Поговори со мной, душа! ч. III Пуля для Германа

          Майское утро уже играло всеми красками, обещая хороший денек. К серо-голубому трехэтажному зданию, на котором красовалась золоченая вывеска «Генеральный офис Корпорации «Гера»», распугивая голубей, подъехал мотоциклист на большом черном навороченном «дорожнике». Он поставил мотоцикл на подножку, заглушил двигатель и снял черный с тонированным стеклом шлем. Водителю на вид было лет двадцать семь - двадцать восемь. Это был высокий мужчина с отличной спортивной фигурой и горделивой осанкой уверенного в себе человека. Его лицо привлекало внимание не только красотой, но и необычным разрезом темно-карих, почти черных глаз, судя по которому можно было смело предположить, что в его венах течет азиатская кровь.                                                                                  

            Мотоциклист осмотрелся по сторонам, легко соскочил со своего железного коня и уверенными шагами направился к дверям офиса. Едва завидев его, ему навстречу вышел охранник и почтительно распахнул перед ним дверь:
- Добрый день, Герман Николаевич!
- Приветствую! – весело ответил мотоциклист и просто взлетел по ступеням на третий этаж.
- Герман, привет! – крикнул ему мимоходом один из сотрудников.
- Привет, Витян! – махнул рукой Герман и вошел в большой богато обставленный кабинет, на двери которого висела золотая табличка: «Байков Герман Николаевич. Председатель Совета директоров». Здесь он снял мотоциклетную куртку, повесил её в гардероб и сел за стол. Через пять минут в кабинет заглянула секретарша.
- Герман Николаевич, к вам посетитель по поводу работы.
- Пусть заходит.
Секретарша исчезла за дверью, а в кабинете появился голубоглазый молодой человек с пышной шевелюрой русых кудрей.
- Здравствуйте, - поприветствовал он Байкова.
- Здравствуйте. Вы от Щипанского, если не ошибаюсь.
- Да.
- Резюме при вас?
Посетитель протянул Герману папку. Тот быстро изучил документы.
- Ювелир? – удивился Герман.
- Это мое первое образование. Специальность – драгметаллы.
- Почему ушли из профессии?
- Захотел попробовать себя в бизнесе.
- Второе образование – менеджмент рекламы… Опыт работы у вас, я вижу, не очень большой.
- Три года. А сейчас я заочно учусь на экономическом. Четвертый курс.
Герман немного подумал, нашел биографию и стал читать.
- Ваша фамилия Герман? – заулыбался он.
- Да, - молодой человек посмотрел на него с вызовом.
- Ну вот. А меня зовут Герман, - он откинулся на спинку кресла, задумчиво поглаживая пальцем подбородок. – А знаете что, Андрей Александрович, возьму я вас в отдел рекламы. Герман должен работать у Германа. Так?
- Возможно, - уклончиво ответил посетитель. Байков бросил на него пристальный изучающий взгляд.
- Значит так, запоминай правила. Пьянства на рабочем месте не терплю. Если что-то где-то, то лучше день пропусти. В запой не уходить, курить только в курилке и с моего разрешения в моем кабинете. За нарушение штрафую. Матюгов не выношу. Форма одежды – деловой костюм, белая рубашка, галстук. Никаких джинсов и кроссовок. Вот так, - Байков показал на свои кожаные мотоциклетные штаны, - приходить на работу можно только мне.
- Понял, - ответил Андрей.
- Ко мне обращаться Герман Николаевич и на «Вы». А там дальше – посмотрим.
Герман поднялся, подошел к Андрею и протянул ему руку.
- Ну, Андрей Александрович, приветствую вас в рядах наших сотрудников. Сегодня можете познакомиться с коллегами, а с завтрашнего дня приступите к работе. Да, еще… Здесь – крупный бизнес. Друзей у тебя тут не будет. И более всего опасайся того, кто пойдет к тебе знакомиться первым.
- Понял, - опять ответил Андрей, пожимая руку своего нового начальника.
- У меня чувство, что мы сработаемся, - сказал Герман.
- Надеюсь на это, - ответил Андрей. Байков вызвал к себе руководителя отдела рекламы и поручил ему представить Андрея сотрудникам и показать ему его рабочее место. Едва за ними закрылась дверь, как в кабинет вошел один из заместителей Германа Валерий Загорский.
- Гер, слушай… Нас продали.
- Что значит – продали?
- В министерстве пообещали «Гедеониндастрилз» контракт с нами в обмен на то, что американцы опустят нефть до наших цен.
Герман внимательно смотрел на Загорского.
- И что?
- Да то – вчера был звонок из министерства и мне очень настоятельно рекомендовали убедить тебя подписать контракт на продажу американцам нашей последней программы для подводных лодок.
- Ничего себе… - Герман закурил. – И за сколько же нам предлагают её отдать?
- Не поверишь. За двести тысяч.
Герман присвистнул.
- Да проще было бы за так им подарить и не мучиться.
- О чем и речь. Ты представляешь – год работы псу под хвост.
- Чего ты мне говоришь, думаешь, я не знаю?
- Вирус им засандалить какой-нибудь.
Ага, и на следующий день мы все по этапу за мошенничество в особо крупных размерах. С государством шутки плохи. Зови Подгорина и Калиниченко.

             Когда все члены совета директоров были в сборе, Загорский коротко рассказал им суть происходящего. Наступила тишина. Ситуация была, кажется, безвыходной. Взятки контрактами до сих пор благополучно обходили «Геру» стороной. Но вот полоса везения закончилась. Убыток от такого контракта по приблизительным подсчетам мог составить не один десяток миллионов долларов. И открутиться от него не представлялось возможным. Заместители начали делиться своими соображениями на предмет путей к отступлению. Герман молчал, кажется, даже не слушал их и думал о чем-то своем.
- Когда переговоры? – спросил он.
- Шестнадцатого, - ответил Загорский.
- А сегодня двенадцатое… Так, Валера, чтобы к трем часам у меня на столе лежали полные сведения о руководящем составе этой компании. Я должен знать все подробности – что едят, с кем спят, на каких машинах ездят, какие книги читают.
- Сделаю.
- Можете идти, - обратился Герман к заместителям. - Пока молчите. В три жду вас у себя. А тебя, Валера, жду с папкой.

              В три часа заместители опять были у Германа. Загорский положил ему на стол довольно объемную кипу бумаг. Байков раздал досье на руководителей «Гедеониндастрилз» и попросил читать вслух. Набор сведений был, в общем-то стандартный. Школа, колледж, женат, двое детей, в порочных связях не замечен, налоги платит… Герман, сцепив пальцы на темени, крутился туда-сюда в кресле.
- Гедеон Цмемман, 1959 года рождения, немец, - читал Подгорин. – Женат, двое детей, сын и дочь… Известен тем, что спонсировал марши протеста против легализации однополых браков, а так же поддерживал финансово нацистские организации в США и Германии…
- Стоп, - сказал Герман. – Еще раз.
Подгорин прочитал еще раз.
- А ну-ка, займитесь этим Цмемманом. Мне нужны все подробности. Домой никто не уйдет, пока у меня не будет всей информации по нему. Скачивайте все, что найдете. Особенно меня интересует нацизм и его нетерпимость ко всяким там зеленым-желтым. Симанского привлеките. Пусть по своим каналам нароет инфы.

               Поздно вечером начальник службы безопасности корпорации Николай Симанский положил Герману на стол список акций, проведенных на деньги господина Цмеммана.
- Это еще не все. Там в три раза больше. Я самые крупные выбрал.
Герман взял первый листок и начал читать.
- Марш неонацистов в Берлине… Марш против легализации однополых браков… Демонстрация протеста против гастарбайтеров в Чикаго… Беспорядки в черном квартале Лос-Анджелеса…
Герман на мгновение замолк, а потом бросил лист на стол.
- А вы знаете, ребята… Я сделаю так, что они сами от контракта откажутся. Завтра мне нужен розовый кабриолет покруче.
- Кабриолет? – переспросил Подгорин.
- Что слышал. Садитесь на телефоны прямо с утра и обзванивайте все салоны. К обеду машина должна быть у меня. А сейчас все свободны.
На следующий день около одиннадцати утра Калиниченко ворвался в кабинет.
- Нашли кабриолет! Мерседес, только он не розовый, а белый. Розовых нет, надо ждать два месяца.
- Ну пусть белый хотя бы. Где?
- Вот адрес. Сам поедешь?
- Да. А ты пока найди мне этих… Как их… ну кто машины расписывает. Чтобы за сутки перекрасили автомобиль и расписали.
- Понял.
В пять часов вечера Герман подогнал кабриолет к каким-то гаражам. Ему навстречу вышли двое молодых людей в испачканной разными красками одежде.
- Привет, братва, - сказал Герман.
- Здорово, - они обменялись рукопожатиями.
- Вот машина. К пятнадцатому числу она должна быть нежно-розовая и с росписью по бокам.
- А что рисовать-то?
- Ну что-нибудь такое… Розочки, сердечки.. Чем гламурней, тем лучше.
Художники переглянулись и с подозрением уставились на Германа.
- Для подруги подарок, - пояснил он. – Блондинка она у меня. Во всех смыслах.
- Так бы и сказали сразу. Пойдемте, эскиз посмотрим, выберите, что вам понравится.

           - Вот это! – Герман ткнул в одну из фотографий. Художники закивали.
- Стразовать будем?
- Это что? – не понял Герман.
- Ну, стразами заделывать. Камни искусственные.
- Давайте-давайте! Ну что, успеете?
- Постараемся.
- Заплачу двойную цену.
- Да тут не все от нас зависит. Есть технология, если её нарушить – краска быстро слезет. Слои должны просохнуть.
- Не надо, чтобы просыхали. Сутки продержится – и ладно.
- Как скажете. Только к нам потом без претензий.
- Претензий не будет.

             Через три дня к офису корпорации к десяти утра один за другим стали съезжаться представители американской компании. Большие черные автомобили неторопливо парковались перед дверями офиса. Загорский, Подгорин и Калиниченко встречали американцев у крыльца. Германа не было.
- Где господин председатель? – шепотом спросил Калиниченко у Загорского. Тот пожал плечами. Когда американская делегация была уже в полном составе, а заместители Байкова недоуменно переглядывались, теряясь в догадках относительно демарша своего председателя, в конце улицы показались два чудовищных ксеноновых огня. К офису стремительно приближался ослепительный пошло-розовый кабриолет-мерседес.
- О, мама дорогая, - пробормотал Подгорин, рассмотрев водителя. А кабриолет, не снижая скорости, красиво заехал на стоянку, втиснувшись между двумя черными «поршами» и остановился. И русские, и американцы замерли в полном изумлении. Из автомобиля через верх двери выпрыгнул Герман. Он был одет в темно-синий костюм с блестящими золотыми пуговицами, а его на груди красовалось белоснежное кружевное жабо. И это было еще не все. В ухе у него сверкала золотая серьга в виде цветочка, а на лице явно была косметика, причем макияж еще более подчеркивал азиатский разрез его глаз.
- Привет, красавчики! – подмигнул Герман своим замам. – Рот закрой, - шепнул он Подгорину. Байков подошел к американцам и протянул руку Цмемману. Тот, выпучив глаза, брезгливо пожал его ладонь. А Герман, как нарочно, все время вертелся около него и то и дело норовил взять под руку. Участники переговоров поднялись в кабинет Германа, но через пятнадцать минут американцы покинули офис, сославшись на то, что им нужно еще раз обсудить свою позицию.
- Что-то мне кажется, что больше они не придут, - сказал Подгорин Загорскому, глядя из окна на то, как черные машины отъезжают с парковки.
- Я бы сильно удивился, если бы они пришли, - ответил Валерий. Они вернулись в кабинет. Герман с самодовольным выражением на лице сидел в кресле, закинув ноги на стол, и курил.
- Ты что же, подлец, корпорацию позоришь? – спросил Подгорин, пожимая ему руку. – Это же теперь какие слухи будут ходить?
- Да, Герман Николаевич, подмочил ты репутацию компании начисто, - добавил Алексей Калиниченко.
- Да ладно. Я свою репутацию подмочил, хоть отжимай, - Байков с довольной улыбкой спустил ноги со стола.
– А где ты хоть это… раскрасился-то?
- В салон с утра ездил. Час просидел в кресле, пока они все это делали.
- И ухо проколол?
- Нет, на такой подвиг я не способен. Наклеили.
- А тебе идет, - сказал Подгорин. – Реснички ничего так…
- А ноготки? – Герман продемонстрировал… голубые с художественной росписью ногти. – Аж смывать жалко. Произведение искусства!
- А ты не смывай. Так ходи. А то вдруг опять продадут.
- Нет уж, спасибо. По очереди, товарищи. Жребий будем тянуть в следующий раз. Вы мне теперь скажите, как мне эту дрянь смыть?
- Это к девчонкам, - сказал Загорский.
- Вызови мне кого-нибудь. Только на весь офис не шуми.
- Так и так все все знают! Они же в окна смотрели! Стекла чуть не выдавили!
- Знают? – Герман почесал макушку. – Ну все, пропал я начисто.
- Ты-то не пропал. А вот девчонкам облом, - веселился Подгорин.
Калиниченко вышел в коридор и тут же вернулся, ведя под руку молоденькую черноволосую девушку.
- У нас тут проблемка с Германом Николаевичем… - говорил он ей полушепотом. – Человеку надо помочь.
Девушка, очутившись рядом с Германом, в изумлении распахнула зеленые глаза.
- Чем вы это все смываете? – спросил Калиниченко.
- Молочком для макияжа… - пробормотала девушка.
- С собой есть?
- Есть…
- Неси быстро. И никому чтобы!
Девушка умчалась вон из кабинета. Герман сверкал черными глазами и гордо посматривал на своих замов.
- Это что за девочка? – спросил он Подгорина.
- Недавно устроилась. Экономистка.
- Замужняя?
- Да я не интересовался.
- Незамужем она, только институт закончила, - ответил Загорский. – Зовут её как-то… Милена. Грушевская Милена.
- А ты, значит, уже поинтересовался.
Загорский развел руками.
- Я же ей заяву подписывал.
- А я где был?
- Где… А кто тебя знает, где ты был.
В дверь постучали. Подгорин открыл. Милена робко вошла в кабинет. В руках у неё был тюбик и несколько ватных дисков.
- Мужики, не смущайте человека, - сказал Герман. – Давайте, давайте, - он помахал им в сторону двери. Заместители ушли, заговорщически переглядываясь и многозначительно улыбаясь. Когда дверь за ними закрылась, Герман поманил вздрагивающую от каждого его жеста девушку к себе.
- Иди, иди сюда. Не бойся. Я догадываюсь, что тебе про меня наговорили… Но я тебя позвал для другого. Видишь, что у меня на лице?
- Вижу…
- Это надо смыть. Я в этом деле неопытен. Помоги, пожалуйста. Ты же знаешь, как надо.
- Х-хорошо, - заикаясь, сказала Милена. Она вся трепетала от страха.
- Ну что, я такой страшный, что ли? – спросил Герман. – Если хочешь, я руки в карманы уберу. Так лучше? – он сунул руки в карманы пиджака. Милена подошла к нему.
- Глаза закройте, пожалуйста.
Герман откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Маленькие легкие ручки порхали около его лица, иногда шелковый манжетик касался его. Тонкий аромат духов с запахом арбузной свежести обволакивал его. На какой-то миг ему померещилось, что он не в кабинете за дубовым столом, а на морском побережье где-нибудь на Карибах…
- Все, - послышался голосок. Герман открыл глаза. Несколько секунд он и Милена смотрели друг на другуа. Потом девушка засмущалась и опустила голову. Герман вздохнул, встал, открыл дверцу гардероба, посмотрел на себя в зеркало.
- Отлично. А с этим мне что делать? – он показал Милене ногти.
- А это смывать надо специальной жидкостью.
- Ну так займись.
- А у меня с собой нет. Я пойду, у девочек спрошу.
Милена вернулась через пять минут. Постелила на стол лист чистой бумаги, Герман положил на него руку, и девушка стала смывать роспись с ногтей. Герман молча переносил экзекуцию и только иногда поглядывал на Милену быстрыми внимательными глазами, в глубине которых таилась смешливая искорка. Девушка замечала его взгляды, краснела, смущалась и боялась взглянуть на него. Германа это забавляло. Наконец, ногти Германа приобрели подобающий вид.
- Спасибо, - сказал Герман. Милена стояла рядом, глядя в пол.
- Можешь идти, Милена, - сказал он. Грушевская молча вышла из кабинета. Герман немного подумал и набрал номер старшего экономиста.
- Вика? Здравствуйте. В текущем месяце начислите Грушевской премию. Тысячу. Не важно за что. Делайте, как я сказал.

             Ближе к вечеру в кабинет прошмыгнул радостный Подгорин.
- Герка, позвонили из министерства, поинтересовались, что мы такого америкосам показали, что они отказались от сделки!
- И что ты ответил?
- Что самое лучшее, что у нас есть!
Герман фыркнул.
- Вить, надо отметить. Давайте в субботу на стрельбище махнем. Ну, водочки там, закусочки… шашлычков…
- Понял. Сейчас скажу.
- И вот еще что, - Герман задумчиво посмотрел в окно. – В рекламе новый парень работает. Тезка мой. Андрюшка Герман. Пригласи его.
- А надо? – с сомнением спросил Подгорин. – Новенького-то? Всего четыре дня работает.
- А ну и пусть. Заодно посмотрим, что за человек. Я его с собой беру.
Виктор пожал плечами.
- Дело твое. Только тогда, может, и пригласишь его сам? А то как-то… Через руки…
- Да, хорошо. Иди, мужикам скажи.
Ровно в пять Герман спустился на первый этаж в душ. Чтобы не смущать новичка, он подождал, пока тот выйдет из душа и оденется.
- Андрей, привет! – сказал Герман, подходя к нему. Тот как-то насторожился.
- Здравствуйте, - довольно официально ответил он. Герман сел рядом с ним на скамейку.
- Слушай-ка, мы в субботу с ночевкой собираемся отметить кое-какое дельце. Тебя хочу пригласить.
Андрей настороженно смотрел на Германа.
- Да ты не пугайся. С мужиками познакомишься, отдохнешь. Ничего такого там не будет. Ты стрельбой не увлекаешься?
- Нет.
- Ну, посмотришь. В стрелковый комплекс едем, по тарелкам стрелять. Ну и шашлыки заодно, выпить-закусить. Чисто мужской компанией. Что скажешь?
- А куда?
- От МКАДа на север пятьдесят километров. Ты где живешь?
Андрей назвал адрес.
- А, так давай я заеду за тобой. Мне как раз по пути. В субботу в восемь будь готов. Телефончик мой запиши. Созвонимся.
- Что мне взять с собой?
- Ничего. В комплексе все есть. Потом общую сумму делим на всех. Выйдет немного, по тысяче, полторы максимум. А стрельба – за свой счет каждый. Одеться как на дачу.
- Понял, - ответил Андрей. Герман протянул ему руку.
- Договорились. Буду рад видеть тебя там.
Герман пошел обратно в кабинет. Проходя мимо зала заседаний, он услышал плач. Дверь была приоткрыта, он осторожно заглянул в зал. У окна стояла девушка и плакала. Герман подошел к ней. Это была Милена.
- Что такое? – спросил он. Она отвернулась от него.
- Ну-ка, ну-ка… - он взял её за плечи, повернул к себе и заглянул в лицо. – Что случилось?
Она взглянула на Байкова зелеными глазами и опять начала захлебываться рыданиями.
- Из-за вас все! – выпалила она.
- Из-за меня?! – воскликнул Герман. – А я-то чего сделал такого?
- Ну как – чего? Вы же ей позвонили и сказали, чтобы она мне премию начислила.
- Сорникова, что ли?
- Да! А она начала возмущаться и сказала, что я за тысячу… - Милена нервно теребила в руках носовой платок.
- Что ты за тысячу?
- Да то! Не понятно, что ли?! Еще и говорить об этом нужно?!
- Что, так и сказала?
- Да!
Милена, почувствовав поддержку, наконец-то перестала плакать. Герман выпрямился. На его скулах заходили желваки.
- Где Сорникова сейчас?
- Ушла.
- Ну вот что. Успокойся и иди домой. Она извинится перед тобой.
- Да если вы её извиняться заставите, она меня вообще съест.
- Почему?
- Да потому, что она на вас глаз положила. Все об этом знают. А теперь думает, что я ей дорогу перебежала.
Герман усмехнулся.
- Это её проблемы. Не твои. Не переживай, я все улажу. Никто тебя не съест. Иди домой. Все будет хорошо.

