6 (Бахчисарай, 15 октября 1571)
Возвращаясь из монастыря ханский нукер Юсуф ехал на своём тонконогом рыжем жеребце спокойной рысью, не торопясь, размышляя о том, что сейчас он передаст приказ, тех двоих зарубят, и пользы ему от этого никакой. Ясырь пропадёт зря. А если их продать тому толстому турку на Кара- Су-Базаре, что скупает на галеры рабов, то получит он не меньше двадцати, а может и тридцати акче.
Тех двоих русских Юсуф даже не видел, о том, что их поймали, сказал ему начальник стражи, Мирзо. Но худой черноусый Мирзо сегодня утром сменился, и до завтрашнего утра дворец охраняет Али, и это плохо, потому что приказ надо передать ему, и делиться с жадным Али придётся пополам. Но это лучше, чем с Мирзо, потому что тот дурак, и денег бы не взял. К тому же у грубого, мрачного Мирзо уже было две жены, и денег на калым он не собирал…
Юсуф подумал о Лейле, вздохнул, и тонкое красивое лицо нукера стало грустным.
И зачем хан ездит в русский монастырь? - размышлял Юсуф,- Не понятно… Задабривает их бога? А раньше какой-то хан, ещё до Давлет-Гирея, так он, говорили, даже поставил в их церкви пудовую свечу! Да, конечно,задабривает их бога, перед походом задабривает их Иссу… - Юсуф выезжал из ущелья, наклонившись в седле сорвал с высокого стебля какой-то синий цветок. Нет, не пахнет… А в Стамбуле у падишаха, говорят, везде розы, фонтаны… Вот если бы туда, служить султану! – Юсуф ехал медленным шагом, смотрел на солнечные горы вдали. - А если кто-нибудь донесёт, что он не исполнил приказ самого хана – можно попасть на кол… - Юсуф поджал губы, поморщился, планы на жизнь у молодого красавца были совсем другие…
Сейчас она наверное уже проснулась, мать не даёт ей долго спать. Сейчас или на кухне со старухой Джали – раскатывает тесто на лапшу,или чистит сливы от косточек – они всегда варят без косточек. Как ей объясняла мама – это только ленивые варят всё вместе… Или пришёл мулла, учит её и сестёр писать арабские буквы…Они наверняка сидят во дворе, там у них от солнца навес под ореховым деревом, сидят и пишут буквы… Интересно, она думает о нём?
Надо копить деньги…
Поймали каких-то двоих… сейчас их зарубят, бросят в тот овраг за городом, куда свозят рабов и животных – и никакого толка…
Всё-таки можно это сделать. Он изучил уже своего господина, знал что Давлет- хан никогда о таком пустяке и не вспомнит. Юсуф был рядом, видел как презрительно поморщился хан, когда мурза Дивей передал ему, что поймали двоих беглых. Господин думал о новом набеге, вместе с султаном готовил его - он сам видел письма и дары визирю – и что для него деньги за двух полуживых рабов, когда продавал он каждый год десятками тысяч?
Была в этом деле сложность… Рабов уводили в Кафу рано утром, и сегодняшних уже угнали. Тех двоих, даже если их продать, надо спрятать на ночь… Спрятать их так, якобы убитых, что бы никто здесь не видел…
Въехав в ворота дворца, Юсуф спешился во дворе, бросил солдату на коновязи поводья польской работы в серебре, потрепал по атласной шее жеребца, потом нашёл своего слугу- тот как обычно, спал днём - и отослал куда-то.
Поговорив недолго с Али, вышли они из белёного корпуса стражи и умный Али подозвал своего десятника. Тот оскалился, кликнул двоих солдат и все вместе прошли они на задний двор, где среди возов с кукурузой, перьев, белых кругов птичьего помёта и разгуливающих индюков лежали на солнце двое связанных пленных. Лиц тех не было видно, только стянутые вместе локти за спиной.
Пнув каждого ногой, и убедившись, что оба русских ещё живы, Али сказал – Якши! – и приказал десятнику обоих русских казнить. Сказал он это громко. Ясно - стражники у ворот слышали. Тогда Юсуф и начальник стражи Али повернулись, неторопясь ушли. А двое солдат, пинками подняв пленных, повели их за ворота.
Когда деревянные створки гулко закрылись за спиной, и они повернули за угол ограды, то десятник не вынул сабли, чтобы под белыми тенистыми платанами отрубить головы пленным, а прошёл вперёд и негромко свиснул.
Из солнечных зарослей бузины вышел маленький вертлявый человек и с ним здоровяк-турок. Осмотрев двоих русских, маленький человек тоже сказал – Якши! – и тогда не говоря лишних слов, турок хлопнул Алексея по спине, показывая куда идти, и дальними проулками повели их в сторону Кара-Су-базара, рынка рабов.
Но они не дошли до страшного места, не ощутили тяжёлый запах людей в загонах, не видели выставленных на продажу оскоплённых мальчиков, уже обученных, и ночью не слушали крика и плача неспящего базара. Кто только не стекался сюда ночью, и временные клети с украинскими и русскими женщинами становились здесь местом торга, подневольной любви.
В сером проулке недалеко от дороги на Кафу, среди глинобитных домов, стоявших вдоль оврага с провонявшим кожами ручьём, маленький турок постучал в деревянную дверь.
Через низкую калитку в каменной стене вошли они в пропитанный запахом дублёных шкур, солёных квасцов и мочи маленький тесный двор. Кожевник - или кто-то из его рабов - открыл засов на двери, и, нагнувшись, они попали в заставленный бутылями и кувшинами амбар. Солнце светило сквозь оконца под крышей, где-то за глиняной стенкой кудахтали куры.
На неровных дощатых полках стояли оплетённые лозой узкие бутыли с ярко-бирюзовой и синей жидкостью, а на каменном полу у стены - заткнутые деревянными пробками кувшины.
Всю середину амбара занимали большие низкие бутыли с красной, в некоторых и алой жидкостью. Кожевник наклонился, посмотрел в порядке ли залитые воском горловины. Убедившись, что воздух нигде в бутыли не попал, кожевник прошёл к дальней стене, откинул с пола овчины, сгрёб солому с крышки подвального лаза.
Спросив о чём-то маленького турка, за железную скобу откинул крышку в чёрную неизвестность подвала, достал нож. Турок что-то сказал, но кожевник засмеялся в ответ, и разрезал Алексею верёвки на локтях за спиной. Руки затекли, не слушались, но это была, наверное, минута счастья. Грузный коренастый свёл брови мясистого лба, коротким пальцем показал на лаз - туда, и опять стукнул Алексея по спине.
