу на два месяца оставить.
– Как так? – в один голос спросили мы.
– А просто. Два месяца я работала над книгой, выжимая из себя все соки: я билась над каждой строчкой, над каждой рифмой. Я не следила за временем, я даже не знала, какое время суток сейчас! Вынимаешь голову из письменного стола, выглядываешь в окно –темновато, людей мало, и думаешь: «Наверное, ещё вечер», а потом идёшь на кухню, глаза случайно скользят по циферблату и ты осознаёшь, что сейчас уже утро. Город только просыпается!
И тут я вспомнил, что когда-то, придя на собрание «Луча» пораньше, я застал Алёну за написанием очередного произведения. Весь листочек был исчеркан, а в глазах девушки – не то счастье, не то безнадёжность. Она тогда тихонько прочитала мне про маленького пианиста. И сейчас я просматриваю именно это шуточное стихотворение. «Субботин, – буркнул я, пока Алёна снова отошла на кухню, – представляете, вот об этих милых цыплятах, курочках и лягушках человек писал, переступая через себя, через общий человеческий распорядок, через почти физическую боль…»
Из кухни потянуло чем-то жареным, и женский голос позвал к столу. Только проходя на кухню, я вспомнил, что давно мечтал побывать в таком доме, изучить его внутреннюю архитектуру. Высокие потоки, бетонные крепкие стены, белые двойные рамы, вид из окон на спокойный двор, которых в Москве почти не осталось… Какая-то ностальгия овладела мною и я, меланхоличен, уселся жевать гренки с подтаявшим маслом.
Люблю кухни. Здесь как-то становишься ближе с собеседником. Кухня – семейное место.
В дверь позвонили. Алёна сразу же сорвалась с места и побежала открывать новым гостям.
Вошла женщина. Постарше нас. «Знакомьтесь, - представила гостью хозяйка, - это жена султана!» Жена султана бросила нечто вроде «ой, да ладно тебе» и переступила порог кухни. Мы, джентльмены, тут же вскочили, уступая место вошедшей особе, но она наотрез отказалась, заняв место у окна, облокотившись на подоконник. «А вообще, - строго-иронично заметила хозяйка, - мы обычно сидим на полу». Студенты опешили. Как так? На полу? При дамах? Переглянувшись с Субботиным, мы решили, что это не вполне прилично и, извинившись, остались неподвижны. Тогда Алёна собственным примером показала, что это совсем не страшно: все свои. И правда. Что-то тогда переключилось у меня в голове, и я счёл этот жест очень широким, а идею сидеть на полу мудрой: это раскрепощает и, по мне, является своеобразным творческим началом. Недолго думая, я уселся рядом с этом жизнерадостным человеком.
Стали подходить и другие гости: Саша Емельяненко – староста нашего семинара в Литинституте – с женой, Паша Пушкарёв (отменный подражатель Маяковскому! Причём я это говорю не просто без иронии, а даже с уважением) и молодой человек с чьей-то работы, который зашёл послушать наши вирши.
Уселись за стол в комнате. Конфет было так много, что некоторые коробки переложили на комод. Разлили чай, некоторым – вино. Молодой человек, «который зашёл послушать наши вирши» спросил: «Может, кто-то "водовку" будет?», но, не получив ничьего согласья тоже налил себе вина.
«Сейчас Дима подъедет», - сообщила Алёна. «Ленский?» - с надеждой спросил я. Конечно Ленский! Вот чьи стихи я действительно люблю! И вообще, моя голова считает Дмитрия эталоном современного поэта. По всем пунктам: от внешности до привычек, от основной работы до взглядов в искусстве. Может, я так думаю, потому что плохо его знаю. Но вот он и подъехал!
Звеним чашками и бокалами, травим какие-то байки. Такое ощущение, что все и забыли, зачем мы тут собрались! Стали вдруг играть в ассоциации: каждый должен был назвать по одному слову или словосочетанию, пришедшему в голову после объявления темы. Запомнился тезис «прогресс». Ленский сказал «виноград без косточек», а я, в шутку, - «банан без косточек». Все захохотали, а предыдущий оратор спросил меня: «Чем же вас в детстве-то кормили, раз такие странности выдаёте?..» А Саша Емельяненко долго думал и, в конце концов, сказал «регресс». «Нет в вас, Александр, футуристической нотки», - заметил я.
- Так, давайте уже к стихам перейдём! – с характерной улыбочкой сказал тот, кто пришёл послушать. – А то я сам сейчас начну их читать!
Комната потонула в хохоте; успокоившись, все почему-то поглядели в сторону Субботина. Он очень удивился, что честь читать первым выпала именно ему, но, конечно же, согласился открыть вечер поэзии. Читал он, как сейчас помню, свой собственный перевод стихотворения Гийома Аполлинера. Его преобразившийся голос сталью бил по стенам комнаты: «И целомудренно из чаши Свой опий Том де Квинси пьёт…»
Выступление такого человека не может не завораживать. Помнится, даже на очередной летучке в «Луче» его прочитанное с громом стихотворение встретили заслуженными бурными аплодисментами.