           Милена ушла, а Герман наконец-то добрался до кабинета. Отключил компьютер, запер дверь и пошел на парковку, где в гордом гламурном одиночестве скучал розовый кабриолет. Герман обошел его вокруг, пнул переднее колесо, поковырял пальцем стразы, немного полюбовался на этот шедевр, поставил машину в гараж и вызвал такси.

           Герман открыл дверь, вошел в квартиру. Он скинул ботинки и прошел в свою комнату. Шум города все еще стоял в ушах. Герман лег на диван, полежал с полчала, приходя в себя. Потом прошел на кухню, заварил чай, сделал себе несколько бутербродов и перенес это все в комнату. Он взял гитару, и, расположившись в кресле за столом, стал наигрывать какие-то мелодии, попутно жуя бутерброды и запивая их чаем. Вдруг Герман услышал, как в замочной скважине повернулся ключ. Он прислушался. Домработница Валентина Петровна пришла прибраться в квартире. Она знала Германа с детства. Его отец нанял её няней к сыну – мать не очень заботилась о ребенке, гораздо больше времени уделяя походам по театрам и выставкам. Потом она осталась у них домработницей. Германа она любила, как сына. Он и был похож на её единственного сына Колю, погибшего в Афганистане. После смерти отца Герман, не желая расставаться с ней, предложил ей следить за порядком в своей квартире.
- Добрый вечер, теть Валь! – сказал Герман из комнаты.
- А, Герушка… Здравствуй, родной. Не помешаю я тебе?
- Да нет. Чаю хотите?
- Нет, спасибо, я из-за стола.
Валентина Петровна заглянула в дверь, посмотрела на бутерброды.
- У тебя поесть-то хоть есть чего?
- Да я в ресторан схожу.
- Ресторан… - няня покачала головой. – А где твоя красавица-то?
Герман махнул рукой.
- Эх, ты… Гера-Гера… Надо же было тебе так… Не было рядом с тобой умного человека. Сколько девчонок хороших, а ты выбрал самую… У неё ж все на лице написано. Где твои глаза были?
- Известно, где, - ответил Герман.
- О-ох! Каждый день за тебя Бога молю. Господи, говорю, дай Ты моему мальчику счастья! Ну что ж ему так не везет-то в жизни! Все глаза я за тебя исплакала. А все из-за девки из-за этой… Все сердце она тебе изодрала когтями своими.
Герман тяжело вздохнул и поднял на Валентину Петровну глаза.
- Ну что ж теперь? – спросил он. – Значит, судьба у меня такая.
- Не твоя судьба это, Гера. Парень ты такой красивый, видный. А взялся не за свой кусок. Пусть бы с ней другой кто мучался. Такой же, как она.
- Да ладно, теть Валь, нормально все.
- Да где ж нормально-то? Ты же как посмотришь – душу наизнанку выворачиваешь, такие глаза у тебя! Это ж сколько страданий она тебе принесла! Неужто ты любишь её до сих пор?
Герман не ответил. Он смотрел в окно. Няня подошла к нему, обняла, потрепала по черным волосам.
- Поплачь, Герушка. Легче станет.
- Я бы поплакал… да не могу. Слез нет, - тихо ответил он. Уголки его губ подрагивали. Валентина Петровна гладила его по голове.
- Одного я боюсь, сынок. Помру я, и молиться за тебя будет некому. Что с тобой будет? Нет у тебя никого. Враги одни кругом.
- Да ладно, теть Валь, я, может, раньше вас умру.
- Да Господь с тобой! Что ты говоришь! Не кликай смерть, она и так за плечами! – Валентина Петровна заплакала. – Да не дай мне Бог тебя в гробу увидеть! Живи, милый, живи… Тебе рано, куда тебе… У тебя все еще впереди. Разойдись ты с ней, хоть все отдай, да разойдись! Погибнешь ты из-за неё! Бежать тебе от неё надо! Сердешный ты мой… За что ж тебе муки-то такие?
- Значит, есть за что.
Няня поцеловала Германа в темя и ушла. Через полчаса она принесла в комнату тарелку картофельного пюре с парой сосисок.
- Ну-ка, давай, покушай. А то что ж ты, мужичок да на бутербродиках-то сидишь.
- Спасибо, тетя Валя, - Герман с удовольствием принялся за еду. Няня сидела рядом, смотрела на него и улыбалась сквозь слезы. Из тридцати двух лет жизни Германа двадцать семь она была с ним. Черноглазого мальчонку она полюбила за сходство со своим сыном и за добрый характер. Когда пришла похоронка на Колю, Гера остался её единственным утешением в жизни. Читала она с ним книжки, ходила гулять, учила уроки, переживала первую любовь в седьмом классе… А теперь Герушка вырос. Сидит перед ней зрелый мужчина. Высокий, широкоплечий, с сильными красивыми руками. Но были бы силы – так и подхватила бы она его и перенесла бы через все горести, как однажды несла его, маленького, разбившего себе коленку, с горки домой.
- Герушка, ты бы в церковь сходил… окрестился бы. А то я даже свечку за тебя поставить не могу. Только дома помолюсь перед иконками… Ни молебен заказать, ни обеденку… Сынок, окрестился бы ты, мне бы спокойней за тебя стало бы…
- Теть Валь, ну как мне креститься? Я же неверующий.
- Какой ты неверующий?! Ты же в Бога веруешь?
- В Бога я верю, а в церковь – нет.
- Так хоть так-то! А вера-то, она придет потом. А то ведь помянуть-то тебя как следует не могу… А то вон, Колюнька-то мой… Не крестили тогда. Что ты… Жили-то без Бога… А потом уже поздно было, когда хватились-то… - няня опять заплакала. – Вся душа моя исстрадалась за вас, сердешных, - сказала она, вытирая передником глаза. – Окрестись, Герушка…
Герман промолчал. Он не хотел расстраивать няню, уже не первый раз заводившую этот разговор. И идти против совести он тоже не мог.
- Я подумаю, - сказал он, ласково прикоснувшись к руке Валентины Петровны. Она глянула на него красными от слез глазами, а он подмигнул ей и ушел на кухню.

           В субботу ровно в девять утра Андрей из окна увидел, как к подъезду подкатил большой черный «Ленд Круизер». Захватив сумку, он сбежал по лестнице вниз. Герман курил около машины.
- Привет, - Герман окинул Андрея придирчивым взглядом и начал улыбаться.
- Что? – спросил тот, посмотрел на себя и понял, что вызвало улыбку Байкова. Они были одинаково одеты: в джинсы, черные водолазки и черные кожаные куртки.
- Поехали, - сказал Герман.
На комплекс они приехали через полтора часа. Кое-кто из компании уже был на месте, один за другим прибывали остальные. Всего к десяти часам набралось человек пятнадцать корпоративщиков. Кроме членов совета директоров, это были руководители отделов. Андрей чувствовал себя не очень уютно – он то и дело ловил на себе внимательные взгляды. К нему присматривались. И это было не особенно приятно. Герман, желая его поддержать, проходя мимо, дружески положил руку ему на плечо.
- Не тушуйся, Андрюха, - и подмигнул ему. Тот метнул на него серьезный взгляд.
- Понимаешь, они тебя еще не знают. Присматриваются. Это же нормально. Они же должны знать, с кем работают. Веди себя независимо.
- Герман Николаевич! – окликнул кто-то Байкова. Он обернулся. К нему с каким-то пакетом подходил Симанский.
- Колян, привет.
- Бронежилет привез вам.
- Ой, Коль, надо? – Герман поморщился.
- Надо, Герман Николаевич. Как говорится, береженого Бог бережет.
Симанский протянул Герману бронежилет.
- Примерьте.
Герман надел защиту, Коля застегнул ремни.
- Нормально. И удобный.
Корпоративщики обступили Германа, рассматривая жилет.
- С пяти метров от «магнума» защищает, - сказал Симанский. – А от «Макарова» - хоть в упор стреляй.
Каждый потрогал жилет, кое-кто потыкал Германа в грудь кулаком, потом народ разошелся по поляне. Герман поднял голову – напротив него шагах в десяти стоял Загорский.
- А ты знаешь, что новый жилет надо проверить? – спросил Валерий, не выпуская из зубов сигареты. Герман не успел ничего ответить. Загорский направил в его сторону винтовку и выстрелил ему в грудь. От толчка Герман отступил на пару шагов назад.
- Ты что, офигел? – спросил Герман.
- Да ты что, Гер, - развел руками Загорский. – Нормально!
- Ты мог меня убить!
- Ты же в бронежилете.
- Слушай, Валер, ты меня иногда своими выходками просто в ступор вгоняешь. Давай я шмальну в тебя, а потом скажу: «Да ладно, нормально!»
- Испортил жилет, - сказал Симанский.
- Испортил? – переспросил Герман. Коля кивнул.
- Если было одно попадание, он значительно теряет запас прочности. Теперь надо новый покупать.
- Я оплачу, - сказал Загорский. – Гер, извини, - он развел руками. Герман ничего не ответил, только качнул головой и пошел на поляну. Калиниченко уже поставил видеокамеру.
- Готово? – спросил Герман, поправил камеру и вышел в центр.

           Заработала метательная машина, и оранжевые тарелки одна за другой полетели верх. Герман стрелял, почти не целясь. Тарелки разлетались на куски. Сделав выстрелов тридцать, Герман отошел в сторону, уступив место коллегам. Андрей подошел к нему, подал пиво.
- Спасибо, - кивнул Герман и открыл бутылку. – Как насчет пострелять?
- Да я не стрелял никогда.
- Ну что? Все бывает в первый раз.
- Ну, не знаю.
- Я научу. Иди сюда, - Герман отвел Андрея на другую поляну, где стояли стенды.
- Смотри. Вот это – прицел. Его нужно навести на ту точку, куда должна попасть пуля. Теперь успокаиваешься... Успокоился? – Герман стоял за спиной Андрея и держал винтовку вместе с ним.
Андрей хихикнул.
- Не смейся. Успокоился?
- Да.
- Теперь придержи дыхание и плавно, медленно нажимай на курок.
Выстрел грохнул неожиданно громко, Андрей едва не выронил винтовку. Герман взял бинокль и посмотрел на мишень.
- Это удивительно, но ты попал. Восьмерка. Обычно новички бьют в лучшем случае тройку.
- Это случайность.
- Может, и так. Но у тебя получилось. Еще?
- Да нет, - Андрей покачал головой.
- А что так?
- Страшно, - признался Андрей. – Вдруг случайно в кого-нибудь попаду.
Герман молча посмотрел на него.
- Ну, смотри. Передумаешь – скажешь.
- Вы что тут обнимаетесь? – к ним подошел Подгорин.
- Учу Андрея стрелять. Сплетники, все подсматриваете, с кем я обнимаюсь! – сказал Байков, отходя от Андрея.
- Ну а как же! А то что-нибудь интересное пропустим. Эй, а вы как близнецы-братья! – засмеялся Виктор, окидывая их взглядом. – Нарочно, что ли, так оделись?
- Да нет, так получилось, - ответил Андрей.
- Пошли, там, говорят, шашлыки подоспели.

             После шашлыков, которые пошли на «ура» под водочку да со свежими овощами, да с лучком и петрушечкой, народ развеселился. Герман хотел снять жилет, но Симанский удержал его:
- Не снимайте.
- Почему?
- Потому что все выпили, мало ли что кому в голову взбредет.
Когда хмель немного сошел, опять начали стрелять по тарелкам. Герман полулежал на траве, оперевшись локтем о землю, и наблюдал за стреляющими. Иногда он комментировал их действия, вызывая своим юмором хохот у коллег, не отличавшихся меткостью. Наконец, уговорили принять участие в стрельбе Колю Симанского. Тарелки полетели в воздух, Симанский нажимал на спусковой крючок, и только оранжевые осколки разлетались по поляне. Николай допустил всего один промах. Ему зааплодировали.
- Гер, давай ты теперь, - сказал Подгорин. – Вы двое у нас вне конкуренции. Герман встал на позицию, Симанский, улыбаясь, отошел в сторону. Выстрелы грохали один за другим. Байков вошел в раж.
- Во дает! – тихонько сказал Калиниченко Загорскому. – Только завидовать остается.
- Герка! – крикнул Подгорин. – Тарелки заканчиваются!
- Ну а что так мало взяли? – с разочарованием спросил Герман, опуская винтовку.
- Витян! – крикнул откуда-то из-за кустов Дима Петренко. – У меня там еще три упаковки есть!
- Есть, да? – переспросил Герман, заметно оживившись. Стрельба продолжилась. На пятьдесят выстрелов Герман промахнулся дважды.
- Все, больше не могу, рука устала, - сказал Байков, опуская оружие. – Выпить дайте.
- Водки? – спросил Алексей.
- А коньяк есть?
- А ты про коньяк ничего не говорил. Давай здесь купим.
- У них тут плохой.
- У меня есть «Хенесси», - сказал Андрей.
Герман посмотрел на него.
- Неси.
Андрей принес ему из машины бутылку.
- Спасибо, - сказал Герман. – Пошли шашлыки есть!

            Вопреки расхожему мнению о манере состоятельных людей развлекаться, руководство «Геры» отдыхало довольно скромно, без свистоплясок и упития до потери пульса. По гостиничным номерам расходились на своих ногах. Проснувшись утром, Андрей вышел на балкон покурить и увидел на соседнем балконе Германа. Через перегородку они пожали друг другу руки.
- Как поживаешь? – спросил Герман.
- Нормально, спасибо.
- Ты что-то уж очень официально… Расслабься, отдыхать же приехали!
Андрей хмыкнул в ответ. Остренькие черты лица придавали ему сходство с лисенком. Большие голубые глаза и лицо мальчишки создавали обманчивое впечатление легкомысленного человека. Но парнишка был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Герман протянул ему свою сигарету:
- Подержи-ка… - и стал перелезать через перегородку к нему на балкон.
- Да… куда?! – в ужасе воскликнул Андрей. – Третий этаж!
- Нормально! – ответил Герман, с необычной для человека его роста ловкостью перебираясь через ограждения. Создавалось впечатление, что этот трюк он проделывает не первый раз. Он спрыгнул на балкон, забрал у изумленного Андрея сигарету и продолжил курить.
- Спортом занимаешься? – спросил Герман.
- Ну да… - Андрей был все еще под впечатлением от акробатического номера своего начальника.
- Каким?
- Дзюдо, айкидо.
- О! – воскликнул Герман, оживившись. - Да мы с тобой братья по разуму! Где тренируешься?
- Да там, недалеко от дома. Подвальчик там есть…
- Подвальчик – это не солидно. У нас есть свой спортзал, приезжай. Тебе сколько лет?
- Двадцать семь.
- А мне тридцать два.
- Я думал, мы ровесники.
- Да, я выгляжу моложе своих лет. Увы, увы, увы… После тридцати стал чувствовать возраст.
- Да тридцать два, по-моему, еще нормально.
- Нормально, - согласился Герман, - но все равно какой-то груз ощущается. А что будет после сорока – боюсь и думать.
- Да то же все и будет. Мой отец говорил, что после пятидесяти только жить начал. А вы самый молодой в совете? – спросил Андрей.
- Андрюх, давай на «ты». Не в кабинете, поди.
- Как скажете. То есть, как скажешь.
Тут Андрею кто-то стал звонить на сотовый. Он ответил.
- Да, мама… Нет, мама… Я не приеду, я занят. Ромка там рядом, пусть он ввернет этот шуруп. Нет, я не могу. До свидания.
Андрей убрал телефон и пояснил с досадой:
- Мать каждый день звонит – «ты должен приехать».
- Любимый сын? – с усмешкой спросил Герман.
- Похоже на то, - поморщился Андрей.
- Живешь с мамой?
- Нет. Четыре года назад понял, что надо уходить.
Герман понимающе кивнул.
- И мужа у мамы нет?
- Отец умер семь лет назад.
- Понятно. А братья-сестры есть еще?
- Брат есть. Живет отдельно, но рядом. Так нет, она хочет, чтобы я с другого конца Москвы тащился к ней по пробкам ввернуть шурупчик. Или картинку повесить.
- Ну ты, наверное, чем-то лучше, чем твой брат?
- Я красивей.
- Ох! – Герман заулыбался.
- А что ты смеешься? Она всегда так говорит. И я большего в жизни добился.
- А брат чем занимается?
- По образованию он инженер. А работает на каком-то мясокомбинате, занимается наладкой холодильного оборудования.
- Старший, младший?
- Старше на три года.
- А ты значит, младшенький. Вся мамина надежда, радость и утешение.
Андрей пожал плечами.
- Она никак не может смириться с тем, что я ушел на квартиру.
- А у тебя квартира есть?
- Да нет. Сначала снимал, а сейчас у девушки своей живу.
- Ты знаешь, я согласен, что от мам надо вовремя уходить. Но только помни, что мать, какая бы она ни была – когда её не будет, это все равно хуже.
- А у вас… То есть - у тебя с матерью… как?
- Никак, - Герман вздохнул. - Нет её. Уехала за границу и никаких вестей.
- Давно?
- Да уж десять лет скоро. У меня отношения с ней особо душевными не были. Вот с отцом мы были очень близки. Обо всем могли поговорить. О, жизни, о женщинах, о бизнесе … У меня от него секретов никаких не было. Он никогда не смеялся надо мной. Какую бы глупость я не сказал, он всегда был готов меня выслушать, объяснить, что не так, поддержать… Или мозги вправить. Но он если говорил, что я не прав, то делал это очень деликатно, без, знаешь, такого «я жизнь прожил и поэтому я умней, а ты – пацан безмозговый». Мог сказать коротко, но понимаешь сразу суть.
- А мой отец был тряпкой. Всю жизнь под каблуком у матери. Только молчал и делал все так, как она хотела.
- Я не думаю, что он был тряпкой, - сказал Герман. Андрей вопросительно посмотрел на него.
- Он или очень сильно любил твою мать, или он просто ради мира в семье, чтобы дети не видели скандалов, не перечил ей. Ты пойми, что прожить жизнь с такой женщиной, знаешь, какой характер иметь надо? Как в руках себя держать?
- Так они все равно скандалили.
- Скандалили или мать скандалила?
Андрей задумался, а потом сказал:
- Мать все время ругалась.
- А отец?
- А отец молчал.
- Ну? – Герман развел руками. – Видишь? А сейчас, когда отца нет, мать не ругается?
- Все время ругается.
- Что и требовалось доказать, - Герман выбросил окурок, потянулся, окинул окрестности ищущим взглядом. – Есть хочется… Пойдем, слямзим чего-нибудь? – и он посмотрел на Андрея глазами голодной собаки.