Алексей слез в неглубокий сводчатый подвал, а следом, охая и кряхтя, спустился Андрей. Наверху о чём-то поговорили, и крышка захлопнулась. Слышно было, как лязгнул засов, как опять накидали сверху овчин - и всё стихло.
Когда глаза привыкли к темноте, заметили окошко для дыхания - щель между камнями с два кулака размером.
- Воду ищи – сказал Андрей. Это были первые слова сказанные за этот день.
- Откуда тут?
- Этот спросил – воду поставил? И лепёшки ещё.
- Подожди. Давай посидим немного – плечо и шея у Алексея болели от удара камнем, но руки уже начинали двигаться. - А в бутылях у них что? Кровь?
- Чёрт тебя надоумил – бегмя бежать… Сейчас бы сидели, камень тесали тихо…
- А … вспомнил… так ты б не бежал! – Алексей поднялся на две ступеньки лестницы, попробовал крышку люка, спустился, подошёл к окошку - видно было, как на его худом почерневшем от солнца и грязи лице блеснули глаза, серьга. - Ты остался бы… - улыбнулся - Пили бы из тебя и дальше…
Казалось где-то рядом, за стеной, кто-то говорит, вздыхает…
Сидя на земляном полу постепенно размяли плечи, потом, шаря ладонями по-полу, среди разбитых глиняных мисок, овчин, нужного ведра и костей нашли в углу кувшин с водой и две кукурузные лепёшки – большие, свежие.
Кормили – значит с ними ещё не всё.
Съели хлеб мигом, вытянулись на земляном полу.
- А этот в фартуке спросил – на долго их? Нас то есть… – Андрей говорил тихо, медленно - А маленький и говорит – на одну ночь…
- А потом куда, не сказал?
- Крышку захлопнул… на одну ночь , значит… Как думаешь? Куда нас?
- А что думать, тут ясно всё …
- Ну? – Андрей поднялся на локте, вглядывался в темноту. – И куда?
- К султану повезут, советниками… Жён дадут, девок молодых… Гарем у них, да? – Алексей рассмеялся.
- Диву я на тебя даюсь, Алексей… - Андрей нашёл овчину, подложил под голову, под спину помягче –Удивляюсь я … Едва жив – а шутки шутишь… - Перекрестился, лёг – И что серьга твоя цела, что никто ухо тебе не отрезал…
Алексей не ответил, уже спал.
К вечеру, когда повернуло солнце и в яме стало немного светлее, Андрей проснулся первым, в маленькое окошко пытался что-нибудь рассмотреть, нет – камень шёл поворотом. Издали слышались голоса, пели, играла зурна или ещё что … Сытная, как никогда, была эта осень в Бахчисарае - везде во дворах жарили мясо, пили бузу…
Андрей вздохнул, прошёл по подвалу – пять шагов на пять. В стене справа вмуровано было кольцо, на нём четыре цепи, стены снизу до лоска натёрты спинами узников. Сколько здесь было? Сколько лет? Надписей на камнях не было видно, даже крестов не оставили. Безвестные и неграмотные землепашцы - под Киевом или Черниговом захваченные на полевой меже, застигнутые в лесах Рязани, Коломны, Серпухова.
- А как думаешь, Бог нас видит? - Андрей услышал неожиданное за спиной. - Алексей, оказывается, давно проснулся, лежал на соломе, смотрел куда-то вверх.
- Видит конечно, а как же…
Алексей с сомнением вздохнул, говорить об этом больше не стал.
Андрей проследил, куда он смотрит - там наверху, над их головой, невидимые из подвала, на застеленном соломой полу стояли красные бутыли.
Опять забытьё сна… Как минута пролетела ночь.
Грохнула крышка лаза, показалось сморщенное личико маленького турка.
- Рус, айда!
Было раннее утро, солнце едва золотило верхушку тополя. Голубой сумрак утра ещё держал прохладу. Петухи пели по Бахчисараю. Турок сказал что-то кожевнику, и тот оглянулся, жестом показал на красные бутыли – выносите их. Алексей и Андрей, взявшись за ивовые плетёные ручки, вынесли через деревянную калитку первую. В проулке, у глинобитной стены, стояла запряжённая волами длинная телега. Жёлтые с сединой волы, сонно закрыв глаза, стояли равнодушно. Погрузили четыре бутыли. Турок, бормоча что-то под нос, будто разговаривая с кем-то, заботливо прокладывал их соломой.
- Разбить бы их… - остановившись у калитки, Алексей смотрел тусклыми недобрыми глазами.
- Мало тебе? Башку смахнут чохом… Иди!
А кожевник жестом показал выносить ящик с какими-то синими кристаллами. Сверху, на крупных синих, будто выросли маленькие, ярко-бирюзовые, осыпанные изумрудной стеклянной пылью…
Опять связали руки за спиной, привязали сзади в телеге. Маленький турок из красного пояса на тощем животе достал кожаный кошель, отсчитал медяки, отдал кожевнику.
По проулку среди одинаковых глинобитных домов с низкими, невзрачными калитками, вывели их на дорогу к Кафе, бывшей греческой Феодосии, и когда утренняя вереница рабов потянулась мимо, привязали в хвосте последней сотни.
И скоро белая каменистая дорога повела через горы, открыла волшебные виды Крыма.
Через два дня, увидев ярко-синее не по-осеннему море, увидев опять большие корабли с парусами, остроносые стерляди галер, были они с тысячей таких же безымянных загнаны в тесный трюм, под хлопавший на ветру большой красный флаг с белой звездой и полумесяцем.
Доски гуляли под ногами, слышно было, как волна бьёт в борт, как где-то кричат чайки.
Остался позади Крым.
Кроме солнечной красоты его, да грозди синего винограда, что дали в ущелье монахи, нечего было и вспомнить…
А за крепким помостом трюма, за широким дубовыми досками днища уходила вниз пучина морская, с рыбами, медузами, темнеющей тайной глубины.
Пузатая шхуна, тяжело перегруженная живым товаром, мерно оседая на волнах, шла через Чёрное море. В Константинополь, или, как называли турки, - в Стамбул.)
7 (Константинополь, 30 октября 1571)
( Он открыл глаза и сразу же осознал, что это был сон.