Моя очередь. Долго думаю, что читать и останавливаюсь на стихотворении, названном по первой строчке: «Прибой дрожжей, людей и фьордовых костей…» Стараясь не отставать от Субботина, я читал с выражением, выписывая голосом аудиальные вензеля и сохраняя энергетику волнения, торжества и печали. Во многом футуристическое стихотворение (что не может не радовать), хотя и выполнено в духе романтизма.
«…но колокол я слышу. Меня на судно ждут!», - отрезал я, и, что называется, сорвал овации. Было очень приятно, а уж тем более, чуть позже, когда пошли сравнения с самим Пушкиным! Один Ленский сидел, немного задумавшись, а потом с полуулыбкой сказал: «Всё хорошо, только слово “судно” надо убрать». «Почему?» «Ну как, то про фьорды идёт, всё возвышено, а потом это судно всё смазывает…»
Я решительно не понимал, в чём дело, и даже думал вызвать Дмитрия драться на пистолетах, но потом в голову закралась мысль, что убивать Ленских на дуэли стало уже пошловато. Как оказалось после, у него, при упоминании слова «судно», возникали ассоциации с больницей. Лично я и слыхом не слыхивал о таком термине, но затем счёл справедливым заменить это слово, чтобы быть безупречнее. (Через несколько месяцев, перебрав все виды кораблей, подходивших под ритм – от шхуны до люггера – я решил выкрутиться простеньким, но изящным маневром: «Меня к отплытью ждут!»)
Заспорили. Всем столом. И о судне, и об ассоциациях вообще. Саша Емельяненко тоже меня укорил в этом «докторизме», а его жена, наоборот, встала на мою сторону, сказав, что, раз речь идёт о море, то и ассоциации у читателя должны возникать соответствующие, из данной сферы. Потом Алёна сказала, что моя строчка «…я всматриваюсь в даль пугающих пучин» напомнила ей о запрете Волгина использовать конструкции, которые ставят автора на центральное место. Я толком не понял, что это значит, но интуитивно почувствовал, что это неправильно. И тут я в первый и последний раз защитил эгофутуристов. Ленский на этот раз оказался со мной солидарен: он сказал, что тот, кто хоть как-то остужает творческий пыл – совершеннейший глупец, ибо творчество ничем не должно ограничиваться, за исключением… Он подбирал слово. Я закончил за него: «…творчество не должно доходить до маразма». Пожали руки.
Дальше читал он сам. Читал сидя, держа подбородок на кулаке, немного сжав зубы. Быстро. Сначала мне это казалось странным, я не мог вникнуть, но потом я понял, что нужно просто освободиться от желания вслушиваться, и строки сами потекут в твоё сознание. Гамлет. Очень много Гамлета. Сколько себя помню, любое чтение у Ленского без принца датского редко обходилось. Даже один раз он озвучил такую «шутку», которую воспроизведу, наверное, неточно:
Гамлету плевать на Пастернака
и на Шекспира наплевать.
Он ждёт Офелию в кровать –
отец выходит изо мрака.
Впоследствии я тоже использовал образ Гамлета в одном из стихотворений, но немного абсурдно: в строчке «Страх падения Гамлетом юным погиб». Хотя я слышал, что этот «юный» принц был сорокалетним мужиком, страдающим одышкой. Впрочем, в поэзии всё позволяется, если это необходимо для достижения того или иного эффекта.
Потом читала Алёна. Я не могу представить себя за написанием детских стихов. Не потому что не люблю их, нет. Просто у меня фантазии не хватит это выдумать. Тут нужен не только поэтический талант, но и великая способность всегда оставаться непосредственным – качество, которое у этой поэтессы, несомненно, есть! Наверное, это так здорово – продлевать детство. Закончив очередной шуточный стишок, она перешла к детской же «зауми»: слова (и буквы в них) были перепутаны, так что было очень забавно. И непонятно. «Ну, в авангарде я силён», - пронеслось у меня в голове и я зачитал, ала верды, своё «Размышление об образах», которое начинается так:
«Вьётка цепочкает дубом окружность», -
строчкая знатса детейными мал.
Ход по ней ктокает? – это мне нужность,
дабы ответию вывед мне дал.
Вечер закончился тем, что в плафон люстры, висевшей над нами, залетела оса. Кто же будет её спасать? Конечно, хозяйка – недаром ведь она и про насекомых сказки пишет! Мероприятие затянулось минут на десять, с привлечением стремянки и прочих приспособлений для первой помощи бедным осам, запутавшимся в светящихся лабиринтах лампочек.
Но было уже поздно. Мы с Субботиным рисковали не попасть домой вовремя, ибо всякий транспорт, подходивший нам, переставал функционировать через полчаса. Наскоро попрощавшись со всеми и особенно поблагодарив Алёну, мы пулей вылетели из подъезда и направились в сторону метро.
Весенняя ночь в московском парке. Тёплый западный ветер кружил голову, а тревожный шелест листьев дёргал за самые сокровенные струны души. Ностальгия и, вместе с тем, ожидание какого-то скорого неизвестного будущего, били в самое сердце.
«Субботин, - буркнул я. – А ведь я и правда думал, что когда-то в бананах были косточки…»
2010