            Они расположились на открытой веранде ресторана. Герман полулежал в плетеном кресле, растянувшись во весь рост, и курил. Андрей обратил внимание на то, как почтительно с Германом обращался персонал.
- А ты здесь частый гость? – спросил он Байкова. Тот кивнул.
- Я, мало того, – вип-персона. Скорее даже гранд-персона. На самом деле этот комплекс – мой.
- Что – серьезно? – удивился Андрей.
- Абсолютно. Сейчас пойдем в фойе, там моих фоток куча.
- А почему же ты платишь за услуги?
- Это принцип. Халява очень развращает, а я не обедняю. Да и в глазах людей буду выглядеть как барчук. И так все есть, и полторы штуки найти не может за номер заплатить. Смешно. А потом – пусть эти полторы тысячи… Для меня копейки. Но заплатят в итоге за меня простые работяги. Официантки, горничные, уборщицы. Это им потом недоплатят за мой завтрак, за патроны, за номер. Ты знаешь, я никогда не оформляю липовых командировок в Египет или на Кипр. Если я хочу поехать – я покупаю путевку и еду. Я могу это себе позволить. А марать руки из-за каких-то там пятисот долларов я не хочу. Подчиненные это знают, и это отбивает у них охоту воровать. Рыба гниет с головы. Это истина. А так – я всегда могу сказать, что сам для себя, кроме зарплаты, ничего не беру. Аргумент.
- Можно спросить?
- Да.
- Для чего ты мне все это рассказываешь?
- Чтобы ты понял мои принципы. Ты должен знать, с кем ты работаешь. Я должен знать, с кем я работаю. Ты не напрягайся. Все нормально. Пойдем.
Герман провел его в фойе ресторана. Вдоль лестницы на стене висело множество фотографий. На многих Андрей увидел Германа в компании известных актеров, певцов, политиков, спортсменов.
- Впечатляет, - сказал он. – Это они сюда ездят отдыхать?
- Да. Они тоже люди. Хочешь на квадрах покататься? – неожиданно предложил Байков.
- На квадрах? – переспросил Андрей.
- На квадроциклах.
- А, на четырех колесах штуки такие. Можно попробовать.
Они прошли лесом метров сто и очутились на поляне, где стояло штук десять квадроциклов. Герман надел шлем и протянул Андрею такой же. Они подошли к технике.
- Для начала тебе маленький. С большим управляться труднее. А вот, двести пятьдесят кубиков, как раз. Смотри, он до девяноста может ехать.
Герман объяснил принцип управления. Андрей под его наблюдением завел машину, нажал рычаг газа и неожиданно для себя поехал.
- Газу, газу ему давай! – крикнул Герман ему вслед и сам вскочил на большой красный «Гризли».
           Они покружили по поляне, пока Андрей не освоился с новой техникой, а потом поехали в лес.
- Когда переезжаешь через неровности, то привставай. Как на лошади.
- Ага, - сказал Андрей, - на лошадях каждый день езжу.
Герман фыркнул и помчался вперед. Они колесили по лесу минут тридцать. Потом Герман выехал к какому-то болоту и остановился. Андрей встал рядом.
- Смотри, настоящее болото.
- Надеюсь, анаконды здесь не водятся? – спросил Андрей.
- Э-э! Городской мальчик! Весь кайф в анакондах и есть! Драйв! Понимаешь? Адреналинчику хлебнуть!
Они замолчали и услышали, как где-то в вышине подает голос кукушка.
- О, кукушка… – сказал Герман. – Сколько мне жить осталось? – крикнул он. Кукушка помолчала, а потом начала куковать. Прокричав шесть раз, она замолкла.
- Как – шесть? – удивился Герман. – Вот зараза! Ну, погоди, встречу тебя с ружьецом… Поехали, ну её.
Они еще поездили по лесу. Герман отметил, что Андрей начал улыбаться, и на его лице больше не было напряжения.
- Ну, как, нравится? – спросил он Андрея, когда они остановились на краю огромного поля.
- Очень! Я такие штуки только по телевизору видел пару раз. Не думал, что они могут так носиться.
- Поехали через поле.
Они гоняли по полю еще минут двадцать, потом просто помчались «нос к носу» обратно к лесу. И вдруг квадроцикл Андрея крутануло на месте, и он завалился на бок. Герман развернулся и быстро подъехал к месту падения. Квадроцикл придавил Андрея.
- Андрюшка! – Герман бросился к нему, рывком поднял вездеход. – Андрей! Ты меня слышишь? Андрей! – он снял с него шлем, похлопал по щекам. Андрей открыл глаза. – Ты как?
- Ничего… Живой, кажется… Я не понял, почему он упал?
- На кочку большую ты на скорости въехал. Её не видно в траве. Вон она.
Андрей хотел сесть, но Герман удержал его.
- Подожди, полежи. Успокоишься, встанешь тогда. Просто полежи сейчас.
Герман снял с себя куртку, свернул её и подложил Андрею под голову. Несколько минут они молчали. Андрей смотрел в небо, Герман сидел рядом на коленях и с тревогой заглядывал ему в лицо.
- Ты, по-моему, больше меня испугался, - сказал Андрей.
- Ты травму мог получить. Он же двести кило весит.
- Как же ты его поднял сейчас?
- Поднимешь тут. Не такое ворочали. У нас в прошлом году парень один вот так на «Гризли» опрокинулся. Триста кило. Разрыв селезенки. Едва успели до больницы довезти. Сказали – еще пятнадцать минут и все бы.
Андрей посмотрел на Германа круглыми глазами.
- Ты меня не пугай.
- Я не пугаю. Это правда жизни. Ну, ты как?
- Да ничего, вроде.
- Ничего не болит?
- Да нет.
Герман помог Андрею сесть.
- Голова не кружится?
- Нет.
- Встать готов?
- Пожалуй, да.
- Ну, давай, только не резко.
Герман протянул ему руку и Андрей поднялся. Немного постоял, окончательно приходя в себя, осмотрел квадроцикл.
- Не побился?
- Нет. Чтобы он побился его надо со всего маху о бетонную стену шарахнуть. Ну что, сам поедешь? Или ко мне сядешь?
- Сам, - Андрей сел на вездеход, завел двигатель. Обратно они возвращались медленно и, прибыв в гостиницу, сразу начали собираться домой. Когда они прощались у подъезда дома, в котором жил Андрей, Герман извинился перед ним.
- Я виноват в том, что произошло. Надо было осторожнее с тобой ездить. Ты же новичок. Опытные-то падают.
- Ладно, не грузись, - ответил Андрей. – Цел остался – и хорошо.
Они помолчали, а потом одновременно сказали друг другу:
- Пока!
И рассмеялись.
- Давай, - Герман хлопнул Андрея по плечу. – Если будут проблемы со здоровьем – заболит что-нибудь – звони, помогу.
То ли эпизод с падением повлиял, то ли еще что-то, но оба почувствовали какое-то родство. Уже не было той стены, дистанции, которую требовала субординация. Расставались они как два старинных закадычных друга. Герман впервые за много месяцев почувствовал себя отдохнувшим. Домой он вернулся бодрым и веселым.

               Придя в понедельник на работу, Герман выслушал заместителей, доложивших ему обстановку на рынке, отпустил их, немного посидел в кресле, скрестив в руки на затылке, а потом вызвал к себе Викторию Сорникову, Вику, как все её именовали, старшего экономиста. Та пришла в кабинет через минуту, встала в шаге от Германа, оперевшись бедром о край стола. Эта женщина работала в корпорации с самого её образования. Говорили, что она поменяла четырех мужей, причем каждого при разводе раздевала до нитки. Сейчас ей было что-то около пятидесяти, но она очень следила за собой, выглядела значительно моложе своих лет и дефицита внимания со стороны противоположного пола не испытывала. О таких, как она, говорят «эффектная блондинка». Одевалась она всегда ярко, причем предпочитала красные тона, следила за модой и умела не быть смешной в своем стремлении выглядеть молодо.
- Слушаю вас, Герман Николаевич, - сказала она, окидывая Байкова оценивающим взглядом.
- Это правда, что вы сказали Грушевской, что она за тысячу оказала мне услугу интимного характера? – без малейшего желания скрасить щекотливую ситуацию спросил Герман.
- Уже настучали? – с усмешкой спросила Сорникова.
- Да или нет?
- Да, - с вызовом ответила та, выдержав секундную паузу. Герман швырнул на стол ручку.
- Сейчас я приглашу сюда Грушевскую, и вы извинитесь перед ней.
- Я перед соплячкой извиняться не буду.
Черные брови Германа сдвинулись к переносице.
- Здесь, Виктория Ильинична, нет ни соплячек, ни сопляков. Здесь работают грамотные люди, специалисты. И ваши личные амбиции, я попрошу вас, держите при себе. Я повторяю – сейчас сюда войдет Грушевская, и вы принесете ей свои извинения. Или мы с вами расстанемся.
Сорникова молчала, закусив губы. Герман вызвал секретаршу.
- Аня, пригласите ко мне, пожалуйста, Грушевскую из экономического.
Пока ждали Милену, в кабинете сохранялась гробовая тишина. Герман, глядя в окно, покачивался в кресле,  Сорникова сверлила его глазами. Наконец, пришла Милена.
- Милена Владиславовна, - сказал Герман, - Виктория Ильинична хочет вам что-то сказать.
Возникла долгая пауза. Сорникова отвернулась от Грушевской и уставилась в окно.
- Ну что же вы, Виктория Ильинична? – спросил Герман. – Или мы приступаем к плану «б»?
Сорникова нервно вздохнула.
- Извините меня, пожалуйста, - процедила она.
- К кому вы обращаетесь? – спросил Герман. – Я, например, не понял.
- Милена, извини меня, - повторила Сорникова.
- Вы принимаете извинения? – спросил Байков у Грушевской.
Милена кивнула.
- Ну что ж, надеюсь, конфликт исчерпан. А теперь, Виктория Ильинична, я требую извинений от вас, потому что вы подобным заявлением оскорбили и меня.
- Извините меня, пожалуйста, Герман Николаевич, - сказала Вика.
- Я принимаю ваши извинения, но с тем условием, что впредь подобного рода сплетни не будут исходить из ваших уст. Идите.
Сорникова ушла, а Милена осталась. Герман вопросительно посмотрел на неё.
- Еще что-нибудь?
- Спасибо вам, - она подняла на него большие тревожные глаза.
- Не за что. Если еще какие-то выпады с её стороны будут, скажешь.
Милена еще немного постояла рядом, как будто хотела сказать что-то еще, посмотрела на Германа, слегка покраснела и ушла. И Герман понял, что девушка влюблена в него. Его привлекательность не была для него новостью. Его считали самым интересным мужчиной в офисе. Конкурентов у него не было. Высокий, с красивой спортивной фигурой, обладающий приятным бархатистым баритоном, с внимательными карими глазами, с необычной азиатской репликой в чертах лица, придававшей его внешности особую пикантность, он легко завладевал сердцами и умами женщин. Красавец Герман не обижал прекрасных дам своим вниманием. Но и в амурных делах он, верный себе, придерживался неких принципов. Во-первых, он никогда не соблазнял юных девушек и не разбивал семьи. Его любвеобильность распространялась только на искушенных незамужних женщин. Во-вторых, он никогда не добивался благосклонности любой ценой. Он отвечал взаимностью только тем, кто желал этой взаимности и так или иначе об этом желании заявлял. Чего уж там говорить – за редким исключением каждая из его подчиненных в тайне мечтала завладеть его сердцем. Незамужние тихо конкурировали между собой, семейные дамы только завистливо вздыхали. К тридцати годам Герман стяжал славу ловеласа и вечного холостяка. Женитьба Германа была громом среди ясного неба. Ольга была стритптизершей. Её с двумя коллегами по сцене пригласили на один из корпоративов. Что было роковым в её внешности для Германа – никто так и не смог понять. Фигуристых голенастых девчонок вокруг было полно. А Байков соблазнился именно на Ольгу. Он закрутил бешенный роман с ней прямо на вечеринке, увез её к себе на квартиру и уже не хотел от себя отпускать. Он сутками просиживал в клубе, в котором выступала Ольга, под восторженные вопли беснующейся публики утаскивал её прямо со сцены, взвалив на плечо, увозил к себе и предавался безумной головокружительной страсти. Прошло чуть более месяца, и он сделал своей избраннице предложение, шокировав этим знакомых. Все были в ужасе. Кое-кто даже поговаривал, что Ольга его околдовала. Впрочем, такое всегда говорят, стоит мужчине объявить о своем намерении связать себя узами брака. Самые близкие друзья пытались отговорить Байкова от рокового шага. Но гордый Герман никого не слушал. Свадьба была шикарной, с голубями, фейерверками, тройками и ряжеными гусарами. Медовый месяц молодые провели в Европе. Герман был влюблен как подросток. На какое-то время он даже забросил работу. А спустя два с небольшим месяца после свадьбы сказка закончилась. Возвращение в реальность было болезненным. Поначалу Ольга стала пропадать из дома на сутки-двое. Герман поднимал на уши всю службу безопасности. Её находили. То в казино, то в стриптиз-клубе, то на приватных вечеринках. Каждое возвращение Ольги провоцировало скандал, после которого она уходила, хлопнув дверью, а Герман садился на мотоцикл и бесцельно гонял по дорогам. Через полгода после женитьбы Герман приказал Симанскому отследить, где и как проводит время его жена. Спустя две недели Николай вошел к нему в кабинет с большим конвертом.
- Герман Николаевич, - сказал он, - у меня в руках данные, о которых вы просили. Я смогу передать их вам только после того, как вы отдадите мне пистолет.
Герман все понял сразу. Он побледнел, руки у него дрожали. Он закурил, потом открыл ящик стола и выложил перед Николаем «Макарова».  Симанский взял пистолет и положил на стол запечатанный конверт.
- Я не знаю, что там, никто не знает. Кроме частного детектива, которого я нанял. А он не знает, кто эта женщина. Поэтому по максимуму мы сохранили все в тайне.
- Спасибо, Коля, - едва слышно ответил Герман.
- С вашего позволения я останусь здесь, - ответил Симанский. – Я отойду вон туда к окну и не буду вам мешать.
Герман кивнул. Минут десять он просто сидел за столом и курил, видимо, не решаясь взглянуть на отчет. Он даже не смотрел на него. Потом, собравшись с духом, он распечатал конверт, взглянул на первую же фотографию, тут же убрал её обратно и замер, оперевшись локтями о стол и закрыв лицо руками. Он сидел так очень долго, пока Симанский не поставил перед ним фужер с коньяком. Но Герман как будто не заметил этого. Он просто встал из-за стола и, не притронувшись к спиртному, лег на диван и пролежал так больше суток. Симанский оставался с ним. Герман лежал в одной позе, не реагируя ни на вопросы, ни на попытки расшевелить его. Иногда он открывал глаза и смотрел в одну точку на полу, взглядом, полным смертельной тоски. Потом его веки опускались, и он опять впадал в оцепенение. Вечером второго дня Коля вызвал своего врача Гошу, выручавшего в таких ситуациях, не требующих огласки. Гоша послушал сердце, измерил давление, потрогал лоб Германа, несколько минут наблюдал за ним.
- Стресс. Мощный стресс. Я думаю, парень он сильный, выдержит. Ему надо вылежаться и просто переболеть. Грелки тут у вас есть?
- Грелки? – переспросил Симанский. – Нет.
- Пластиковые бутылки хотя бы. У него температура тела понижена, надо его согреть.
- Бутылки найдем.
- Штук пять будет достаточно. И накрыть бы его одеялом или покрывалом. Мы ему, конечно, поможем… Но в таких делах все зависит от человека. От психики, - Гоша сделал Герману укол в вену, на который тот даже не среагировал.
- Что ты ему ввел? – спросил Симанский.
- Димедрол. Пусть поспит, - Гоша держал Германа за запястье. – Ему бы сейчас надраться бы как следует.
- Ты же видишь, он не реагирует ни на что.
- Это плохо. Неси бутылки.
Герман проспал до девяти утра. Когда он открыл глаза, Гоша и Симанский заставили его сесть, минут пятнадцать приводили в чувство. Гоша напоил его крепким горячим чаем с шоколадными конфетами. Хотя Герман был все еще бледен, он начал разговаривать и стал проявлять интерес к жизни. Он не запил, не пытался перерезать себе вены, не истерил. Он замкнулся в себе. Он никому ничего не рассказывал, ни с кем ничем не делился, и никто не знал, как ночами у него болело сердце, как он до рассвета стоял перед окном, глядя в одну точку, и выкуривал сигарету за сигаретой. Он не мог войти в свою квартиру, где каждый предмет напоминал ему о той боли, которую ему пришлось пережить. Месяца два он жил в офисе в своем кабинете. Это, естественно, породило домыслы и слухи, и, хотя толком никто не знал, что же именно произошло, основная масса знакомых и просто сотрудников пришла к верному выводу: у Байкова серьезные проблемы с женой. Кто-то сочувствовал, кто-то злорадствовал, женская часть коллектива воспряла духом. Все ждали, что Герман подаст на развод. Но он не подавал. Он даже не снял обручальное кольцо. Он научился скрывать свои переживания из-за бесконечных исчезновений и измен жены, и часто ловил себя на мысли, что ему проще, когда её нет дома. Но развестись с ней он не мог. Какая-то неведомая сила удерживала Германа около неё. Как бы он не был зол на Ольгу, он тосковал по ней, а стоило ей обнять его, в его душе вновь просыпалась болезненная страсть, и он был готов простить ей все и начать сначала. И Герман прощал и начинал. Следовали одна-две недели безумной любви, райского счастья, а затем неизменно наступал вечер, в который Ольга не приходила домой. Круг замыкался. Наконец, настал момент, когда Герман перестал ждать от жены верности. Он стал воспринимать происходящее таким, каким оно было, и вернулся к своей прежней жизни. Постепенно Герман пришел в себя от пережитого, но не без потерь – и так не особо открытый, он стал еще более замкнутым, а в его глазах появилось выражение тоски, которое не исчезало даже тогда, когда он улыбался.