И что он хочет вернуться в этот сон…
Проснулся он непривычно рано, не в полдень, как повелось, а к утренней молитве. Спал эту ночь он в гареме, в женском гареме. Другой гарем, из юных оскопленных мальчиков, служивших вместе с молодыми пажами, он так и не завёл - даже из подражания Мехмеду, знаменитому Фатих Мехмед-султану… Сто лет прошло, как Мехмед захватил этот византийский город, а слава его жила здесь и ныне…
Начальник чернокожих евнухов, повязанный красным платком ага Гиацинт, размером с небольшого быка, весь в золотых амулетах и кольцах, проводил его до двери гарема. Здесь, изнутри, стояли на карауле Левкой и Нарцисс, оба грузные оскоплённые нубийцы – темнокожие, губастые, волоокие. У вечно враждовавших между собой чёрных и белых евнухов гарема, у всех по традиции были такие имена, имена цветов – Тюльпан, Резеда, Бутон, Левкой… Остановившись у двери, ага чёрных евнухов поклонился, снял с шеи толстую золотую цепь, ключом на ней открыл обитую зелёной бронзой дверь – оттуда навстречу ударило солнце.
Из расписной тюрьмы гарема он вышел в закрытый со всех сторон внутренний двор.
На приветствие своих телохранителей – четырёх неотлучных янычар, кивнул вяло, и под голубыми цветами, нарисованными на сводах галереи, вышел во Двор султанши-валиде, матери султана.
Было тихое солнечное утро. Огромный запутанный лабиринт дворца, с великолепными внутренними дворами, башнями, переходами и залами только просыпался.
Через резные решётки всё ещё пригревало осеннее солнце, солдаты в почтительном отдалении шли следом.
Две служанки гарема, юные одалы, не ждавшие его появления в такой ранний час, появились было со стопками тёплого белья на руках, но услышав стук бронзовых гвоздей на священных туфлях, испугались, метнулись назад – и первая рассыпала бельё. Белые глаженые салфетки и простыни мягко и бесшумно упали на округлые камни пола. Девушка, испуганно вскрикнув, бросилась подбирать свежее бельё - и толкнула вторую…
Уже не на шутку испугавшись, красавицы-одалы, убежали, спрятались, должно быть, за какой-то дверью, а он остановился под сводом арки, смотрел… Сколько раз в гареме проливал он вино на эти простыни и скатерти, сколько раз комкал их своим тучным и её юным телом, и утомлённый ласками, среди красных и белых пятен засыпал с икбаль на этих вышитых простынях… А сейчас они опять были свежими и чистыми, железным утюгом на углях опять разгладили все их складки, разогнали все морщинки…
А морщины на лице не разгладишь – ни горячей рукой наложницы, ни её налитой грудью…
Он стоял под голубой аркой, смотрел, как тёплый ветер медленно надувал пузырём белую простынь. С трудом подняв тяжёлую голову, посмотрел вверх, в квадрате двора увидел небо без облаков. Тёплая осень в этом году…И ещё ближе смерть, теперь уже его смерть…
Шаркая и стуча по камню золотыми туфлями с загнутым носком, какие по-традиции носил только падишах, звуком этим предупреждая стражу и подданных, он прошёл под синими арками двора, стараясь не наступить на салфетки, на белые наволочки и платки…
Мимо Зала фаворитов, мимо стен в голубых изразцах, вышёл он к Палате обрезания.
Здесь из поколения в поколение, в присутствии всех визирей и вельмож, бывало то торжество, куда постоянно приглашали послов и даже венецианского дожа. Ни один дож Светлейшей Республики, конечно, так и не посетил ящика Пандоры, но торжество от этого не бывало менее пышным.
Всем мальчикам рода Османов обрезали здесь крайнюю плоть… Когда-то подростком, робким и угловатым, рядом с братьями стоял здесь и он. Те же двери в резьбе, те же цветные стёкла окон… Каким он был тогда?.. Юным, поджарым, ловким…
Вспомнив отёчное своё лицо в утреннем зеркале, он ощупал чрево, вздохнул. И жмурясь от утреннего солнца, мимо фонтанов и бассейна медленно прошёл на открытую террасу.
От яркого солнца хотелось закрыть глаза, и он покосился на стражу и слуг позади - мокрое полотенце бы на лоб, холодное, в потёках воды, а не эту чалму с алмазной заколкой…
Сонные и зевающие музыканты, не ожидавшие его появления, со своими зурнами, дудками и барабанами поспешно расправляя одежду, выходили из двери, собирались за кипарисом и кустом красных цветущих роз – им полагалось встать поодаль и играть за завтраком, пока падишах пьёт кофе. Флейтист в синем парчовом кафтане выглянул из-за цветов, встретился мутным но встревоженным взглядом с падишахом – и тот, усмехнувшись, махнул рукой – уйдите…
Но за музыкантами появились шуты и мимы, его доверенные немые карлики – когда надо было задушить провинившегося визиря, наложницу или слугу, он подавал знак – немые прекращали своё весёлое представленье –какую-нибудь пантомиму - и неожиданно бросались на жертву, наваливились на руки, горло душили платком… Визирь или вельможа, только что пивший чай или почтительно смотревший с падишахом забавную пантомиму, свистел и хрипел теперь, багровел лицом, белками бараньих глаз… А ещё через минуту-другую карлики волокли его за ноги прочь…
Но сейчас не до немых и мимов - он прогнал и их…
Можно было, конечно, спать до обеда, а потом пойти лечь в прохладу белой мраморной ванны - но дело, ради которого он встал утром, было важным, очень важным… Важнее даже его головной боли.
- Пошлите за Огюном, художником Огюном. Он уже в мастерской…
Да, можно было и лёжа в ванне, в дымчато-синем зале хаммама, где в окнах под потолком голубые и жёлтые стёкла светятся сквозь остывающий пар, за вином и наргиле рассказать Огюну о… - падишах опять не стал называть это… Да, можно было и там рассказать художнику, и в прохладе воды не так ломило бы голову…
Но отдать такое повеление, лёжа в ванной - было в этом что-то простое, будничное - как приказать принести икру и вино, или позвать массажиста …
И проснувшись утром, когда оборвался тот сон, он долго лежал неподвижно, напряжённо разглядывая тюльпановый орнамент на потолке, слышал дыхание икбаль рядом с собой…
Он вытер лоб, лицо, ощутил что мокрое всё тело, натянул до глаз легкое одеяло и лежал неподвижно, лежал долго, поражённый и буд-то наполненный этим сном. Потом, поднявшись, велел принести воды со льдом, сухую рубашку… Он смотрел на себя в зеркало, умывшись, приложил к глазам пригоршню колотого льда, опять смотрел в зеркало… Он позвал албанца-цирюльника, а потом приказал одеть и собрать себя тщательно, как солдат собирается на битву, на испытание…
Войну, сражения, да и повседневные дела государя Селим не любил - государь должен жить в своём дворце, отсюда владеть и повелевать миром, а подставлять лоб под пули, или считать доходы – это удел слуг.
Но сегодняшнее дело было важным - и стоя на солнце, от головной боли сжав широкие челюсти одутловатого усталого лица, он подумал, что правильно было бы сначала помолиться. Да, помолиться, искренне попросить Всевышнего о своём… - он остановился, не смог назвать это делом… Но это нельзя было назвать и просто сном… Да, просить Всевышнего – «о своём» - так сказать будет правильно…
Тускло соображая, он смотрел в даль парка внизу. Ниже по склону, на тутовом дереве противно закричал павлин. Другие, свесив синие кружевные хвосты, поблескивая изумрудом перьев, сидели на кривых низких ветвях сирени. Дальше, под буками и шелковицей паслись ручные газели.
Он опять, как положено перед молитвой, приказал принести холодной воды, умыл лицо, руки. Дотянуться до босых ног в золотых сандалиях не давал живот, и он только побрызгал на них водой. Чёрный слуга подал молельный коврик. Селим сам расстелил его, опустился на колени.
Помолившись за своего давно ушедшего отца, мать, за души своих братьев, за здоровье художника Огюна, и за то, чтобы опять увидеть этот сон, увидеть её… Из какого-то суеверного страха он не стал называть это даже мысленно… Помолившись честно и искренне, он тяжело поднялся, огладил свою короткую бороду, прошёл в тень платана, большого бука и земляничного дерева.
Он сел в открытой беседке – кёске, на крутом склоне, возвышавшемся над большим садом, слоновьим лугом и городом внизу. Залив Золотой рог поблескивал вдали солнцем, и вид города перебил его мысли. У причалов Египетского базара виднелись десятки кораблей, через плавучий Галатский мост на ту сторону, в Галату, уже двигались люди и возы с товаром. Стоящая на том берегу могучая башня одинокой шахматной фигурой-турой царила над бывшим итальянским кварталом.
Перебирая чётки, падишах смотрел на город на том берегу, оглаживал бороду. Хорошо построили эти генуэзцы – не даром захватили ту башню только через три дня после Стамбула… Или как он раньше назывался - Константино-полис, город Константина, римского цезаря Константина…
Когда же придёт Огюн… А! - Селим сжал брови от внезапной догадки - Огюн – а ведь это имя, это слово и значит – Тот день! Когда он увидет своего Бога… Или – её…- и он опять не назвал её даже мысленно.
Он чуть оглянулся – и сразу же подали белое вино, чай, горячий хлеб, мёд, лукум, орехи.
Он разломил душистый, в кунжуте хлеб, и на горячую белую сдобу налил мёд – но положил на тарелку…
Сон… Он опять вспоминал сон…
На край фонта опустилась какая-то крошечная зелёная птичка, попила воду, сказала «пюить» и исчезла… Горлицы курлыкали в кронах, дымка облаков тянулась из-за Босфора…
Солнце поднялось выше, начинало припекать.
Появился слуга, не подходя близко, остановился - Селим кивнул.
Пришёл художник Огюн, мастер миниатюры, молча склонился в поклоне – лучший и любимейший из всего обширного цеха каллиграфов и живописцев. Мало кто с таким искусством придумывал композиции, прописывал детали: на золотом фоне волшебными садами, всадниками, охотами среди гор и кипарисов, дворцами под синим небом расписывал он рукописные книги, украшал орнаментом изящные томики персидских поэтов…
- Ассалам алейкум!
- Алейкум салам! Да хранит Аллах великого падишаха!
Селим посмотрел на бледное лицо художника, на его старые подслеповатые глаза… Да, ещё год- два – и ослепнет… Ремесло его тонкое, искусное… Жаль! Но он должен успеть…
Селим показал на подушки, поверх ковров лежащие в кёске, и когда живописец робко сел к столику налил ему чаю, узким золотым ножом отрезал дольку дыни – как равному, как брату.
Полумесяц дыни лежал на тонко расписанной бело-синей изникской тарелке, осы вились над шербетом - падишах не стал отгонять их, а поправив подушки, полным телом сел поудобнее - и мальчик-слуга налил вина в узкий золотой кубок, склоняясь, подал падишаху.
Сделает ли он, успеет?- отпив вина Селим смотрел на живописца, – Не будет ли болтать по кофейням что султан дурак, что султан с утра пьёт? Или ещё хуже - что сошёл с ума?..- Селим сделал ещё глоток, вздохнул. Медовые соты лежали на тарелочке, и оса боролась с медленно стекающей янтарной каплей - Конечно, посадить его на кол всегда можно, или ещё проще - зашить в кожаный мешок, бросить ночью в Босфор – так будет и меньше разговоров…
Селим показал глазами, и немой слуга почтительно подлил художнику горячего чаю - А может быть всё и получится … На всё воля Аллаха - и волос, как известно, не упадёт с головы человека без воли Божьей…
Падишах смотрел, как оса барахталась в густом золотом плену, как художник деликатно взял кусочек дыни.
- Полей мёдом. Это хороший мёд, горных цветов…
Он сам взял, было, ломтик дыни, так же маленькой ложечкой полил его мёдом, но остановился - встретился взглядом с близорукими глазами старика.
И стал рассказывать сон.