           Спустя некоторое время после истории с Грушевской черноволосый красавец с немалым удивлением обнаружил, что на самом деле стал предметом охоты пятидесятилетней женщины. Сначала к словам Милены о том, что Сорникова положила на него глаз, он отнесся скептически – безответно влюбленные женщины часто начинают подозревать друг друга в желании завладеть приглянувшимся мужчиной, списывая свою неудачу на происки соперницы. Герман и раньше замечал заинтересованные взгляды Сорниковой в свою сторону, но не придавал этому никакого значения, поскольку Вика на каждого из попадавших в её поле зрения мужчин смотрела глазами голодной пантеры. Но, видимо, после скандала с Грушевской, Сорникова, скорее всего назло Милене, решила перейти к более активным действиям. Она стала постоянно попадаться Герману на глаза и устраивала все таким образом, что он был вынужден оказывать ей знаки внимания. Например, встречаясь с ним в коридоре, она умело «роняла» шарфик или сумочку – Герман, естественно, как воспитанный человек, подавал ей их. Или ей срочно нужно было закурить, Герман подносил ей зажигалку, и она придерживала его запястья, нежно прижимая пульсирующие на косточках вены. Однажды она попросила его расстегнуть замочек ожерелья, за который запуталась прядка волос. Подгорин, случайно ставший свидетелем этой сцены, сказал, проводив Сорникову взглядом:
- А в следующий раз она попросит тебя расстегнуть что-нибудь еще…
Герман пожал плечами.
- «Что-нибудь еще» пусть ей расстегивает кто-нибудь другой. Я не любитель перезрелых клубничек.

             Слухи по офису расползались быстро, особенно о новых романах. До Германа начали доходить разговоры, темой которых была его возможная интрижка с Сорниковой. Байкова это выводило из себя, хотя внешне он не подавал вида, что эта болтовня его задевает. С Викой он был предельно сдержан и общался с ней только в официальной обстановке, избегая находиться с ней наедине в укромных местах. Он даже перестал ходить в курилку. Некоторое время ему удавалось миновать пикантные ситуации, но спустя пару недель Вика все же подкараулила его в коридоре и мастерски бросилась ему под ноги, от чего все бумаги, которые она несла в руках, разлетелись по коридору. Герман даже клацнул зубами с досады. Вика с расстроенным видом медленно присела на корточки и, демонстрируя Герману глубокое декольте, стала собирать какие-то расчеты и сметы, видимо, ожидая, что Байков присоединится к ней. Герман заметался, и тут на его счастье в коридоре появился Подгорин.
- Витя, помоги Виктории Ильиничне собрать бумаги! – крикнул Герман. Подгорин понимающе посмотрел на него, а он провел пальцем по горлу и скрылся за углом, где немедленно столкнулся с Загорским.
- Чего у вас там? – полюбопытствовал тот, глянув за угол.
- Да вот, Виктория Ильинична полюбила в моем присутствии ронять всякие предметы.
- И ты спихнул её Подгорину? – Валерий нехорошо улыбался.
- Только не надо всяких пошлостей! – предупредил его Герман и помчался к лестнице.
- Подожди, подожди, - Загорский рысью припустил за ним. – Ты далеко?
- Да надо кое-куда съездить.
- А в пять встреча с Петраковым, не забыл?
- Помню.
Герман с Загорским спустились вниз. Начинал накрапывать дождь.
- Ну и куда ты сейчас в дождь? – спросил Валерий.
- Нормально, - ответил Герман. И тут он услышал плач. Герман обернулся. На тротуаре прямо перед дверями офиса стоял ребенок лет четырех, то ли мальчик, то ли девочка, и плакал. Герман натянул перчатки, сел на мотоцикл.
- Что у нас с министерством? – спросил он. Валерий закурил, подумал.
- Завтра будет предварительная встреча. Не исчезай, будь на связи. После обеда буду звонить.
- Идет, - Герман опять обернулся на ребенка. Он по-прежнему стоял один посреди тротуара и плакал.
- Мама! Мама! – жалобные крики тонули в шуме улицы. Прохожие, спешащие по своим делам, ловко обходили его, не снижая скорости.
- Чей ребенок, а? – спросил Герман у Загорского.
- Э, это не ко мне, - помахал тот руками.
- Как совещание закончится, сразу звони, - Герман сидел на мотоцикле и смотрел на ребенка. Загорский начал ему что-то говорить о контрактах, но он его уже не слушал.
- Подожди, Валер.
Он сошел с мотоцикла и направился к ребенку. Подойдя к нему, он снял перчатки, присел на корточки и спросил:
- Как тебя зовут?
- Миша, - ответил мальчик, глядя на него сквозь пальчики.
- А где твоя мама?
- Она меня потеряла! - ребенок опять начал плакать.
- Но-но-но, - сказал Герман, обнимая его, – мы сейчас найдем твою маму. Где ты с ней был, когда она тебя потеряла?
- Там! – мальчик показал рукой в неопределенном направлении. Он и сам не знал, где он был.
- Понятно, - сказал Герман. – Слушай, я сейчас позвоню своим друзьям, и они быстренько найдут твою маму. Только давай плакать не будем, а?
- А твои друзья кто? – спросил Миша.
- О, мои друзья такие большие и сильные дяди… Они могут все. Ну, почти все. Вот, смотри, я уже звоню… Видел, какой у меня телефон? Сейчас позвоню и дам поиграть, - Герман набрал номер Симанского. - Коль, слушай-ка, я тут ребенка нашел…. Что?! Слушай меня. Он потерялся. Говорит, где-то был с мамой и потерялся…. Да не шучу я. Позвони в милицию, никто не обращался? Да нет, не похоже. Одет хорошо. Домашний такой. Ага, жду.
Герман отключил сотовый.
- Ну, что, пока маму твою ищут, пойдем, я тебе свой мотоцикл покажу.
Герман взял его на руки, принес к мотоциклу и посадил на сиденье.
- А как тебя зовут? – спросил Миша, с восторгом трогая ручки мотоцикла.
- Гера.
- У тебя такое имя?
- Да. А что? Ты никогда не слышал такого имени?
- Нет.
- Ну вот, теперь ты будешь рассказывать друзьям, что у тебя есть знакомый с таким редким именем.
- Гер, тебе делать нечего? – спросил Загорский.
- Валер, ты когда-нибудь научишься думать не только о себе? Ребенок потерял мать. Я должен его бросить тут? И не кури при ребенке! – Герман вытащил у него изо рта сигарету и выбросил. Глаза Загорского метнулись туда-сюда.
- А поездка?
- Потерпит. Человек, Валера, важнее любых поездок.
У Германа зазвенел сотовый.
- Да… Одет в джинсовый костюм. Темно-синий, - он осмотрел ребенка со всех сторон. – Глаза голубые. Волосы светлые. Ботинки коричневые, замшевые. Не коричневые, а рыжие такие. На куртке у него сзади медведь с воздушными шариками… Откуда я знаю?! Говорит, что его Миша зовут. Миш, - обратился он к мальчику, - а ты фамилию свою знаешь?
- Знаю, - ответил Миша.
- Ну так скажи, а то милиционеры спрашивают.
- Кьименко моя фамилия.
- Кименко?
- Нет. Кьименко.
- Ничего не понял – обратился Герман к Валерию.
- Клименко, - подсказал Загорский.
- Клименко? – переспросил Герман у Миши.
- Да, Кьименко!
Герман передал по телефону фамилию мальчика.
- Дядь Гер, - подергал его за куртку Миша, - а у тебя конфетка есть?
- Конфетка? – Герман растерялся. – Постой, ты, наверное, кушать хочешь?
- Ага, - кивнул Миша.
- Тогда пойдем, - Герман взял его на руки и понес в офис. Парнишка во все глаза смотрел на охранников, которые почтительно расступились перед Германом, на двери с золотыми табличками. Герман принес Мишу в свой кабинет, включил ему телевизор и позвонил экономистам.
- Девчонки, у вас там поесть что-нибудь осталось? Принесите чего-нибудь, у меня тут ребенок голодный.
Весть о том, что у Германа в кабинете голодный ребенок мгновенно облетела весь офис. Через три минуты целая делегация женщин со сверточками и пакетиками вошла к нему в кабинет. Они решили, что это ребенок Байкова, наличие которого их начальнику и любимцу все это время удавалось скрывать. Но им хватило одного взгляда понять, что Герман к этому мальчику никакого отношения не имеет.
- Облом? – спросил Герман, видя разочарование на их лицах. – Сорвалась новость?
- Шутите все, Герман Николаевич, - сказала Сорникова.
- А вы посмейтесь. Ну что, принесли? Давайте.
- А можно я все сделаю? – спросила вдруг Милена Грушевская. – А то как вы, мужчина, с ребенком-то?
- Давай, - согласился Герман и заметил, как Вика бросила недовольный взгляд на Милену. Все, кроме Милены, вышли. Девушка быстро разобралась со свертками, и через минуту перед Мишей были разложены и блины с вареньем, и сырники, и какие-то салаты, и йогурты и даже приличный кусок торта.
- А откуда у вас ребенок? – спросила Милена.
- Нашел на улице. Потерялся он.
- А мы уж решили, что это ваш…
- Да я понял.
- Вам, Герман Николаевич, своих пора заводить, - краснея, сказала Милена. – Вон, как на него смотрите.
Герман прищурившись, смотрел на Милену. По красавице-чешке сохли многие мужчины. Но она никому не оказывала благосклонности и продолжала бросать тоскливые взгляды на своего начальника. А Герман словно не замечал этого. Ему хватало женщин, которые не требовали от него высоких чувств и довольствовались парой романтических недель. В офисе то и дело закручивались романы, осуществлялась постоянная ротация пар. Но во всей этой вакханалии Милена не участвовала. Несколько раз к ней подкатывали офисные ловеласы, но получали решительные отказы. За разговорами в курилке мужской коллектив единодушно пришел к выводу, что Милена «не такая». И все ждали, собственно, одного: когда же Герман и Милена сойдутся. Но ко всеобщему недоумению сердцеед и король вечеринок не проявлял интереса к девушке и даже как будто намеренно обходил её вниманием.
- Как будет пора, так заведу, - ответил Герман. Милена ничего не сказала, сделав вид, что усердно ухаживает за Мишей. Минут через двадцать мальчик объявил, что наелся, получил от Милены заслуженную конфетку и попросил мультиков. Герман пощелкал по каналам, нашел какие-то мультфильмы, взял парнишку на руки и стал смотреть телевизор вместе с ним. Через несколько минут он обнаружил, что Миша мирно спит, уткнувшись носом ему в плечо. Боясь потревожить ребенка, Герман не стал перекладывать его на диван и, чтобы скоротать время, включил для себя какой-то фильм.

              Симанский вошел в кабинет Байкова. Телевизор работал, Герман с пультом в руке дремал, сидя в кресле. Миша лежал у него на груди и сладко спал. Коля подошел и прикоснулся к плечу Германа. Тот открыл глаза.
- Мать привезли, - сказал он.
- Проводи сюда. Предупреди, что он спит, чтобы не напугала.
Через две минуты Николай привел в кабинет молодую, хорошо одетую женщину. Лицо у неё было бледное, красными пятнами. Увидев ребенка, она зажала рот рукой, чтобы не разбудить его своими рыданиями.
- С ним все в порядке, - сказал Герман, пытаясь её успокоить. Она закивала и подошла ближе. Дрожащей рукой она погладила мальчика по голове.
- Спасибо вам, - тихо сказала она. Миша вздохнул во сне, зашевелился и открыл глаза. Непонимающим взглядом он посмотрел на Германа и сразу потянулся к матери. Она взяла мальчика на руки, и он тут же опять заснул у неё на плече.
- Давайте, я помогу отнести его, - предложил Герман.
- Нет-нет, не надо, а то он проснется и будет плакать. Он сильно плакал?
- Да не особо. На улице плакал, а потом я взял его, мотоцикл показал, он успокоился.
- Странно, как он вас не испугался…
- Я такой страшный? – спросил Герман. Женщина смутилась, опустила глаза, но потом все же посмотрела на него и даже заулыбалась.
- Нет. Вы не страшный. Просто он чужих людей вообще боится. Видно, у вас есть подход к детям.
Герман улыбнулся. Женщина немного еще помедлила и пошла к выходу. Герман проводил её до охраны. В коридор высыпали работники офиса, всем было интересно посмотреть на то, чем же закончится эта история.
У самых дверей женщина остановилась, Симанский взял у неё ребенка и отнес в милицейскую машину.
- Спасибо, - еще сказала она. – Если бы не вы…
- Его тут наши девушки покормили, я с ним мультики посмотрел. Все в порядке, - ответил Герман.
- Даже не знаю, как вас благодарить, - её взгляд скользнул вниз и задержался на обручальном кольце Германа. – А можно, я вас поцелую? – спросила вдруг она и, не дожидаясь разрешения, подошла к Герману, обвила его шею руками и поцеловала в губы. Потом словно нехотя выпустила из своих объятий и исчезла за дверями. В толпе наблюдателей раздались восторженные возгласы. Даже Симанский заулыбался. Герман слегка покраснел, но сделал вид, что все нормально.
- Шоу окончено! – сказал он любопытным и почти что прыжками направился к лестнице, ведущей в гараж.

            Навороченный черный дорожник «Ямаха» быстро летел по трассе. Герман наслаждался скоростью. Езда его успокаивала, а именно сейчас он очень нуждался в том, чтобы нервы пришли в норму – он слишком близко к сердцу принял историю с Мишей. При внешнем благополучии Герман был очень раним, он подолгу переживал неприятности. Хотелось с кем-то поделиться, но поговорить было не с кем. Единственный человек, которому он мог доверять на сто процентов – его отец – умер пять лет назад. Впереди в небе что-то сверкнуло. Это были купола большого красного храма. Герман развернулся через сплошную и подъехал к паперти. Он снял шлем, повесил его на ручку мотоцикла и вошел в церковь. Службы не было. За прилавком копошилась бабушка в белом платочке, которая, заметив его, засуетилась и стала бросать в его сторону враждебные взгляды. Герман, стараясь не нарушать тишины, прошел вдоль стены, рассматривая иконы. «Почему у них такие печальные лики?» - подумал он. Напротив одной из икон он задержался. Мужчина средних лет с темными волосами на прямой пробор внимательно смотрел ему в глаза с золоченой доски. «Господь Вседержитель», - прочитал Герман. Где-то за спиной послышалось легкое движение. Герман обернулся. Человек в черном длинном платье и с золотым крестом на груди стоял в шаге от него.
- Вы что-то хотели? – спросил он.
- Я не знаю, - искренно ответил Герман. – А вы кто?
- Я священник, обращаться ко мне можно «отец Николай» или просто - батюшка.
На вид ему было к пятидесяти. Аккуратная седая борода придавала его лицу благообразный вид.
- Чего вы ищете? – спросил священник.
- Я не знаю.
Отец Николай кивнул.
- Может, придете ко мне на исповедь?
- Да я не крещеный.
Священник поднял голову и внимательно посмотрел Герману в глаза.
- Все равно приходите.
- Что такое исповедь?
- Исповедь – это открытие перед Богом своих грехов и оставление их.
- Что такое грех?
- Грех – это нарушение закона Божия.
Герман молчал, пристально глядя в лицо священнику.
- Идемте, присядем, - пригласил тот. Они сели на скамеечку у стены. Герман устало вытянул ноги вперед.
- Устали? – спросил отец Николай.
- Да.
- А чем занимаетесь?
- С людьми работаю.
Священник кивнул:
- Самое тяжелое из всех занятий. Сколько вам лет?
- Тридцать два.
- Женаты?
Герман ответил не сразу.
- Официально женат.
- То есть не живете с супругой?
- Да.
- А почему, если не секрет?
Герман пожал плечом.
- Да дурака я свалял.
Отец Николай кивнул.
- Дети есть?
- Не знаю.
- То есть?
- Официально – нет. А так – не знаю.
- С женщинами живете?
- В смысле? – спросил Герман.
- В прямом смысле.
Герман смотрел на священника с непониманием.
- Живу. А почему вы мне такие вопросы задаете?
- Чтобы иметь о вас, о вашем образе жизни наиболее полное представление. Вы же ждете от меня совета. А что я могу посоветовать, если не буду знать, кто вы, чем занимаетесь, как живете?
Герман настороженно смотрел на него. Отец Николай заметил его напряжение и сказал:
- Вы не беспокойтесь, все, что вы мне расскажете о себе, останется строго между нами. Вы думаете, один такой? Знаете, какие грехи люди исповедуют? Волосы дыбом встают. Так что любвеобильность ваша просто цветочки. Но, если вы не готовы к такому разговору, мы можем его прекратить или отложить. Решайте.
Герман молчал с минуту, потом спросил:
- А если я приду потом, вы сможет уделить мне внимание?
- Конечно. Я почти всегда здесь. Только если вы захотите поговорить, то лучше приходить, когда нет службы.
- А когда нет службы?
- На дверях висит расписание. Вот мой личный телефон, - священник дал Герману визитную карточку. – Звоните, если у вас возникнет желание пообщаться. А теперь с вашего позволения, я пойду.
- Да, конечно, - они поднялись. Отец Николай заметил, что Герман не отрывает взгляда от его наперсного креста.
- Это Христос? – спросил Герман.
- Да. Господь наш Иисус Христос. Вам надо бы почитать Евангелие.
- Я читал.
- И что же?
- Написано хорошо, но это нереально воплотить в жизнь.
- Но надо хотя бы стремиться к этому.
Герман посмотрел в глаза священнику.
- Вас что-то мучает, - сказал отец Николай. Герман отвел взгляд в сторону, вздохнул.
- Господь сказал: «Придите ко мне все, труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы».
Герман вскинул на него быстрый взгляд, немного помолчал, сказал «до свидания» и вышел. Отцу Николаю показалось, что ему не хватило какой-то крупинки для того, чтобы начать откровенный разговор.