Накануне падишах томился – творил суд, принимал послов, потом на поле за первыми воротами смотрел как играют в джират. Устал за день, а вечером ужинал с визирями, опять переел, много выпил. Едва дошёл, шатаясь, до гарема - выбрать икбаль, спать ушёл с наложницей-литовкой, и просто заснул рядом…
Снилось ему сначала, что он медленно едет по какому-то полю, и птица летит над ним. Какая птица – он не видит, солнце мешает… И кто-то спрашивает - где оно? Оно? Да, где? Он отвечает – Солнце? Да вон, везде! – и небо светится, и свет прямо в глаза… А потом он уже скачет – или летит - видит под собой море, волны с белыми барашками, галеры, а птицы уже нет, и он высоко над морем, а кто-то говорит ему – Ты вправо посмотри - и он видит громаду Константинополя, и над Софией ещё крест, и солнце везде - и над Босфором, и над Золотым Рогом, и уже слепит зной, и он видит огонь, и дым во всё небо, и выбегают какие-то люди, на них горит одежда, волосы. И женщина идёт к нему, а у неё горит кожа на спине, на руках, и она улыбается, протягивает ему золотую тарелку, опускает её, а что-то на ней закрыто платком – и она наклоняется открыть… У неё горят светлые волосы, горят и каплями вздуваются руки – а женщина улыбается ему, смотрит в глаза - и в этот момент он чувствует блаженство…
Он проснулся тогда, услышал сверчка, было темно, и литовка языком ласкала его…
И он заснул опять…
Но не этот сон рассказал он живописцу, а когда заснул опять, увидел себя маленьким, и отец читал ему книгу…
Спасшаяся из вязкого плена оса шла по волнистому тонкому краю тарелки, пыталась разнять медовые крылья.
Селим отпил вина, помолчал. Перебирая крупные жемчужины четок, вывалив живот над красным расшитым поясом, поджав под себя короткие босые ноги, сидел он на коврах и подушках, и, глядя в подслеповатые глаза художника, рассказал свой сон…
Тот сон, который он помнил, когда проснулся.
Нечасто помнил он сны, только если снится ужас, и он просыпался в поту – так было и в детстве, когда утром он узнал, что его братьев, с которыми он играл вечером, а за ужином один из них поделился с ним каштанами, ночью задушили платком. И приказал это сделать отец, их отец - Сулейман Великолепный…
- И мы не будем больше играть? – спросил он тогда наивно - А где они сейчас?
- Их души… - ответил кто-то…
Где были их души?
И он вспоминал брата, как тот улыбнулся, детской рукой протянул ему каштаны, вспомнил его глаза, взгляд… Или потом, когда по приказу матери опять убивали его братьев от других жён, то в кожаные мешки зашивали несколько жён ещё беременных, и из окна он видел как их, извивающихся в мешках как червяки, понесли куда-то, и он узнал потом, что из красивой беседки на берегу бросили их в Босфор…
И как его мать, Смеющаяся, оставшись с ним одна, утром пила чай, и от сахарной пудры лукума вытирала губы шёлковым платком, белым платком…Таким же платком душили детей её соперниц, его братьев.
И он долго потом не мог ночью заснуть, думал глубокий ли там Босфор, и представлял, как они задыхались там, как тонули, погружались на дно, как вода проступала через швы мешка…
И сны свои он боялся …
Всё детство, пока не стал падишахом, видел Селим, как исчезал визирь или вельможа, которому мать его, красавица Роксолана, улыбалась ещё вечером, а утром отрубленная посиневшая голова того уже выставлена была народу перед воротами Топ-Капы. Перед теми, Вторыми воротами, как перед ящиком Пандоры - и оттуда уже видна была Святая София, и её звали Айя-Софья, и на ней уже был полумесяц…
Смерть всегда была рядом, смерть и лицемерие, всё было быстротечным, ненадёжным… Было только «сейчас», только то, что можно видеть и осязать в это мгновение… Прошлого уже не было, а завтра могло и не наступить – на примере других он видел это сотни раз… Было только «сейчас» - был сон на яву – ласки рабынь, вкус шербета, вино, цветущие тюльпаны, дворец в изразцах, солнце над Золотым рогом…
О, если бы всегда был день, всегда было это «сейчас», и не наступала бы ночь! И чтобы не видеть ночь, он долго, почти до утра, до голубых сумерек рассвета лежал в гареме с икбаль, пил с ними вино, засыпал на рассвете, а утро его начиналось далеко заполдень, почти всегда с кальяна …
Но сегодня проснулся он рано, и эта ночь была непохожа на все, эта ночь была другой, и сон был другим…
Литовка легла рядом, обняла его, а он уже спал в забытьи, и опять увидел себя маленьким, счастливым… И кто-то читал книгу – отец или визирь…
Читали о воде бессмертия.
- Вода бессмертия? –– Художник Огюн близоруко прищурился, взглянул на султана, спросил неуверенно - Вероятно, это была легенда о Искандере Двурогом?
- Искандере?
- Да, греки звали его Александр … Много легенд об Александре Македонском – и у Плутарха, и у…
- Легенда?- падишах задумался. Осы на синей тарелке уже не было, только тянулся неровный медовый след – Легенда… Это, конечно, сон… - Он вздохнул, долго молчал - Но это как будто со мной было, как будто я это вспомнил…
И он рассказал сон…
Он рассказал, как увидел себя в Вавилоне, как он лежал на широком ложе, высокий алый полог был над ним на точёных столбах, он лежал на открытом месте, на какой-то горе, а потом оказалось это стены, и стены идут уступами, и на них сады, а он лежал в этих садах, и умирал.
- Я лежал там, я видел сады внизу… Я не спал…
- Искандер именно так умер в висячих садах - живописец поставил пиалу на столик.
- Висячие сады… Что это за висячие сады?
- Сады Семирамиды, одно из чудес света. Искандер просил богов, чтобы они создали ещё страны, чтобы было что завоёвывать, но неожиданно умер – не у себя в Македонии, а в этих садах, в Вавилоне…
Селим медленно проговорил молитву, полуприкрыл тяжёлые веки, отпив вина заговорил о главном:
- И кто-то говорит – есть вода бессмертия, надо только найти её, а я спрашиваю - где? – а отвечает почему-то брат, родной брат – Это за Евфратом, в Ассирии, или в горах Ирана. И надо найти её и никогда не умрёшь, и будешь жить вечно… Жить вечно? – Да – Вечно, как солнце, или звёзды. У тебя не будет морщин, не поседеет ни один волос… Ты будешь жить вечно… И увидишь тот день. Тот день? – Да. И надо выпить один глоток – но говорит почему-то брат, а он ведь давно умер, его зарезали, я сам велел его зарезать… Как же тогда он здесь? И кто пустил его? – я смотрю вокруг, но никого нет - Тогда я зову сараскера, говорю ему – иди, возьми войска, обыщи землю и принеси мне. А мать отвечает – нет, надо самому идти, - и показывает на сады Вавилона - Иначе здесь ты умрёшь.- Если не пойду? – Да. - И я выхожу из каких-то ворот, там стены блестящие, зелёного цвета, а на них львы, и лани, и животные с двумя головами, а у ворот ждёт колесница. – Это туда! - но кто говорит непонятно, только голос рядом – И она, Смеющаяся, смотрит сверху, со стены, смотрит на меня как никогда, печально, смотрит на своего сына. Она всё это делала для меня, и душила платком, и зашивала в мешок, я только потом понял, для меня - чтобы я стал падишахом… Вот я им стал…
Селим замолчал, вздохнул. На лбу, на крючковатом носу в крупных порах выступил пот, глаза покраснели. Селим нетерпеливо снял чалму, упала алмазная заколка, а он пухлыми руками в кольцах, не стыдясь, вытер лицо и лоб, отпил вина:
- Я выхожу, и я молод - мне легко идти, и я отвязываю поводья – а они красные - и скачу долго, долго - и ломаются колёса. Тогда я беру лошадь, из четырёх правую, серую, еду по горам, долго еду по горам, и лошадь падает. Я пытаюсь её поднять, а она уже бьётся, гибнет, и почему-то уже ночь, а горизонт светлый. И я иду по ущелью пешком, и лисица идёт следом… И проходит день, или два, или год - и тяжело, и ноги не идут, ноги тяжелые, вязнут, и не могу идти, не могу бежать… И нет воды бессмертия… Я снимаю сначала шлем, бросаю его на камни, а потом бронзовый панцырь, а кто-то говорит – отдай им. – А кто они? - Вот, вот, вот! Оглядываюсь вокруг, а там только пустыня и горы. – И я спрашиваю - я умру здесь? – Нет, ты найдёшь её. - И долго иду по высохшей реке, вверх по сухому руслу, и бросаю оружие, и уже карабкаюсь босой. И там какие-то заросли, и ветки бьют по лицу, и всё на мне изодрано, и сил уже нет, и я шатаюсь, иду по сухой реке, а надо мной уже кречет повис в небе, и ждёт, а выше горы под снегом. И я не могу идти, и ползу, сначала на коленях, потом просто ползу по камням, цепляюсь руками, и руки уже в крови, и больше нет сил, и я замираю, закрываю глаза - и вижу впереди долину - среди гор и песка цветёт сад. Откуда там сад? Я лежу долго, собираюсь с силами, подхожу и смотрю - среди камней источник, а рядом сидит старик, смотрит на меня - Это вода бессмертия? – спрашиваю его, но старик молчит – Откуда здесь это? – я вижу гранатовые деревья, кипарисы, миндаль. - Что это? Это вода бессмертия? Скажи! - Но старик молча смотрит, будто испытывает, а потом свой посох, сухую палку, окунает в воду, и там распускаются листья. А кто-то говорит - Какие листья? – Разве это важно? На сухом посохе распустились листья… Значит – вот она! Вода бессмертия? Да? – и старик кивает - Да. Ты не зря пришёл сюда. - И тогда я падаю на колени, зачёрпываю руками воду, и тут замираю, поворачиваюсь к старику – он смотрит на меня. И я говорю ему - Но почему ты не пьёшь?- Старик опять смотрит молча - и не укоризненно, и не с сожалением, но как-то странно, а потом говорит – Вот мои внуки, вот мои сады. - И всё, больше не говорит ни слова, а я поднимаюсь, смотрю на сады, на детей, на старика - и выливаю воду из пригоршни. И я не сделал глотка – а почему? - Кто это спрашивает? - Но почему? – Разве ты не понял? - И я отхожу от источника, иду какой-то дорогой. И опять тенью лисица бежит следом, и я уже знаю, что не буду жить вечно. И люди вокруг, и кто-то говорит – Сейчас, сейчас! Я смотрю вокруг и понимаю, что это мои воины, и они все в красном. А почему они в красном? - Они идут с победой, и все радуются. И они радуются, и горят огни, и они несут факелы… И я смотрю на них и понимаю – они будут жить после меня… Откуда-то музыка, они танцуют, пьют вино, и все радуются… И я рассматриваю их лица, глаза, улыбки - впиваюсь взглядом, запоминаю – они будут жить после меня, эти люди, а я должен умереть. Когда? – Но никто не отвечает – Когда? – и я понимаю, что скоро, сейчас. Сейчас!?...Да… Но я не боюсь смерти… Там, во сне, я не боюсь смерти… Я всегда боялся смерти, всегда… А там во сне – нет… Я только думаю, как об этом узнает мать – как она узнает?… Я останавливаюсь, говорю им – она поймёт сама, не говорите ни слова… И сделайте так: она будет стоять на стене, или на тех зелёных воротах, смотреть, как я возвращаюсь, а по дороге будет идти войско. Но я не буду ехать впереди, и меня не будут нести мёртвым. А сначала пусть идут лучшие войска, а потом пусть везут осадные машины, а потом конница, а она всё будет стоять на стене, и искать меня взглядом, и пройдёт час, а потом другой, а меня нет, а войска всё идут мимо… И она поймёт… она поймёт… И тогда после всех, последним, пусть несут меня…
Селим говорил напряжённо, но как-то обдуманно, уверенно, сосредоточенно глядя перед собой… Потом замолчал, посмотрел на художника - тот сидел, закрыв близорукие глаза, молчал.
Удивлённый и подавленный откровенностью владыки, Огюн ссутулился, сжался, старался дышать неслышно… Он не понимал, зачем султан говорит это? Зачем рассказывает? Если завтра он пожалеет о своей откровенности? А так оно, наверное, и будет… Что тогда будет с ним, стариком Огюном? Зашьют, бросят в Босфор? Или что-то другое? Что он выберет, чтобы Огюн молчал? – он медленно поднял голову, неуверенно взглянул на государя.
Стеклянные красные глаза падишаха неотрывно смотрели на него.
- Нарисуй мне сон – Селим, наклонился вперёд – Нарисуй мне мой сон. Искандер Двурогий?- Хорошо… Возьми самые лучшие, самые тонкие кисти, возьми лучшую бумагу. Позови каллиграфов каких пожелаешь, тебе выдадут золото для фонов – не жалей его, превзойди византийцев. Пусть миниатюры будут на каждой странице, самые тонкие, самые искусные… Переплети книгу в бархат, синий или красный – посмотри сам, застёжки закажи золотые… Я хочу увидеть её… воду бессмертия! Нарисуй мне мой сон.