             Отец Николай ждал, что Герман придет к нему максимум через неделю. Но этого не произошло. Герман не спешил идти на контакт. Обходя храм во время службы с кадилом, отец Николай стал часто видеть его стоящим у дверей. Он заходил в храм на двадцать-тридцать минут, а затем исчезал, как тень, приходя неизвестно откуда и уходя неизвестно куда. Во взгляде Германа не было неофитской жадности, он смотрел на происходящее совершенно спокойно, не участвовал в богослужении, а был как бы наблюдателем. Он как будто изучал все, что происходило в храме, и о чем он думал, понять было невозможно – на азиатском лице Германа не отражалось никаких эмоций. И каждый раз отец Николай думал, что Герман в храме больше не появится. И тем более он был удивлен, когда примерно через полтора месяца, выйдя из алтаря после вечерней службы, увидел Германа, стоящего перед солеей.
- Вы ко мне?
- Да. Если вы свободны.
- Я свободен. Давайте присядем. Итак, у вас есть какие-то вопросы?
- Да я, собственно, и не знаю, вопросы ли это. Я многого не понимаю. Если Бог говорит, что ни один волос не упадет с головы человека и что Он печется о людях, то почему в жизни верующих происходят несчастья?
- Потому, что наш взгляд на жизнь и на счастье сильно отличается от того, что же такое счастье на самом деле. Вот вы как руководитель видите способности своих подчиненных. И ваше видение этих способностей может сильно отличаться от того, как их видят сами подчиненные. Так?
- Да.
- Вам виднее, кто на что способен, как кем управлять. Господь точно так же смотрит на нас, и Ему виднее, кому что подать. Кому скорби, кому радости. Ведь вся наша жизнь здесь – это подготовка к переходу в вечность. Бог не хочет погибели ни одного человека. И все события, которые происходят в нашей жизни, служат нам для того, чтобы мы могли войти в жизнь вечную. Только мы их можем использовать правильно, а можем неправильно.
- Но я-то человек. Мне кажется, что Бог не должен так поступать.
Отец Николай не успел ответить - какая-то возня и звон битого стекла около свечного ящика отвлекли их от разговора. Отец Николай привстал посмотреть, что происходит, и вполголоса воскликнул:
- Господи помилуй!
Герман тоже выглянул из-за столба. Двое молодых парней в черных кожаных куртках били витрину, на которой лежали золотые крестики и цепочки. Герман встал и быстро пошел в их сторону.
- Куда вы?! – отец Николай хотел удержать его, но тот посмотрел на него таким взглядом, что священник убрал руку с его плеча. Герман подошел к грабителям. Те обернулись, оставили витрину и встали так, что он оказался между ними. Герман припал на одно колено и делал кругообразные движения руками. Один из воров бросился на него, он повернулся по ходу его движения и ударом руки в плечо опрокинул его на пол. Второй, на секунду замешавшись, схватил рукой большой осколок стекла и выставил его вперед. Герман стоял перед ним, слегка разведя руки в стороны. Ситуация была очень серьезной. Его противник был крепкого сложения и немного уступал Герману в росте. Парень сделал шаг вперед и резко черканул рукой перед Германом в намерении полоснуть его осколком по горлу. Герман отклонился назад. Вор тут же повторил выпад более решительно, но совершил ошибку – открыл корпус. И Герман немедленно атаковал его мощным ударом ноги в грудь. Грабитель рухнул на пол и замер. Герман немного постоял, остывая, и подошел к первому из нападавших, который пытался подняться на четвереньки.
- Я лежачих не бью, - сказал он, - лучше не вставай.
Тот в знак понимания поднял руку и снова лег на пол. Герман связал ему руки шнуром от сотового телефона. Отец Николай подбежал к месту происшествия.
- Вы целы?
- Да, - Герман встряхнул головой и посмотрел на него темными непроницаемыми глазами. – Вызывайте милицию. А мне надо ехать. Не хочу я светиться. Ментам скажете, что был тут какой-то парень, навешал им и уехал. Не говорите, что знаете меня.
Он быстро вышел, почти выбежал из храма. Отец Николай догнал его, когда он уже садился на мотоцикл.
- Герман! – окликнул он его. Тот поднял голову. Священник протянул ему руку.
- Спаси вас Господь.
Они обменялись рукопожатием и Герман первый раз за то время, которое отец Николай его знал, улыбнулся.
- Не за что.
- Правда, Герман, спасибо вам. Приезжайте, когда будете свободны. Поговорим.
Герман на секунду приложил к виску два пальца правой руки, отдал честь и, надев шлем, уехал.

            После этого случая Герман  на некоторое время прекратил свои поездки в храм. На работе начался завал, пошла пора отпусков, рук и голов не хватало. Тут еще срочно понадобилось отправить человека в командировку в Питер, а полупустые отделы не давали возможности развернуться. Перебрав в голове всех возможных кандидатов, Герман пришел к выводу, что лучшие умы греют кости где-нибудь в Турции или в Египте. Он позвонил Виктории Сорниковой и попросил её зайти в кабинет. Положив трубку, он скоро услышал размеренный стук каблуков по приемной. Дверь открылась, и в кабинет праздной походкой вошла Вика. Она приблизилась к Герману.
- Вызывали? – спросила она сонно-ленивым голосом.
- Да. Составьте мне список работников отдела по поставкам, кто не в отпусках. Я хочу найти кого-нибудь в командировку.
- А меня не хотите? – спросила Вика. Герман оторвался от бумаг и уставился на неё. Она смотрела на него томным приглашающим взглядом.
- Вас? Прошу прощения?
Вика вскинула голову, и белокурые локоны заскользили по шее.
- Считаете, что я не справлюсь? У меня опыт большой – сказала Вика.
- Да я в этом как-то и не сомневаюсь… - столь откровенное предложение выбило Германа из колеи. Он не знал, как грамотно повести себя. Обижать женщин было не в его правилах, но оставаться деликатным в этой ситуации было весьма затруднительно.
- Что? – спросила Вика, подходя к нему еще ближе. – Я не достаточно молода для тебя, Герман? Так ведь старый конь борозды не портит, - она тонкими белыми руками стала оглаживать рубашку у него на плечах, затем на груди. Герман взял её за запястья и отвел руки в сторону.
- Во-первых, я ваш начальник. Извольте обращаться ко мне по имени и отчеству и на «вы». Во-вторых, Виктория Ильинична, пожалуйста, идите на свое рабочее место и займитесь своими прямыми обязанностями, - негромко, но твердо сказал он, глядя ей в глаза.
Глаза Вики потемнели. Она гордо подняла голову и смотрела на Германа, чуть прищурившись.
- Да, Герман Николаевич, - ответила она, поводя плечами. – Через десять минут список будет лежать у вас на столе.
Она повернулась и вышла из кабинета, оставив после себя аромат дорогих духов. Герман откинулся на спинку кресла.
- Одуреть, - в полголоса сказал он и покачал головой. Он начал было просматривать документацию, но не смог. Нервы были взбудоражены. Он скомкал лист бумаги и запустил его в дальний угол кабинета – там стояла специальная «метательная» урна, как Герман её называл. Он позвонил Андрею.
- Андрюшка, поехали со мной, в одно место прокатимся!

            После часа езды на мотоцикле они остановились в какой-то деревне.
- Это где мы? – спросил Андрей.
- Деревня Каурово. Здесь родилась моя бабушка. Вон там её дом, - Герман показал на голубой в три окна домик.
- А кто там сейчас живет?
- Не знаю. Дом продали лет пятьдесят назад. Пойдем, здесь пруды шикарные. Они пошли через поле, приминая ногами ковер душистой сурепки. Медовый запах витал в воздухе. Где-то высоко в небе пел жаворонок.
- Какая красота! – сказал Герман, раскинув в стороны руки, словно желая обнять это поле, небо, медовый аромат. Он остановился, закрыл глаза и вдохнул во всю мощь своих легких ласковый теплый воздух.
- Ты знаешь, я хотел бы здесь жить. После смерти. Вот в таком месте. Чтобы солнце, цветы, запах этот, небо голубое… И чтобы птицы пели… И мне ничего больше не надо! – Герман лег на траву. Андрей улегся рядом. Они лежали, грызли травинки и смотрели в бесконечное ослепительно-голубое небо. Герману на нос села божья коровка. Он скосил глаза и смотрел, как она крутится на месте, решая, в какую сторону направиться.
- Хорошая посадочная полоса, - сказал Андрей.
- Смотри, никак не поймет, куда ползти, - Байков подставил палец, букашка переползла на него. Герман осторожно поднял руку:
- Как там? «Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, черного и белого, только не горелого!»
Божья коровка замерла, расправила коричневые прозрачные крылышки и полетела.
- И ведь улетела, - сказал Герман. – Почему они улетают? – со вздохом спросил он сам себя, закрыл глаза и лежал, слушая лето. Спину приятно холодила влага, по рукам и ногам ползала невидимая мелочь. Надо лбом покачивался одуванчик. Вдруг что-то увесистое и холодное плюхнулось Герману на грудь. Он издал короткий вопль и резко сел. В траву бухнулась лягушка.
Андрей посмотрел на него:
- Неужели что-то может тебя напугать?
- Я что – не человек? – Герман посмотрел в траву. – Иди отсюда! – он махнул на лягушку рукой. – Кыш! Брысь!
- Чего ты её гонишь, может, это принцесса заколдованная? – сказал Андрей.
- Предлагаешь мне её поцеловать? – спросил Герман. В его глазах вспыхивали озорные искры.
- Это уж ты как хочешь, - фыркнул Андрей.
- Пойдем, окунемся, - они поднялись и прошли еще с полкилометра. Поле внезапно закончилось. Прямо перед ними был пруд. В чистой, сверкающей на солнце воде мельтешили полупрозрачные рыбки. Голубые стрекозы зависали над гладью и затем стремительно исчезали. Герман на ходу разделся, разбежался по длинным мосткам и, перекувырнувшись через спину,  с веселым воплем прыгнул в воду, подняв тучу брызг. Андрей ринулся за ним. Они купались, ныряли, орали и вопили, гоняясь друг за другом.  Оба чувствовали себя в воде, как в родной стихии. Минут через двадцать они вышли на берег и встали на солнце, чтобы обсохнуть.
- Класс, - сказал Герман, встряхивая мокрыми волосами.
- Отлично, - согласился Андрей. – Только далековато.
- Это да. Но ближе ничего путного нет. Оно того стоит.
- А я смотрю, ты любишь природу.
- Люблю. А ты?
- Ну я – «городской мальчик».
- У-у, ты корову хоть живую видел?
- А коров я вообще боюсь. Они рогатые.
- Ага! И хвостатые! – Герман стал прыгать около Андрея, легонько прикасаясь к нему кулаком.
- Герман! Ты ставишь меня в неловкое положение, - сказал тот.
- Почему? – спросил Байков, продолжая вызывать Андрея на драку.
- Потому что ты – мой начальник. И дать тебе как следует я не смогу.
- Здесь, - погрозил Герман пальцем, - я тебе не начальник. «А ну, давай, давай поближе, толстый!»
- Кто толстый? Я – толстый?! – возмутился Андрей, которого с его комплекцией таранки назвать даже пухленьким было невозможно. Его глаза загорелись, и он пошел в атаку. Он не стал применять какие-либо приемы из единоборств – было совершенно очевидно, что Герман превосходил его по мастерству. Андрей просто прыгнул на него, сбил с ног и они покатились по песку, награждая друг друга тумаками по ребрам. Успокоились они минут через пять, когда Герман нечаянно разбил Андрею нос.
- Ой, я не нарочно, извини, - Герман переживал из-за происшествия. Андрей сидел, зажав нос пальцами.
- На платок, - Байков протянул ему носовой платок, а сам взял другой, намочил его и стал вытирать Андрею кровь с рук и с лица. – Ты сидишь неправильно. Голову нельзя запрокидывать. Ноги согни в коленях, вот так. Колени как можно ближе к груди. А голову опусти и подбородок постарайся тоже к груди прижать. Вот, отлично.
- Странный способ, - сказал Андрей.
- Вот увидишь, через две минуты кровь остановится.
Герман нашел тысячелистник, поднял Андрею голову и выдавил из стебля ему в каждую ноздрю по капле сока.
- Голову опускай…
- Ты прямо индеец какой-то… Травки какие-то… Методы народные…
- Не народные, а самые нормальные. Тысячелистник - очень хорошее кровоостанавливающее. А что так сидеть надо – в любом медицинском учебнике написано. И я не индеец. Я китаец.
- Что?! – повернулся к нему Андрей. – Китаец?
- Да. Мой дедушка был китайцем, - Герман посмотрел на него, и Андрей наконец-то понял, что необычного было в его лице – азиатские глаза.
- Для китайца ты очень высокий. Какой у тебя рост?
- Сто восемьдесят восемь.
- А я – сто семьдесят восемь.
- Хороший рост. Я вот, пожалуй, высоковат. Ну что там у тебя? – Герман убрал руку Андрея, посмотрел на его нос. – Все, я же говорил – сейчас остановится.
Герман прополоскал в воде платки, еще раз обтер Андрею лицо и руки.
- Пойдем к колодцу, умоешься как следует.
- Что, прямо так пойдем? А одежда?
- Никто не возьмет. А колодец рядом, вон за теми кустами.
Они напились ледяной воды, умылись и пошли обратно.
- О, смотри-ка, что я нашел, - сказал Герман, поднимая из травы футбольный мяч. Секунда – и они уже носились по полю, сами себе забивая голы и отнимая мяч друг у друга. Наконец, Герману удалось ударом ноги отправить мяч так высоко, что они даже потеряли его из вида. Потом они побежали в том направлении, куда примерно полетел мяч, и очутились около забора перед большой собачьей будкой. В будку уходила солидного размера цепь. А мяч лежал рядом с миской, в которой покоилась здоровая дочиста обглоданная кость. Они остановились, оценили ситуацию, переглянулись.
- Я туда не полезу, - категорично сказал Андрей. Герман приподнял брови.
- Вот так, да? Придется мне, как старшему по званию, пожертвовать собой. Как ты думаешь, на сколько ему семьдесят пять килограмм мяса хватит?
- Ну… Часа на два должно хватить. Смотри, кость какая…
- Ага. Это предыдущие футболисты…
- То, что от них осталось…
- Андрюха, не стыдно тебе начальника в пасть такому хищнику кидать?
- Ты же сказал, что ты здесь не начальник.
- Я? Такое сказал? Это я погорячился. А то слазил бы, а?
- Не-не… - замахал руками Андрей. – Я ж молоденький, не пожил еще.
- Ничего себе. А я, значит, старенький, меня можно и в топку… Ну, спасибо тебе на добром слове… Молодое поколение воспитали… Они, значит, еще не пожили, а старичков можно и собакам на корм… - Герман присел на корточки и заглянул в будку, пытаясь оценить размеры её обитателя. – Слушай, оно, по-моему, крепко спит. Давай, я попробую просто подойти и взять мячик.
Герман встал, сделал шаг к будке, и тут цепь загромыхала, и на свет вылезла… небольшая серая черными крапинами собака. Друзья уставились на неё. Андрей захихикал.
- Слушай, это мы столько времени тут около неё ходили? – изумился Герман. – Да её ж щелчком перешибешь.
- А ты перешиби сначала, - сказал Андрей, - а потом скажешь. Если сможешь.
- То есть?
- А то и есть, что такие маленькие собачонки иной раз по злобности твоего кавказца за пояс заткнут. У меня вон Степка овчаркам спуску не дает.
- Степка?
- Такса у меня есть. Рыжая. Степаном звать.
- Такса? Сосиска такая?
- Сам ты сосиска. Нормальная собака, - обиделся Андрей. Герман еще немного постоял и осторожными крадущимися шагами двинулся к будке. Андрей на всякий случай вооружился палкой.
- Осторожно! – крикнул он.
Собака пригнула голову к земле и, выкатив белки, смотрела на Германа. Когда он приблизился к ней уже меньше, чем на два шага, она внезапно без предупреждения кинулась вперед. Байков едва успел отпрянуть назад – белые зубы клацнули буквально в паре сантиметров от его колена.
- Ой, ты! – воскликнул он, возвращаясь на исходную позицию. – Ничего себе, зверюга!
- Я тебя предупреждал.
- Твоя очередь, - сказал Герман, толкая Андрея к будке.
- Ты что, спятил?! Не трогай меня! – тот вывернулся и спрятался за Байкова.
Они еще немного постояли перед собакой. Герман присел, попытался задобрить её ласковыми словами, но в ответ донеслось угрожающее раскатистое рычание.
- Андрюха, а это, между прочим, дамочка. Слышь, попробуй воздействовать на неё своим обаянием.
- Почему я? У тебя лучше получится. Ты у нас специалист по женщинам.
- Я ей не понравился. Она брюнетов не любит. Ей, по ходу, блондины нравятся.
- Это на вкус, что ли?
Тем временем собака, убедившись, что двуногие её боятся и на её имущество покушаться не собираются, ушла обратно в будку, напоследок одарив непрошенных гостей многообещающим взглядом.
- Ушла, - сказал Андрей.
- Это наш шанс! – ответил Герман. Он подошел к забору, взял стоявший около него большой кусок фанеры, подкрался сбоку к будке и закрыл фанерой вход. Дворняга разразилась возмущенным рычанием.
- Андрюха, мяч! – крикнул Байков. Андрей молниеносно подскочил к миске, схватил мяч и ретировался на безопасное расстояние, а Герман остался около будки с сотрясающимся от выпадов собаки листом фанеры в руках. Псина с угрожающим рычанием царапала фанеру и пыталась её прокусить, чтобы добраться до Германа.
- А мне что делать? – спросил он.
- МЧС вызывать! – веселился Андрей.
- Смейся, паяц, над разбитым корытом… Ну-ка, миску убери, пожалуйста, а то она помешает моему триумфальному отступлению.
- А ты что – собрался быстро бежать? – спросил Андрей, отодвигая миску в сторону.
- Ну не то чтобы быстро… - Герман еще раз осмотрелся, отпустил щит и стремительно рванул прочь от будки, сопровождаемый яростным рычанием взбешенной дворняги.
- Спаслись, - сказал Герман, когда они остановились метрах в пятидесяти от места происшествия.
- И чего мы в это мяч уперлись? – сказал Андрей. – Надо было оставить его там.
- Это было бы не так интересно, - ответил Герман.
- Это точно! – Андрей едва ли не катался по земле от смеха. – Видел бы ты, как ты удирал от неё!
- Надо же, злыдня какая.
- Её в детстве, наверное, китайцы били!
- Тогда уж съесть хотели.
- Точно! Они съели её бабушку!
Вдруг над их головами загрохотал гром. Они одновременно подняли головы и посмотрели на небо. Туч вроде и не было, но минуту спустя на землю начали капать тяжелые редкие капли теплого дождя. Герман закрыл глаза, запрокинул голову и, раскинув в стороны руки, стоял под этим дождем. Андрей с удивлением смотрел на него.
- Андрюха! Если бы ты знал, как я все это люблю! – сказал Герман, улыбаясь своим ощущениям.
- Я не думал, что ты такой романтик, - сказал Андрей.
- Да, я романтик, - Герман посмотрел на него, и Андрей увидел в его глазах выражение беззащитности. Он смутился, потому что понял, что Герман открылся перед ним, позволил ему заглянуть в свою душу.
- Герман, - сказал он, - мне как-то неловко, что ты вводишь меня вот так в курс своих глубоко личных переживаний… Ты же меня, в общем-то плохо знаешь еще… Я никому не скажу.
Герман положил руку ему на плечо.
- А я знаю, что ты никому не скажешь. Иначе я не взял бы тебя с собой.
- Спасибо за доверие, - сказал Андрей. – А можно спросить – почему ты вот так вот… Ко мне…
- Расположился?
- Да. Я же, в общем-то, никто тебе. Рядовой сотрудник. А ты сразу меня так приблизил.
- Да я сам не понял сначала. Ты мне понравился сразу, как только я тебя увидел. Во взгляде у тебя что-то такое… Ну видно, что ты парень стоящий. Решил с тобой пообщаться. И не ошибся. А потом я понял, в чем дело – мы с тобой на одной волне. Понимаешь, о чем я?
- Понимаю. А у меня такое ощущение, что мы с тобой сто лет знакомы.
- Это потому, что я тебе напоминаю тебя самого. Мы с тобой очень похожи внутренне.
- Возможно.
- Я тебя понимаю, - сказал Герман. – Я для тебя начальник, ты осторожничаешь… Но поверь мне, я не настолько страшен, как кажусь. Я тоже человек. И у меня есть слабые стороны. Мне тоже бывает грустно, одиноко, больно. И вообще – я не кусаюсь. Если меня не довести.
- А, хорошая поправочка, - заметил Андрей. Они наконец-то дошли до пруда и стали одеваться.
- Андрюх, ты не хочешь в Питер дня на четыре смотаться? – спросил Герман.
- В Питер? А зачем?
- Да, понимаешь, надо бумаги кое-какие подписать. Договор.
- Я художник, я не переговорщик.
- Я знаю. Но больше некому. В отпусках все. Это не потому, что я к тебе как к мальчику на побегушках отношусь. На самом деле надо выручить.
- Я могу съездить. Но без гарантий. Такими делами я никогда не занимался.
- Ну, все бывает в первый раз. Мне кажется, у тебя получится.
- Как скажешь. Когда ехать?
- Послезавтра. Завтра с утра подойди в бухгалтерию с моим приказом… Сначала ко мне, потом в бухгалтерию, получишь командировочные, гостиница уже забронирована. Если все сделаешь, как надо, десятку накину к зарплате в этом месяце.
Андрей улыбнулся.
- А что? – спросил Герман. – А как еще людей поощрять? Скажи, чем тебя наградить, я сделаю.
- Десяткой, - ответил Андрей. – А если не смогу?
- Останешься при своем.
- Договорились.

              Через пять дней Андрей вошел в кабинет Германа и положил ему на стол папку с документами.
- Что? – спросил Байков. – Подписали?
- Подписали.
- Ну, я же говорил, что у тебя получится! – Герман встал, прошелся по кабинету. – С боевым крещением тебя. Ты молодец, хватка у тебя есть. Только надо практики больше. А ты что, прямо с дороги?
- Да.
- Понял, - Герман достал из бумажника десять тысяч и дал Андрею.
- Да ладно, я подожду.
- Возьми, возьми. Я себе потом выпишу. Иди, отдыхай. Ты на такси?
- Да.
- Я сейчас водителя тебе своего дам. Спасибо, выручил, - он пожал Андрею руку.
- А мне понравилось. На самом деле это не так страшно, - Андрей смущенно улыбнулся.
- Ну вот, поработаешь, а там, глядишь, перейдешь в экономический или в «поставку». В «рекламе» у тебя перспективы особо нет. А потом – если что – рекламные отделы летят первыми.
- Если что – это что?
- Ну, если кризис какой-нибудь.
- Кризис? А он будет?
Герман подумал с минуту, а потом ответил:
- Я думаю, что будет. Лет через пять-семь, если никаких мер не примут, будет очень серьезный экономический кризис. Потому что то, как сейчас работает экономика – это неправильно. Она работает на мертвых деньгах. Суммы дутые. Мы расплачиваемся фиктивными деньгами. Безнал нас погубит. Ну ладно, не буду тебя грузить. Иди.
- Спасибо, Герман. Кстати, я хотел спросить – Герман – это же полное имя. А сокращенное есть?
Байков улыбнулся и даже чуть-чуть смутился.
- Гера.
- Гера? – удивился Андрей. – Я думал, что Гера – это женское имя. Помнишь, у Шекспира? «Много шума из ничего»?
- Там была Геро.
- Ну да… Но мало ли… Хорошо, Гера. Спасибо.

             Герман был доволен. Не столько подписанным контрактом, сколько тем, что Андрей полностью оправдал его надежды. Интуиция не подвела Германа, парень на самом деле был талантлив. И более того, Байков обрел в нем понимающего друга. Это, пожалуй, было самое хорошее. С тех пор, как Герман стал общаться с Андреем, ему стало легче переносить и личные беды, и проблемы по бизнесу. Появился человек, на которого можно было положиться. Это позволяло жить чуть более расслабленно.

            Спустя несколько дней Герман понял, что ему не хватает церкви. Для него это было новое и странное чувство. Он мог скучать по человеку, но не по обстановке, которую всегда создавал вокруг себя сам. А тут было совершенно ясно, что ему не хватает церковной обстановки. И, выбрав день, после работы он поехал в храм.

            Отец Николай встретил его приветливо. Он сразу заметил, что у Германа изменилось выражение лица. Он выглядел не таким замученным.
- Герман, здравствуйте! Я уж и не думал вас увидеть. Как дела ваши?
- Неплохо.
- Это видно по вашим глазам.
- У меня появился друг.
- Это очень хорошо. А как у вас с личной жизнью?
- Так же, - ответил Герман, чуть нахмурившись.
- Вам нравится соблазнять женщин?
Герман метнул на священника суровый взгляд.
- Я никого не соблазняю. Они сами предлагают мне себя.
- А вы и рады стараться.
- Ну а что? Это же естественно.
- У человека много естественных потребностей. Но вы не осуществляете их, как попало.
Герман помолчал.
- Это грех? – спросил он.
- Да.
- А как мне быть?
- Либо налаживать отношения с женой...
- Это невозможно, - перебил его Герман.
- …или жениться второй раз и жить в честном браке. Вы живете в гражданском браке или просто, с кем придется?
- У меня нет постоянной партнерши.
- Почему?
- Нет необходимости.
Отец Николай понимающе кивнул.
- Пользуетесь своей привлекательностью.
- Да. Наверное.
- А почему вы не хотите жениться второй раз?
- Потому что не хочу нарваться еще раз.
- Неужели в вашем окружении нет достойных женщин?
- Я не знаю. Может быть, они есть, - Герман потер руками лицо. Он вспомнил Милену. – Дело не только в женщинах, но и во мне. Я уже привык к такой жизни. Не хочу делать еще одного человека несчастным.
- Надо ломать себя. Вы погибнете, если не остановитесь. Пора задуматься о будущем. Вам уже четвертый десяток, семьи нет, детей нет. А детей еще надо воспитать. Деньги это хорошо, но они не заменят вам семьи.
Герман вздохнул, помолчал.
- Мне кажется, что семейное счастье не для меня. Не в том смысле, что я не хочу, а в том, что… Бог, наверное, решил, что оно мне не нужно.
- Не надо сваливать свои ошибки на Бога. Вас под дулом автомата заставляют блудить? Вас вынуждают?
- Нет.
- Вот именно. Вам это нравится. Никаких обязательств, никаких хлопот, ну разоритесь на пару букетов.
- А вы женаты? – спросил Герман.
- Женат. Уже двадцать пять лет.
- И вы что – все это время с одной женщиной?
Священник посмотрел на Германа с укором. Тот понял, что допустил бестактность.
- Простите. Я спрашиваю вас как мужчина мужчину, а не с целью покопаться в вашей личной жизни. Это реально вообще – столько времени хранить верность?
- Герман, поверьте мне, вашими установками и вашими убеждениями весь мир не меряется. Очень много супружеских пар, которые прожили по тридцать-сорок лет и не осквернили свое ложе изменами.
Герман молчал.
- Расскажите мне о вашей жене, - попросил священник. - Кто она, чем занимается?
Его собеседник ответил не сразу, и по его реакции на этот вопрос отец Николай понял, что Герману очень не хочется говорить на эту тему.
- Она стриптизерша, - наконец, сказал Байков. У священника широко раскрылись глаза. Он ожидал какого угодно ответа, только не этого. Герман отвел взгляд в сторону. Все было понятно и без слов.
- Познакомился я с ней на корпоративе, - продолжил Герман. – Она выступала там… - он провел руками по лицу, загладил волосы назад. - Через месяц я сделал ей предложение.
- Через месяц?!
- Да. Я знаю, что все это выглядит совершенно по-идиотски. Но тогда я ничего не соображал. У меня просто крышу снесло.
- И никто не остановил вас?
- Да говорили мне… Я же никого не слушал. Я думал, что они отговаривают меня из зависти.
- А родители ваши как отнеслись к этому?
- Никак. Нет уже их. Отец умер пять лет назад. А мать … В неё я пошел, видно любвеобильностью своей. Было ей лет сорок пять, нашла она себе любовника молодого, ровесника моего, и закрутила с ним на полную. Уехала за границу и пропала там. Ничего о ней не знаю.
- Сочувствую вам.
Герман кивнул.
- Короче, вот так я и женился.
- А чем же эта женщина так пленила вас?
- Мне стыдно говорить об этом. В ваших кругах такие темы, наверное, не обсуждаются.
- Я понял вас. Вас подвела ваша страстность.
- Да, - Герман вздохнул. – Я загулял как мартовский кот. Как вы это называете? Блудливость?
- Я просто помягче выразился, чтобы совсем уж не обижать вас.
- Вещи надо называть своими именами, - грустно сказал Герман.
- Вот это мне в вас нравится. Вы не боитесь смотреть правде в лицо и достойно принимаете последствия своих поступков.
- Меня этому научил отец.
- Хороший урок. И что же было дальше?
- Дальше… Она стала пропадать из дома. Сначала на несколько суток. Потом на несколько недель, потом месяцев. Сейчас вот опять исчезла.
- Почему же вы не разведетесь?
Герман ответил не сразу.
- Я не знаю. Она имеет надо мной какую-то власть. Я не знаю, чем это можно объяснить. Когда она рядом, я просто лишаюсь воли. И ничего не могу поделать. Я физически слабею в её присутствии. Сам с трудом верю в это, но это факт. На меня накатывает слабость.
- Это бывает. В миру это называется энергетический вампиризм.
- А у вас как это называется?
- Я бы сказал, что вы подвергаетесь бесовским нападкам через эту женщину.
- Бесовским нападкам? – Герман посмотрел на священника с сомнением.
- Вы не верите в существование духов злобы?
- Я вообще в духов не верю. По-моему, это что-то из пионерского детства, когда гномиков по ночам вызывали.
- А во что вы верите? Вы же верите во что-то, иначе бы не пришли сюда.
- Я верю в некую абсолютную силу. Наверное, это можно назвать Богом.
- А в жизнь после смерти вы верите?
Герман задумался.
- Я скажу так: мне очень хотелось бы, чтобы она была. Мой отец, когда умирал, сказал мне: «Будет плохо - приходи ко мне, поговорим». Я прихожу к нему, когда мне плохо, разговариваю с ним. И мне становится легче. Я чувствую, что он рядом. Я думаю, что его душа разговаривает с моей душой и приходят правильные решения.
- Ваш отец был верующим?
- Нет. Даже хуже того. Он был вашим врагом.
- То есть?
- Он несколько лет был председателем комитета по делам религий. Сами понимаете.
- Это ни о чем еще не говорит. Он как относился к религии?
- Не знаю. Мы с ним на эту тему никогда не разговаривали. Хотя однажды он мне сказал: «Там что-то есть».
- Я думаю, что он был верующим, просто, как сын своей эпохи, не мог эту веру реализовать и выразить.
- Где я могу более подробно узнать о Православии? – резко перевел тему Герман.
- Ну, пойдемте к свечному ящику, посмотрим.
Они подошли к церковной лавке. Отец Николай просмотрел литературу и дал Герману книгу.
- Вот, попробуйте почитать это. «Азы Православия».
- Сколько она стоит?
- Не надо ничего. Возьмите в подарок.
- Мне неловко принимать от вас подарки. Я не любитель халявы, - Герман бросил в кружку для пожертвований сто долларов, попрощался и ушел.

              Байков вернулся на работу. Резвым аллюром он пролетел в кабинет мимо секретарши.
- Герман Николаевич, вам почта! – Аня на ходу сунула ему в руки кипу бумаг.
- Завтра я на совещании в министерстве! – крикнул Герман из кабинета. – Бумаги готовы?
- Да, сейчас принесу.
Герман прошел к гардеробу, стал снимать куртку и резко повернул голову, заметив на столе какое-то цветное пятно. Он подошел ближе. На дубовой столешнице лежала его большая фотография, размером, наверное, с лист писчей бумаги. Туда, где у человека находится сердце, в изображение была воткнута большая толстая булавка. Герман некоторое время стоял и смотрел на фотографию, потом достал носовой платок, взял им снимок, переложил его в пакет и бросил в сейф. Сев в кресло, он несколько минут сидел, словно прислушивался к себе, а затем вызвал Аню
- Да, Герман Николаевич, - она положила перед ним толстую папку.
- Кто вчера здесь был?
- Никого. Вы весь день тут провели, даже обедали в кабинете. А вечером я ушла – вы еще оставались здесь.
- Да, я вспомнил.
- А что, случилось что-нибудь?
- А… Бумаги мои оказались не там, куда я их вчера положил, - соврал Герман. – Я, наверное, сам это сделал и забыл. Это что ты мне принесла?
- Бумаги для совещания. Вы же сами просили.
- Да-да, спасибо. Можешь идти.
Аня ушла. Герман сидел в кресле и задумчиво смотрел в окно. Его не столько поразило то, что ему желали смерти, сколько то, чтоб это было так откровенно, с таким выплеском злобы. И сделал это кто-то из сотрудников. Постороннему человеку зайти в офис было невозможно. «Сорникова? – думал Герман. – Она женщина темпераментная, разозлившись, могла и подбросить. И повод у неё есть. Кто еще? Пожалуй, кто угодно. Недоброжелателей и завистников хватает». Он еще с час посидел в кабинете, почитал «Азы Православия», подумал и не выдержал – позвонил Андрею. Тот, оказывается, был уже дома – ушел пораньше.
- Я к тебе сейчас подъеду, - сказал Герман, запер кабинет и пошел в гараж.

             Андрея он увидел около подъезда. У его ног крутилась рыжая толстенькая такса. Герман вышел из машины. Такса, натянув поводок, встала на задние лапки и поприветствовала Германа звонким лаем.
- Это и есть Степка? – спросил Байков, протягивая руку другу.
- Он самый, - ответил Андрей.
- Классная собаченция. А сколько ему лет?
- Четыре года.
Герман присел на корточки, подставил Степке ладонь. Тот понюхал его пальцы, лизнул и вопросительно гавкнул, отчаянно размахивая хвостом.
- Действительно, - сказал Герман, - гладить лезет, а вкусного не дает. Ну, прости, дружок, в следующий раз привезу, обещаю.
- Случилось что-нибудь? – спросил Андрей.
- Да нет… Слушай, а это ведь ты у подруги своей живешь здесь?
- Да. А что?
- Так, ничего. Ты знаешь, я тут книжку одну прочитал… Оказывается, так вот жить нельзя.
- Почему это?
- Это называется блуд.
Андрей прищурился.
- Ты что, решил заняться спасением моей души?
- Да нет, просто рассуждаю.
- Какие-то ты неправильные книги читаешь.
Герман пожал плечами.
- Кто их знает, правильные они или нет. Ты в Бога веришь?
- Это к чему такие вопросы?
- К жизни, Андрюха, к жизни.
- Гер, по-моему, у тебя кризис среднего возраста.
- Ты на мой вопрос не ответил.
- Верю.
- А ты крещеный?
- Да.
- А в церковь ходишь?
- Нет.
- А почему?
- Так, выкладывай, что случилось?
- Ничего не случилось, - Герман, держа руки в карманах, ходил туда-сюда, перешагивая через Степку, а тот звонко гавкал и играючи норовил куснуть Германа за ноги.
- Слушай, Андрюх, скажи мне… Если бы ты хотел кого-нибудь убить, что бы ты сделал?
- Я не понял. Ты чего мне такие вопросы задаешь?
- Просто ответь.
- Ты кого-то убить собрался? Не меня, случайно?
- Хватит хохмить! Ты можешь просто поговорить со мной?
- Могу. Ты только пойми – тема очень странная. Ты меня проверить, что ли, хочешь?
- Нет. Я хочу понять ход мыслей одного человека. Вот скажи мне: ты, допустим, хочешь кого-то убить. Что бы ты сделал?
- Я лично?
- Да, ты лично.
- Ну… - Андрей задумался. – Во-первых, я бы не стал никого убивать. Во-вторых… Если бы у меня вдруг поехала бы крыша и я все же захотел бы кого-нибудь замочить… Я бы кого-нибудь нанял бы. Не самому же руки марать.
- Так… А ты стал бы присылать этому человеку какие-нибудь письма?
- Зачем?
- Ну… Не знаю.
Андрей внимательно посмотрел на Байкова.
- Тебе кто-то что-то прислал?
Герман промолчал.
- Тебе что-то прислали? – повторил Андрей.
- Прислали.
- И что?
- Мою фотографию подкинули, проткнутую иглой, - сказал Герман, отцепляя Степку от своих джинсов.
- Иглой?! Страсти какие-то средневековые. Гер, ну это глупость. А иглу куда воткнули?
- Примерно где-то… здесь, - Герман показал на нагрудный карман своей рубашки.
- В сердце? Дюма читал? «Королеву Марго»?
- Читал, но уже ничего не помню. А что там?
- А то, что когда кто-то кого-то хотел приворожить, то делали фигурку из воска и протыкали иглой в сердце.
- А, то есть ты хочешь сказать, что это не убить хотят, а приворожить?
Андрей пожал плечами.
- Я так подумал. Если это сделала женщина – тебя хотят приворожить. Если мужчина… ну ты парень, конечно, интересный… - Андрей захихикал. – Но что-то мало шансов, что бы кто-то из мужиков захотел бы тебя приворожить.
- То есть, если это сделал мужчина, то меня хотят убить. Так?
- Так. Но это наши домыслы.
Андрей помолчал немного, а потом добавил:
- Что-то мне тебя даже жалко стало.
- Почему?
- Ну как – почему? Вот ты сейчас стоишь передо мной, живой, разговариваешь…
И вдруг тебя кто-то убить хочет. Это же страшно.
Герман вздохнул, опять отцепил Степку от джинсов и дал ему легкого шлепка.
- Страшно, согласен. И главное – что там – не понятно. Хорошо, если что-то хорошее. А если пустота? Представляешь себе – пус-то-та. Ничего. Опаньки…                                                 Герман посмотрел на свои ноги - Степка несколько раз опутал их поводком. Андрей стал разматывать поводок, отцепил собаку, и вдруг Степка ловко вывернулся из ошейника и с заливистым брехом рванул куда-то напропалую через дорогу.
- Степка!!! – закричал Андрей. – Ко мне! Степка!
Но было поздно. Собачонка исчезла под синей девяткой, которая, не снизив скорости, промчалась дальше. Герман машинально обнял Андрея и отвернул от дороги.
- Не смотри.
Он отвел его к джипу и посадил в салон. Андрей был в шоке. Герман нашел коньяк и протянул ему. Андрей взял бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. Герман отыскал в машине какое-то покрывало, завернул в него искалеченное тельце Степки и положил в багажник. Андрей хотел было выйти из салона, посмотреть, но Герман удержал его:
- Не надо, не смотри. Как ты?
Андрей не ответил, махнул рукой и заплакал. Герман стоял рядом и вздыхал. Он не умел утешать людей. В таких ситуациях он чувствовал себя беспомощным и растерянным. Байков потоптался немного на месте, а потом сел в машину. Когда Андрей немного успокоился, он сказал:
- Поедем, надо его похоронить.
Он проехал в какой-то парк, извлек из багажника складную лопату и стал копать могилу у корней большого клена. Андрей сидел в салоне. Когда Герман понес сверток к готовой яме, он пошел за ним. Герман положил собачонку на дно, Андрей опустился на колени и откинул край ткани. Он гладил рыжую морду, заглядывал в потускневшие глаза и его слезы падали на запылившуюся, испачканную кровью шкурку. Герман стоял и ждал. Наконец, Андрей накрыл Степку покрывалом, отошел на шаг в сторону и закурил.
- Можно? – спросил Герман. Он кивнул. Герман старательно соорудил аккуратный холмик и ушел к джипу, чтобы дать возможность Андрею окончательно попрощаться с собакой. Он видел, как тот достал из кармана теперь уже не нужный поводок и повесил его на сучок над могилой. Когда Андрей сел в машину, Герман сказал:
- Завтра на работу можешь не выходить.
- Да нет, я лучше выйду. Отвлекусь.
- Ну смотри сам. Хочешь, сегодня у меня переночуешь?
- А жена твоя как? Возражать не будет?
- Жена? Ты спроси меня, когда я её последний раз видел. Ну что, поедешь?
- Поехали.