Когда живописец, близоруко и неловко поклоняясь, ушёл, и чёрный слуга принёс наргиле, где яблочный табак был на треть смешан с гашишем и на треть с тёртым в пыль перламутром, падишах медленно, с наслаждением вдохнул дым первого за этот день кальяна…
Он успеет, мастер Огюн, его глаза ещё видят, его кисть искусна - он успеет… Он всё запомнил, он всё нарисует – и колесницу, и красные поводья, и на камнях брошенный панцырь, и горы, и цветы граната среди пустыни, и старика… И воду бессмертия…
И она будет с ним…
Пришло спокойствие, показалось, что главное уже сделано…
И когда верный визирь Соколлу, служивший ещё отцу, склонясь, подошёл с докладом, падишах Селим, султан Блистательной порты, как о делах уже не столь важных, с его жизнью и смертью несравнимых, выслушал планы новых набегов, захватов, и особенно не вникая, согласился со всем …
А визирь сообщил ему новости из Туниса, как удачно там вырезали испанцев, как захватили берег. Потом напомнил письма крымского хана Давлет-Гирея - как гордо тот описывал свою победу, как побитой собакой побежал от него Иван - прятаться где-то на своих далёких болотах, как пожог Давлет их большой город, как ползли горящие люди, и что захватил он ясыря как никогда раньше…
А ясырь был нужен, очень нужен – потому как нужны были гребцы на галеры - чтобы флотом напасть на главного врага - Венецию… И уже опьяневший, живущий в своём невидимом мире, едва слушая доклад визиря и в делах давно уже полагаясь на советников, Селим согласно кивнул…
Падишах Блистательной Порты просто кивнул…
В канцеляриях султанского дворца Топ - Капы мальчики-писари в круглых шапочках развернули свои пергаменты, тонкой арабской вязью записали они приказы, пожилой секретарь в круглых очках проверил каждый из них, прежде чем подать на подпись визирю. Визирь прочитал ещё раз и подписал - и горящий сургуч потёк на красные шнуры завязок и гонцы, поцеловав ещё горячую печать с султанской тугрой, поскакали к подвластным правителям. А аге янычар к ранней весне приказано было отправить войска в Крым, а оттуда ещё дальше – через Дикое поле, в неведомые северные леса, захватить их города, разорить. И главное – Москву.
Согласившись в этих пустяках с визирем, падишах затянулся мундштуком кальяна, глубоко вдохнул - но дым уже начинал горчить – и он отпил немного белого вина, взял засахаренный миндаль. И, глядя как искрится на солнце Золотой рог, вспомнил о красавице-литовке…
Солнце поднялось уже высоко, и гладь залива и вправду отражалась золотом. Пузатая тяжело гружёная шхуна подошла к причалам Египетского базара, прямо перед плавучим Галатским мостом, и за кувшинами с оливковым маслом, мешками с шафраном и перцем стала выгружать на берег свой едва видимый издали живой товар.)
8 (Константинополь, декабрь1571 - апрель -1572)
( Уже сто лет, как выйдя к Босфор, турки захватили Константинополь и перекрыли Венеции источник её богатства - торговлю с Востоком. Начался медленный и мучительный закат Светлейшей Республики… Слепой восьмидесятилетний дож, так и не поняв, что творит, сам когда-то навёл на Царьград войско на крестоносцев, не сразу, льстиво и упорно, но убедил захватить христианскую столицу. Старик умер в захваченном городе, и как победитель и слепой мудрец пышно погребён был в Святой Софии - но раненая Византия уже не оправилась… Зло возвращается к тому кто его порождает. Когда султан Фатих-Мехмед захватил столицу мира, он осознал что стал господином двух берегов – Европы и Азии, наследником Империи. Тогда гробницу дожа, как врага Империи, вскрыли и кости его бросили грызть собакам – под мраморной плитой в Софии теперь ничего нет… Так венецианский дож Энрико Дондало никогда и не узнал, какую ошибку совершил он в своей долгой жизни, как слепой оказался не мудрецом, а действительно слепым, как невольно погубил он Светлейшую Республику…
В карнавалах и фейерверках, медленно и роскошно задыхалась Венеция. Каждый год орды османов подступали всё ближе, а денег на наёмников становилось всё меньше. Европа сжималась, и алчная смуглая Азия вышибала уже вторую дверь…
Венецианцам осталась одна Адриатика, шла война за Кипр, Крит и Корфу, турки высадились в Италии…
Притаившись за мысом в бирюзовой бухте, ждали добычу галеры …
Не было даже лёгкого ветерка.
Скованные цепью рабы в темноте душного трюма спали на своих скамьях – кто лёжа на полу, кто сидя согнувшись, кто упершись лбом в отполированное его руками весло …
Алексей лежал, свернувшись, под своей скамьёй. Андрей сутулой похудевшей спиной виднелся на семь рядов впереди - в духоте полудремал и он…
Всю зиму провели они рядом с Константинополем, на Босфоре, в каменных казармах порта. Сначала, вместе с лошадьми впрягали их в верёвки и на деревянных катках вытаскивали они на берег длинные галеры. Потом одни варили смолу, другие конопатили днища. Ближе к весне, на новой, но горелой галере стали учить их грести вёслами. На гулком барабане мальчик-турок колотушками отбивал ритм, два надзирателя ходили вдоль рядов с кнутами. Ленивых научили быстро - и всем кораблём, одновременно, двигали они похожие на обтёсанные стволы тяжёлые восьмиаршинные вёсла…
Зимой ненадолго выпал снег, и холмы вдоль Босфора стали белыми.
Тёплый пушистый снег шёл весь день, и вечером не стало темно – или небо светилось, или было светло от свежего снега.
И со снегом пришла печаль…
После работ, уже в темноте, когда труба на башне пропела отбой, можно было выйти из казармы и через заваленный досками и канатами двор спуститься вниз, если получится вдоль каменной стены подойти к Босфору.
В будке у ворот, обняв длинное ружьё, сидя спал стражник – с чёрными усами, завернувшись в бараний тулуп.
Алексей остановился у самой воды, смотрел на тот берег – неподвижные холмы, тёмная линия домов у самой воды…
Он поднял голову, смотрел в ночное небо. Медленно опускался снег, падал на чёрную воду, бесшумно таял.