             Герман впустил Андрея в квартиру. Он осмотрелся по сторонам.
- Ничего себе, апартаменты.
- Шесть комнат, кухня, два санузла, джакузи, душ.
- У тебя и камин в квартире? Ничего себе! – удивился Андрей. - А на такой кухне в футбол гонять можно.
- Человек должен чувствовать себя свободным.
- Это если возможность есть. А я вон, в хрущевке с братом ютился и ничего. Сейчас с Наташкой живу, у неё трехкомнатная. А если что – назад в хрущевку.
Герман вздохнул.
- Ты знаешь, Андрей, у меня есть гораздо больше, чем необходимо человеку для нормального существования. Я это прекрасно понимаю. Мне как-то не очень приятно об этом говорить. Но вот так получилось, так моя жизнь сложилась, что смог я в нишу попасть. Когда ты будешь зарабатывать столько же, ты по-другому будешь на это смотреть.
- Не обижайся. Это я так, с горя. Но если честно – я первый раз в такой квартире.
- Ладно. Пойдем, выпьем, что ли, за Степку твоего.
Они сели за барную стойку. Герман налил в фужеры коньяк, достал из холодильника какие-то салаты, нарезал грудинку, поставил вазу с фруктами.
- Ну, давай, пусть земля ему пухом будет. Хороший был песик.
Они выпили. Герман заметил, что Андрей опять плачет. Он сделал бутерброд с грудинкой и протянул Андрею.
- На, поешь. Давай, давай… Мне Степку твоего тоже очень жалко. Ты, наверное, очень любил его.
- Я всегда собаку хотел. Родители не разрешали. И как смог, сразу завел. Сам его выбирал. Он мне сразу понравился. Самый деловой был из помета.
- Понятно. Первая собака как первая любовь – не забывается. Слушай, а давай я тебе щенка подарю? Любой породы, какой захочешь.
- Нет-нет, - отмахнулся Андрей. – Я никого больше не буду заводить. Их очень тяжело хоронить. Я не думал, что это так тяжело.
- Да, я смотрю, ты совсем расклеился. Ты вообще, наверное, легкий на слезы.
Андрей кивнул.
- Ну ты эмоциональный такой. У тебя все через сердце. Может, это и хорошо. А я вот совсем плакать не могу. Не знаю, почему. Иногда хочется, а не могу. Комплекс, наверное. Мужики же не плачут. Я же сильный. «Железный Герман», - он подлил ему коньяка. – Давай, за тебя. Чтобы так сильно не переживал.
- Спасибо. Вообще спасибо, что помог. Хорошо, что ты рядом был.
- Да вот, петрушка такая… - Герман вздохнул. – Расскажи мне про свою подругу, - вдруг перевел он тему.
- А что про неё рассказывать? – пожал плечами Андрей. – Девчонка как девчонка.
- Давно вы встречаетесь?
- Да мы уже не встречаемся, мы живем вместе почти год.
- Ты её любишь?
Андрей метнул на Германа быстрый внимательный взгляд.
- Если не хочешь, не отвечай, - сказал Байков, протягивая Андрею золотой портсигар.
- Я не хочу, но я отвечу. Нет, я её не люблю.
- А зачем ты тогда живешь с ней?
- А какая разница? Я жениться на ней не собираюсь. А так-то… Разницы никакой.
- А она знает об этом?
- Знает. А что?
Герман пожал плечом.
- Да так… Неправильно это как-то.
- Гер, а ты вот мне говоришь - а сам? Насколько мне известно, ты вообще по какой-то сумашедшей любви женился. И что в итоге? У тебя каждый месяц новая женщина, а где твоя жена – ты вообще не знаешь.
Герман стряхнул пепел с сигареты и тяжело вздохнул.
- Я не по любви женился. По страсти. Понял это только пару месяцев назад. И как-то легче стало. Сначала думал – любовь, все, света белого не вижу... Страдал. А теперь знаю, что попросту поймали меня на правильный крючок. Сыграли на моей слабости.
- Ну, на эту слабость любого мужика поймать можно.
- Согласись – не так. И что интересно – как только я всерьез задумываюсь о разводе, она тут же объявляется, как будто чувствует. Ля-ля-фа-фа, любовь-морковь и все такое. Просто обидно. Попался, как лох, - Герман смахнул что-то невидимое с колен. – Я, дурак, думал, что спасаю её. Выдерну из этой обстановки… А она и не хотела оттуда уходить. Это её стихия. Ей это все, – он обвел рукой помещение, – не нужно. Комфорт, семья… Единственное, чего она хочет – видеть желание в глазах мужиков, которые пялятся на неё. И деньги.
- Ты на гитаре играешь? – неожиданно спросил он. Андрей усмехнулся.
- Слушай, ты хоть бы поворотники включал бы, что ли, прежде чем тему сменить. Играю.
Герман спрятав улыбку, принес откуда-то шестиструнную гитару. Он опять занял место на стуле, бережно расправил красивый шелковый бант на грифе. Заметив, что Андрей смотрит на него с улыбкой, пояснил:
- Ты знаешь, я такой дурак сентиментальный… Хотя внешне я этого не показываю. У меня все под контролем. Люблю красивые дорогие вещи. Вот этот бант – это мой шейный платок. Я покупал его в Италии в очень дорогом бутике. Отдал за него что-то долларов шестьсот или восемьсот… Не помню. Ручная набивка. Он мне очень нравится. Только он уже не особо новый, да и из моды вышел. Выбросить – не поднимается рука. Потому что он мне дорог. Любимая вещь. Я думаю, что ты поймешь. Бывает, что прикипаешь вот так к чему-нибудь… И вещь-то уже из строя вышла, а выбросить не можешь. Повязал вот на гитару. Мне кажется, что он ей подходит. И у инструмента сразу появилась индивидуальность.
- А что за гитара? – спросил Андрей. – Я таких не видел.
- Это очень дорогой инструмент. Я, наверное, опять скажу то, чего говорить не следует… Стоит он восемь тысяч баксов. Делал в Штатах на заказ. Но ты знаешь, она того стоит. Звук – изумительный. Дерево, лак - бархат, - он подключил гитару к каким-то шнурам, уходящим в один из кухонных шкафов. – Послушай, как звучит.
Он начал наигрывать какую-то мелодию. Очень грустную, печальную, плачущую, щемящую душу. Андрею показалось, что он слышит чьи-то прощальные слова. Он опять вспомнил Степку, и слезы снова побежали по его щекам. Герман играл минут пять. Взглянув на Андрея, он вздохнул.
- Я понимаю, - сказал он, – не очень весело. Почему-то у меня не получаются веселые мелодии.
- А кто автор?
- Автор я.
- Да ты что?! – изумился Андрей. – Ничего себе… Твоим талантам несть числа. Я поражен.
Герман был доволен комплиментами.
- А еще что-нибудь свое сыграешь? – спросил Андрей, стирая слезы. Герман ничего не ответил, начал играть опять. Андрей слушал музыку, замерев и забыв обо всем. Эта мелодия отличалась от первой. Она была какой-то нежной, неземной, похожей на пение то ли птиц, то ли ангелов, льющееся из-под небес. И вместе с тем она была тоже невеселой, тоже с каким-то печальным оттенком.
– Слушай, Гер, - спросил Андрей, - а тебе, наверное, очень плохо. Ты только вида не подаешь или сам не понимаешь, насколько тебе плохо. Я так понял, что у тебя и друзей-то особо нет.
Герман вздохнул.
- Ты знаешь, я тяжелей всего переживаю предательство. Да, я тебе первому говорю об этом – эта история с женитьбой меня сломала. Я никому не говорил этого, даже себе. Боялся признаться в своем поражении. А теперь вот признаюсь. Да, я прячу это все, чтобы не лезли, не приставали… Потому что мне больно. Мне очень больно, Андрей. И друзей у меня нет. Потому что в моем положении с кем попало дружбу водить не будешь – продадут. А тех, кто не продаст – поди, поищи. К тебе это не относится. Я знаю, что ты не продашь.
- То есть ты считаешь меня своим другом?
Герман кивнул:
- Если ты не против.
- Я не против.
- Спасибо, - сказал Герман и начал опять играть. Андрей узнал казацкий «Терек».
- Моя любимая, - пояснил Герман. Андрей слушал его, как завороженный – голос у Байкова был очень красивый, сильный, и в то же время мягкий. Когда он допел песню, Андрей некоторое время молчал, а потом сказал:
- Я не знал, что у тебя такой голос. Тебе же можно диски записывать.
- Запишу как-нибудь.
- Отлично. Только там кудри не черные, а русые.
- Я знаю. Я специально заменил слово.
- О себе, что ли, поешь?
Герман пожал плечами.
- Может, и о себе. Ну, давай еще по коньячку…
- А ты только коньяки пьешь?
- Ну… водку я не очень люблю. Вина не люблю вообще. Шампанское люблю, но сейчас оно не в кассу. Что остается? Коньяк. Но только хороший. Вот эта бутылочка, например, стоит триста долларов. Настоящий французский коньяк из настоящей дубовой бочки. Эсклюзив.
Герман посмотрел на Андрея.
- Слушай, я тебя, наверное, смущаю своим состоянием… Ну вот такой я. Миллионер с причудами.
Андрей фыркнул. Кажется, он уже был достаточно пьян и стал подзабывать о своей утрате. Герман подлил ему еще коньяка.
- Ну, давай, за нас, хороших!

              Они утихомирились где-то за полночь. Андрей заснул прямо за стойкой. Герман чуть ли не волоком оттащил его в гостиную, раздел и уложил спать. Потом пошел обратно на кухню, допил остатки второй бутылки и, пошатываясь, побрел в свою комнату. По пути он сбил напольную китайскую вазу, но сумел её поймать.
- Мастерство не пропьешь! – сказал он в ночную тишину, ставя раритет на место.

               Разметав опавшую листву, перед церковным крыльцом остановился мотоцикл. Водитель взбежал по ступеням в храм. Отец Николай обернулся на быстрые шаги.
- Герман, добрый вечер! Вы опять исчезли.
- Очень много дел.
- Как – есть подвижки в религиозной жизни?
Герман усмехнулся.
- Прочитал я вашу книгу… Я просил у вас литературу о вере, а вы мне дали какое-то пособие по диетологии. Что, Православие заключается в том, чтобы периодически отказываться от мяса и супружеских отношений?
- Это одна из составляющих веры.
- Для меня не составит труда отказаться от мяса вообще. Святее я от этого не стану. Мне нужно другое. Я хочу понять – в чем суть веры?
- На этот вопрос сложно ответить однозначно.
- Да ответьте мне хоть как-нибудь.
- Если кратко – возлюби Господа Бога своего и возлюби ближнего своего, как самого себя.
- И все?
- Все. А посты, молитва, посещение храма – вспомогательные средства на пути к этому. То есть, чтобы вам было понятней – вы едете по дороге. Вы знаете, что примерно она ведет в нужном вам направлении. А на дороге стоят указатели, знаки, есть разметка, которая вам говорит: «Туда ехать не надо, надо вот сюда. Здесь надо сбавить скорость, а вон там пропустить встречный транспорт».
Герман задумался.
- Я не понимаю, как отказ от какого-то вида продукта может повлиять на мою любовь к ближнему.
- В нашей вере нет готовых ответов на все вопросы. Так же, как и в жизни вы на многие вопросы никогда не получите ответов. Например, почему вы родились мужчиной. Вы можете ответить на этот вопрос?
- Нет.
- И вы, принимая таблетку, не задумываетесь над тем, как именно она действует, что происходит в вашем организме, почему, например, голова перестает болеть. Вам все равно, вас это не интересует. Вам важен результат, а не химический процесс. Вам врач дает таблетку и говорит: «Она вам поможет избавиться от головной боли». Вот и здесь так же.
- То есть все верующие соблюдают посты?
- По мере сил. Тем, кто болен, дается послабление. У каждого человека своя мера. Для кого-то пост – это сухарики с водой, а для кого-то – хотя бы водку не пить.
Герман молчал. Его боевой настрой несколько поутих.
- Скажите, пожалуйста, что дает человеку крещение? Для чего люди крестятся?
- Чтобы после земной кончины находиться душой в Царствии Небесном. Крещение – это рождение человека душой. Вы когда-то родились телом, а через крещение вы рождаетесь душой для вечной жизни.
- Что же, у меня сейчас души нет, что ли?
Отец Николай улыбнулся.
- Душа у вас есть. Вы же читали Евангелие? Если помните, то Господь сказал, что тот, кто не родится от воды и духа, не может войти в Царствие Небесное.
- То есть, грубо говоря, если я не крещеный, то я в Рай не попаду?
- Примерно так.
- А куда?
Отец Николай пожал плечами.
- Я думаю, что в ад.
- Я в ад не верю.
- Корней Чуковский как-то рассказывал такую историю: его пригласили в детский сад выступить перед детьми. И вот он выступает, читает им что-то про акулу, и вдруг один мальчик дергает его за рукав и говорит: «Дядя! А врешь ты все! Акулов не бывает!» Он спрашивает: «Почему ты так думаешь?» - «А я их не видел».
Герман нахмурился:
- Я понял. Неужели Бог настолько зол, что обрекает души на вечные мучения?
- Дело не в Боге, а в состоянии душ. Вот, например, микробы не могут находиться в ультрафиолетовом свете. Они гибнут. Так и души грешников не могут находиться в Раю. А Господь хочет, чтобы каждый человек спасся. И дает нам такой шанс спасения – через крещение и через следование заповедям.
- А как же те, кто о крещении не слышал? Дикари какие-нибудь с Амазонии?
- А такие будут судиться по совести.
- То есть шанс у меня все-таки есть?
- Мизерный. Потому что дикари о крещении не слышали, а вы слышали.
Герман вздохнул.
- Примитивно как-то все.
- Это мы на пальцах с вами сейчас объясняемся. Мы же не богословы, чтобы рассуждать о высоких материях так, как это должно быть. А еще в крещении омываются все грехи, которые человек совершил до крещения.
- Омываются грехи? – с интересом спросил Герман. – Но ведь некоторые грехи имеют последствия. Например, если кто-то убил человека, потом он окрестится – ведь убитый не вернется?
- Не вернется. Но убийца все равно получит шанс на спасение. В этом милость Божия. Чтобы мы не сотворили, у нас есть шанс спастись. Для чего нам дано крещение и покаяние.
Герман немного помолчал.
- Не знаю, все равно как-то все размыто. Я не привык к такому. Я бизнесмен. Понимаете? Мне нужно видеть цифры, экономическую выгоду, прибыль, оправданность вложений.
- Вера потому и называется верой, что мы должны просто верить, без доказательств. Я вас прекрасно понимаю. Сам когда-то рассуждал так же.
- Вы? Вы рассуждали так же?
- А почему вас это удивляет? Вы думаете, что священники от пеленок уже с крестами на шее? Среди нас много таких, кто прошел через атеизм. Я, например, был комсомольцем, проводил всякие нехорошие мероприятия под Пасху. Потом мне как-то поручили подготовить разгромный доклад на тему евангельских чудес. Я нашел Евангелие у своей прабабушки и начал его читать. А потом уже не смог остановиться. Дочитал до конца, утром пришел в комитет комсомола, отказался от проведения лекции, снял комсомольский значок, положил на стол комсомольский билет и поехал подавать документы в семинарию. Пусть моя история послужит для вас примером того, как может измениться человек. У каждого из нас свой путь. Я вижу, что вы пока не готовы принять учение Христа. Хотя задатки у вас очень хорошие. Я не ошибусь, если скажу, что вы ищете справедливости. Вы сами следуете законам справедливости и ждете этого же от других. И еще вы – человек чести, человек слова. Для христианина очень важное качество.
- Вы, наверное, всем так говорите, - с улыбкой сказал Герман, потихоньку направляясь к выходу.
- Вы полагаете, что я вас хочу любыми путями затащить в церковь?
- Ну, если честно, то такая мысль у меня есть.
- Вы ошибаетесь. Господь никого не тянет к себе за уши. И Сам Он не ломится в двери, а говорит, что стоит у дверей и стучит. Он ждет, когда Его согласятся впустить в двери своего сердца.
Они вышли на улицу. Герман подошел к мотоциклу, взял шлем и вдруг замер, взглянув на небо.
- Смотрите, - сказал он, показывая наверх.
Удивительная по красоте и умиротворению картина была нарисована невидимой рукой на небосводе. Между подножиями двух больших холмов покоилось озеро. Были видны и прибрежные заросли, и отражение в воде, и облака над озером. Картина была живой. Созданная игрой света и тени, лучами закатного солнца и причудливой формой облаков, она двигалась, видоизменялась, преображалась, но не теряла своих очертаний. Видение продолжалось минут десять, пока, наконец, большое синее облако не скрыло его от глаз Германа и отца Николая. Еще минуты две они хранили молчание, переживая увиденное.
- Что это было? – спросил Герман.
- Мне кажется, что вы знаете ответ на этот вопрос.
Герман покачал головой.
- Я хочу в это верить, - сказал он, садясь на мотоцикл.