Под тёмным небом муэдзины грустно запели на той стороне пролива, и призыв к молитве как печальный плач стелился над чёрной водой Босфора.
Взял пригоршню снега, приложил к глазам, ко лбу.
Горько проходит жизнь – на чужой земле, безымянным рабом…
Вытер снегом лицо, бросил его в неподвижную воду.
На чужой? А почему на чужой? Тут раньше Византия была… Византия…
Алексей вдруг по-новому посмотрел на пролив, на пологие холмы на той стороне.
Вспомнилось, как давно, будто в прошлой жизни, стоял раз под тёмными сводами, потрескивали свечи, отовсюду, со всех стен смотрели лики из потускневших риз. А слева над алтарём, по закопченному золоту росписи раскинула чёрные сабельные листья пальма, а под ней Мария, прижав младенца, убегала в Египет. Терема и грады, тёмно-красные, коричневые и почти чёрные громоздились по золоту сводов, кипарисы виднелись из-за стены града, и Спаситель на ослике, среди народа въезжал во врата Иерусалима. А старик-священник, показывая почему-то на этот город, говорил негромко , но убеждённо - тысячу лет стояла Византия, полторы даже, если от Цезаря Константина считать, и тысячу лет сиял крест над Святой Софией… И только сто лет как пала, только сто лет, как пришли сюда тюрки, как захватили Константинополь поганые…
А ворота те священные – старик опять показал вверх, на золото свода – ворота те приказал султан замуровать камнем – потому как боялись турки – чрез те врата войдёт в Стамбул освободитель…
И боятся турки поныне, и поныне ворота заложены камнем…
Византия! Значит – я на своей земле, на своей, а они тут случайно, временно! И этот склон, и Босфор, и те холмы – мои? Это я здесь дома, а они пришлые. - Алексей распрямился, поражённый этой странной мыслью, откинул голову, огляделся…
- Чалы! – закричал в темноте стражник на башне и из темноты донеслось в ответ – Куш!
Алексей медленно повернулся, и зачерпнув пригоршню снега, разминая его в руке, закрыв глаза, почти наугад, пошёл вверх по склону, мимо рядов досок и брёвен, к низким стенам казармы. Стражник на башне опять прокричал за спиной – Чалы! – И дозорный опять ответил - Куш! Чалы-кушу!
Ночное небо будто светилось, медленно падал снег.
Деревья у ворот стояли белыми – как буд-то где-то далеко – на углу Остоженки, или в лесу Сокольников.
Три человека быстро шли навстречу, скрипел снег. Минута – холод металла он почувствовал на своей шее – солдат ткнул ятаган ему под скулу. Начальник стражи зло спрашивал что-то, вытянув руку показал на Босфор - нагайка болталась на его руке.
Если шевельнусь – пырнёт в горло… Что он говорит? А, наверное зачем ходил, кто позволил… Что им ответить?
- Юувет, юувет…юувет!
- Ювет? – чёрные глаза сверкнули напротив и – ожогом плеснуло по скуле, по лбу. Окровил только лицо…под шапкой удар нагайки не слышался…
Начальник стражи ещё сказал что-то – дёргались чёрные усы, - вместе с солдатами пошёл к Босфору.
Во дворе горел костёр из щепы и стружки, слышались голоса – смеялись гребцы, снегом оттирали лица, умывались; кто-то по-детски кинул снежком.
Он взял в обе ладони снега, приложил к лицу… блаженство! Снег он держал долго, пока талая вода не потекла в рукава.
Снег на ладонях был алый. Стряхнув его, отерев руки, он приложил ладонь к лицу – лило из левой щеки, с рассечённой брови, со лба; глаз видел хорошо. Опять утёрся снегом, посмотрел на красные комья у ног. Вот так. И чей теперь Босфор?
Ночью захолодало, и всё надеялись – пролив замёрзнет, оставят в казармах спать – с лишаями и паразитами, но в тепле, на соломе.
Утром, как водится, в бараньих душегреях пришли злые, продрогшие стражники, а во дворе уже дудели в дудки. Построили всех, как обычно, на белом чистом дворе, пересчитали, потом дали по глиняной миске фасолевого супа, погнали на берег.
На дороге вода в колеях превратилась в лёд, но глубокий и скрытный Босфор молчал, видно, не замерзал и зимой.
Щёлкая кнутами, погнали на галеры, стали учить поворачивать, делать кораблём круг на месте.
Вёсла опускались в тёмную воду, сверху падал медленный снег, таял уже не сразу, плыл по воде…
Захолодало уже по-русски, ветер тянул северной стужей, гнул острые верхушки тополей. Темнело рано и поднимали ещё затемно - и каждое утро опять гнали на палубу – и палуба, и канаты, и мачты – всё было покрыто льдом.
На вёслах отогревались. Теперь учили по сигналу, быстро втягивать вёсла внутрь – на случай битвы, если другая галера, испанец или венес, пройдёт вдоль борта - ломая и вёсла, и руки, и хребты гребцов…
Так прошла зима – у чёрного Босфора, под плач муэдзинов на том берегу. Берег тот назывался Азией…
Весной, когда потеплело, подняли на галеру запас сухарей, галет, сушёного винограда, а потом и пресной воды, и мимо крепости Румел-хисары, мимо Галаты, пошли во Мраморное море.
Солнечным апрельским утром десять галер встало напротив Константинополя, в том сакральном месте, где сходятся Мраморное море, Босфор и Золотой рог, перед высоким мысом, перед красной Святой Софией.
Вот он вокруг, на всех берегах, этот великий город - Царьград, Константинополь, Стамбул…
И с первой галеры, приветствуя падишаха, по обычаю, ударила пушка, за ней, следом, с остальных девяти. Ждали ответа…
Гребцы приникли к узким окошкам вёсел, жадно смотрели на тысячи домов по берегам, на корабли, на людей в лодках, на крутых улицах. Дымы кухонь поднимались в прозрачном воздухе, где-то далеко кричал ишак… Говорили – а вон там, на горе, дворец султана: в зелени сада виднелись какие-то постройки, башня надо всем… Там живёт Падишах, тень Бога на земле… Наверно там и есть рай…
Не торопясь, с берега хлопнуло в ответ, потянулся белый лоскут дыма – сказали, султан из дворца ответил! Ну, и слава Богу – значит, кому-то они нужны…
Пошли за проливы, мимо островов, первый раз морем… Берег пропал, с непривычки стало страшно, справа
……………………………………………………………………………………………