             Прошло чуть более двух недель. Герман все еще находился под впечатлением от увиденного. Нерукотворная картина не выходила у него из головы и настолько пленила его, что он даже попытался запечатлеть её на бумаге. Получилось похоже, но в то же время в ней не было чего-то главного, а именно – жизни. Она была не живая, просто красивым пейзажем в оранжево-красных тонах. Герман перевел две папки бумаги для акварели, но устраивающего его результата так и не добился. Но, несмотря на это, у него в душе было спокойно. И вокруг него тоже все было спокойно. Герман почувствовал, что ему открылось что-то очень важное, могущее повлиять на его жизнь. Ему показалось, что он, наконец-то, нащупал верный путь, как будто на его дороге появился очень важный указатель. Ему было очень хорошо в этом новом состоянии, и как-то даже посетила его странная мысль – а не уйти ли из бизнеса? Уехать куда-нибудь подальше, и провести остаток дней в уединении где-нибудь в лесу или в горах. Все эти новые мысли и переживания так захватили его, что он даже забыл о сигаретах, что было совсем уж из ряда вон. Он надолго оставался в офисе после окончания рабочего дня, стоял перед окном и смотрел на небо, надеясь однажды опять увидеть нечто похожее. Но чудесный пейзаж не повторялся. А потом жизнь выхватила его из витания в облаках и вернула на землю. Как-то, проходя по коридору опустевшего офиса, Герман услышал странные звуки, несущиеся из-за дверей архива. Он остановился и прислушался. Звуки издавали люди, мужчина и женщина. «Совсем уже оборзели», - подумал Байков, но тут раздался умоляющий девичий голосок:
- Помогите!.. Пожалуйста, кто-нибудь…
Последовавшая за этим возня не оставляла сомнений: совершается злодеяние. Герман развернулся, пинком распахнул дверь, так, что от удара она слетела с одной петли, и ворвался в помещение. Он рывком за шкирку поднял с пола мужчину и швырнул его на стеллажи, а потом развернул его лицом к себе и прижал к стене. Это был начальник отдела новых технологий Игорь Савельев. Герман схватил его за горло. Тот, видя перед собой перекошенное лицо Байкова, даже не стал сопротивляться, а поднял обе руки вверх. Герман через мгновение ослабил хватку.
- А что такого-то? Вам можно, а мне нельзя? - задыхаясь, дрожащим голосом спросил Савельев, заправляя рубашку в брюки.
- Ты что, не понял? – прошипел Герман, наступая на него, – Девушка не хочет! – и он ударил кулаком в стену на пару сантиметров выше головы Савельева, пробив гипсокартонную перегородку.
- Ты полегче, Герман Николаевич… А то аж прям страшно… Убьешь еще ненароком… - Савельев выскочил в коридор и убежал. Герман по телефону приказал охранникам заблокировать все выходы и разыскать Савельева. Потом он повернулся к девушке, забившейся в угол. Она плакала, закрывая руками черноволосую головку. Герман подошел к ней, присел на корточки, заглянул в лицо.
- Милена?! – он сел на колени, достал носовой платок и стал вытирать ей слезы. Она испуганно жалась в угол. Колготки были разорваны, блузка распахнута. Герман снял пиджак и прикрыл девушку. Он на руках принес её в свой кабинет, посадил на диван, подал воды. Когда она немного успокоилась, Герман вышел из кабинета, чтобы она могла привести себя в порядок. Через десять минут он осторожно постучал в дверь.
- Можно, - отозвалась Милена. Герман вошел. Грушевская все еще всхлипывала и боялась взглянуть на него.
- Иди сюда, - позвал её Герман, открывая дверь, замаскированную под створку шкафа. Там от посторонних глаз была скрыта раковина. Пошатываясь, Милена подошла к раковине, умылась. Байков подал ей полотенце.
- Спасибо, - тихо сказала она. Герман опять отвел её на диван, сам сел в кресло напротив.
- Как ты? – спросил он.
- Это ужасно, – ответила она и наконец-то взглянула на него большими зелеными глазами.
- Как все произошло?
- Я не знаю… Я пошла в архив, мне надо было посмотреть данные по прошлому периоду… Обернулась – он стоит. Полез целоваться, я его оттолкнула, а он… - Грушевская стала опять вытирать слезы.
- Я его уволю, - сказал Герман. – Заставлю его выплатить тебе компенсацию и уволю ко всем рогатым. Во сколько ты оцениваешь ущерб?
Милена изумленно смотрела на него.
- Я не знаю…
- Придумай. Сколько тебе нужно, чтобы ты забыла обо всем и могла спокойно жить?
- Я не знаю, - у девушки из глаз брызнули слезы. Герман вздохнул.
- Вот что. Пиши заявление на отпуск. Оплачиваемый. Тебе надо прийти в себя. Значит, он купит тебе путевку в Египет на 12 дней и даст еще сверх того денег. Если будет мало – заплатит еще.
Герман взял со стола лист бумаги и только сейчас заметил кровь на своей руке.
- Вы поранились, - сказала Милена.
- Да, видно, о гипсокартон, - Байков достал аптечку.
- Давайте, я вам помогу, - предложила девушка. Она как будто забыла о собственных переживаниях и даже осмелела. Она стала осторожно ватным тампоном, смоченным перекисью, обрабатывать ссадины на руке Германа, а потом аккуратно обошла края ран йодом и забинтовала ему руку. Завязав кокетливый бантик на повязке, она любовно разгладила его, и на мгновение замерла, поглаживая теплой ладошкой руку Германа.
- Вам больно? – с жалостью спросила она.
- Совсем чуть-чуть, - ответил он, внимательно глядя ей в лицо.  Милена посмотрела в глаза Герману, смутилась, опустила взгляд и нерешительно убрала свою ладонь.
- Спасибо, - сказал Герман, чтобы нарушить неловкую паузу.
- Это вам спасибо, - тихо ответила Милена. – Вы меня спасли.
«Да, - подумал Герман. – По закону жанра прекрасный принц должен поцеловать принцессу… И жениться на ней. И жили они долго и счастливо… Проклятое сердце, не бейся!» Он встал, чувствуя, как стучит в висках кровь, подал все-таки Милене лист бумаги и шариковую ручку.
- Пиши заявление с завтрашнего дня. Этого придурка я уволю. Постарайся забыть обо всем, - сказал он и отошел к окну, чтобы Милена не заметила его волнения. – Путевку тебе привезут домой.
На сотовый Герману позвонил старший охранник. Нашли Савельева, запершегося в своей машине в гараже.
- Написала, - сказала Милена. Герман подошел, прочитал заявление, подписал его и вызвал такси. Отправив Грушевскую домой, Герман спустился в гараж и подошел к серой «Мицубиси». Савельев, бледный, с круглыми от страха глазами, не мигая, смотрел на него. Герман медленно по кругу обходил машину, не спеша засучивая рукава рубашки, и, слегка прищурившись, смотрел на Игоря. Остановившись, наконец, около передней двери, он приказал:
- Выходи.
Савельев не ответил. Герман осмотрелся, снял с пожарного стенда багор и, взяв его поудобней, вернулся к машине.
- Сидеть бесконечно ты там не сможешь. До ветру захочешь – выползешь. Но тогда тебя здесь встретит милиция. А что за статья тебе светит – ты сам знаешь. Как знаешь и то, что с такими ходоками делают на зоне. Поэтому я в последний раз предлагаю тебе – выходи сейчас.
Савельев осторожно приоткрыл дверь и спустил одну ногу на асфальт.
- А если вы меня побьете, я сниму побои и напишу заявление! – визгливо крикнул он. Герман одарил Игоря взглядом готовящейся к прыжку пантеры.
- Ах, ты еще и писать умеешь… Буковки знаешь… - с этими словами он отбросил багор в сторону, сделал стремительный рывок, распахнул дверь автомобиля и вытащил Савельева наружу. Тот кинулся было бежать, но Герман подставил подножку, и он грохнулся на асфальт.
- Ой, - сказал Герман, - наша деточка упала… Носик не ушиб?
- Не надо, Герман Николаевич! – Савельев, поняв, что Байков настроен очень серьезно, поднял руки. – Я… я понял! Я виноват! Я совершил ошибку! Я думал, что вы… Что она… Что вы с ней уже все… Ну и подумал, что можно…
- Что я с ней? – переспросил Герман. – Это с чего же такие выводы?
- Так все же говорят, что вы её к себе в кабинет вызывали, а потом премии ей начислить приказывали…
Герман присел перед ним на корточки.
- Ну и дурак же ты, - сказал он с усмешкой, глядя ему в глаза. - Ты что, баба, чтобы сплетни собирать? Значит так, - Герман поднялся. – Сейчас мы с тобой пройдем в мой кабинет, и ты при мне закажешь путевку в Египет в тот отель, который я тебе скажу. Еще ты оставишь тысячу долларов за моральный ущерб. И еще ты напишешь заявление по собственному. Ты меня понял?
- Да, я понял. Герман Николаевич, а можно мне остаться? Я больше не буду.
Герман усмехнулся.
- Милость оскорбителю – несправедливость к обиженным. Вставай, - он за шкирку поднял его и толкнул вперед.

             Через два часа на столе у Германа лежали деньги и путевка. Савельеву хватило пятнадцати минут собрать вещи и навсегда покинуть офис корпорации. Утомленный Герман ехал на машине и отчаянно цеплялся за последние проблески умиротворенного состояния. Скоро он понял, что не может даже восстановить в памяти небесную картину. С досады он стукнул ладонью по рулю, от этого заныли ссадины под бинтами. Через час он остановился на окраине небольшой деревни, около длинных деревянных зданий. Это были конюшни. Герман вошел в ту, что стояла поодаль. На звук его шагов в стойлах зашевелились кони. Благородные головы поворачивались в его сторону и шумно вдыхали воздух.
- Привет, привет, - сказал Герман им всем и прошел к одному из денников, на двери которого висела табличка: «Талисман». Высунув голову в окно, крупный темный жеребец внимательно смотрел на него. Герман погладил морду коня, почесал бархатные ноздри.
- Здравствуй, дорогой. Заждался? Ну не мог приехать, прости уж. На вот тебе, - он протянул коню ржаные сухарики. Талисман губами нашел угощение на ладони хозяина, забрал в рот и схрустел, кивая горбоносой головой. Дверь в конюшню открылась, и невысокий сухощавый мужчина крикнул:
- Кто тут?
- Здорово, Петро, это я.
- А, Герман… Здорово. Куда запропастился-то? Месяца два тебя, считай, не было. Он так на двери все и смотрит. Ждет.
- Да вот, по работе много всего… Сам уж соскучился. Как он?
- Отлично. Не болел, не хромал. Хоть сейчас на заезд. Ну что, заседлать?
- Да я сам.
- Ну, смотри. Амуниция твоя на месте, никто не трогал. Эх, классный коняка! Надумаешь продавать – мне скажи. Любые деньги дам, какие скажешь.
- Друзей не продают, ты же знаешь.
- Знаю, знаю. Только мало ли как жизнь повернется. Хорошо, Николаич? Скажи, если надумаешь.
Петр ушел. Герман открыл денник, Талисман сразу повернулся к нему. Герман обнял его, прижался лицом к горячей морде.
- Талик, Талька, - ласково приговаривал он, расчесывая пальцами жесткую гриву. От коня пахло кисловатым потом, опилками, ячменем.
- Как у тебя с личной жизнью? – спросил Герман. – Никак? И у меня никак. Представляешь, чуть не влюбился сегодня. Такая девчушка хорошая… И ласковая. А мы же, мужики, сам знаешь, ласку любим… Чтоб за ушком почесали… - Герман развернул пакетик и стал скармливать коню оставшиеся сухари. Талисман хрустел угощением и внимательно слушал Германа, глядя ему в глаза. Байков отдал последние крошки и сунул пакет в карман:
- Все, закончились.
Конь не поверил и пошарил усатой мордой по карманам. Герман улыбался, гладил его по лбу, трепал челку. Потом он оседлал Талисмана, вывел на манеж и легко вскочил в седло. Через час он завел подуставшего коня обратно в стойло, снял упряжь, еще минут двадцать гладил его и рассказывал ему о своей жизни, а потом попрощался и уехал.

             Следующие несколько недель Герман провел в тоске по покинувшему его чувству умиротворения. Пейзаж окончательно испарился из его памяти, и Герману даже начало казаться, что он его на самом деле и не видел, а то ли придумал себе, то ли он ему померещился в каком-то давнем сне. И правильная дорожка, которая, как показалось ему, была найдена, вновь закрылась от него. Герман сидел в кресле, крутил в руках шариковую ручку и думал о превратностях судьбы. От грустных раздумий его отвлекла осторожно приоткрывшаяся дверь. Андрей заглянул в кабинет.
- Проходи, Андрюх, - пригласил Герман.
- Ты что такой сумрачный? Случилось что-нибудь?
- Да, - махнул рукой Герман. – Скажи, у тебя было так – вот ты как будто понял что-то важное, даже увидел это, такое красивое, неземное, тонкое... А потом раз – что-то происходит и у тебя из головы все исчезает, и ты не помнишь ничего.
Андрей подумал немного.
- Да, наверное, было. Мне, если честно, не особенно до неземного. Мне бы с земным разобраться.
- Что такое?
- Да с девушкой своей расстался.
- Почему?
Андрей сел на стул, подумал, чему-то усмехнулся.
- Да и не знаю даже, как сказать. Как-то расклеилось все. А потом я тут узнал, что она еще с кем-то… И я сказал – не надо мне такого. Раз я тебя не устраиваю, раз тебе еще кто-то понадобился – не надо.
Герман понимающе кивнул головой.
- И где ты сейчас?
- Вернулся на свою квартиру.
- А, может, тебе квартиру купить?
- Не потяну. Плохую не хочу, а на хорошую денег нет.
- Давай взаймы дам.
- Нет-нет-нет! Жить есть где, и ладно. Лучше я машину поменяю. А квартира… За ней следить надо, убираться. Я этим заниматься не буду. Нет, сейчас не буду заморачиваться.
- Тоже правильно. А какую машину хочешь взять?
- «Примеру».
- Не бери. Их скоро снимут с производства.
- Откуда ты все знаешь?
- Положение обязывает, - Герман улыбнулся, показав чуть ли не все свои зубы.
- Ну а что мне взять?
- Присмотрись к «Ауди». Надумаешь – скажешь мне. У меня знакомый – директор салона. Скидочку сделает процентов десять.
- Спасибо, буду иметь ввиду.
- Ну и отлично, - Герман встал, потянулся.
– Пойду-ка я в душ, - сказал он.

              Минут двадцать Герман просто стоял под душем, наслаждаясь барабанящими по плечам каплями воды. Вдруг он услышал, как дверь раздевалки открылась. «Кто еще?» - с неудовольствием подумал он. Блаженное состояние расслабленности пропало. Он стоял и слушал, как приближаются осторожные шаги. Мгновение – из-за простенка вышла… Вика.
- О, нет… - в полголоса сказал Герман, приоткрыл дверцу, снял с крючка полотенце и закрутил его вокруг бедер. Вика, пожирая его глазами, подошла к кабинке.
- Это мужской душ, - сказал Герман.
- А я знаю, - сказала Вика, дерзко глядя на него.
- Не будь ты пошлой, - сказал Герман. – У тебя что, женской гордости совсем нет? Я же все уже сказал. Чего тебе еще надо?
- Тебя.
- Знаешь что, я тебе не мальчик по вызову, - грубо ответил Герман. – А теперь, с вашего позволения, Виктория Ильинична, я все-таки приму душ.
Он хотел закрыть кабинку, но Вика поставила ногу в проем. Герман глубоко задышал, стараясь справиться с гневом.
- Я вызову охрану, - сказал он. Но Вика быстро вытащила из кармана его брюк сотовый и покрутила им перед его лицом:
- Попробуй.
Герман выхватил у неё телефон.
- Убирайся от сюда.
Он захлопнул дверцу кабинки, и, словно дразня Вику, сбросил с себя полотенце и снова встал под душ. Она еще немного постояла около кабинки и, стараясь сохранить невозмутимый вид, ушла. Через полчаса Герман вернулся в кабинет. После теплого душа хотелось спать. Он глянул на часы. Половина шестого. Большинство сотрудников уже разбежались по домам. Он открыл бар, сделал пару глотков коньяка прямо из бутылки и лег на диван. Никто не должен был его потревожить. И он заснул.
Через полчаса дверь в кабинет открылась, и порог переступила Милена Грушевская.
- Герман Николаевич… - начала она, но замолчала, увидев, что Герман спит. Он лежал на диване, согнув одну ногу в колене. Левая рука немного свешивалась с дивана, а правая была закинута за голову. Его лицо было спокойно. Лицо человека, уверенного в себе. Милена положила бумаги на стол, крадучись подошла к дивану, присела на пуфик и стала смотреть на Германа. В её взгляде было столько нежности, что у любого, кто увидел бы её сейчас, не возникло бы никаких сомнений в её чувствах. Милена протянула руку и тоненькими подрагивающими от волнения пальчиками провела по жестким глянцевым волосам Германа, осторожно коснулась родинки на скуле, нежно погладила его по руке и расстегнула браслет дорогих швейцарских часов. Герман глубоко вздохнул и открыл глаза. Секунду они смотрели друг на друга.
- Милена? – Герман сел. - Ты что здесь делаешь?
- Я документы принесла, - запинаясь от волнения, сказала Милена. Глаза у неё были испуганные. Герман был слишком близко от неё. Она вскочила, хотела убежать, но он поймал её и повернул к себе. Тяжелые золотые часы с глухим стуком упали на ковер.
- А часы зачем сняла?
- У вас браслет очень тугой… След остался…
Герман глянул на свое запястье. На самом деле, на руке была широкая ребристая красная полоса. Милена всхлипнула.
- Почему ты плачешь?
- Потому что… Весь офис знает, а вам все равно… Вы замечать ничего вокруг себя не хотите…
- Что я не хочу замечать? – спросил Герман.
- Да то! – девушка с отчаянием посмотрела ему в глаза и тут же, не совладав с эмоциями, расплакалась. Герман немного растерялся.
- Я люблю вас! А вы не видите или не хотите видеть! Да все только об этом и говорят!
Милена плакала, закрыв лицо ладонями. Герман медленно разжал руки и отошел на шаг в сторону.
- Вижу я все. Зачем я тебе нужен? – спросил он.
- Затем! Что я люблю вас и хочу быть с вами!
Герман помолчал. Многие женщины хотели быть с ним, но в любви девушка признавалась ему первый раз.
- Тебе лучше найти кого-нибудь другого.
- Мне не нужен другой! Не нужен…
- Я же жизнь тебе испорчу, - он вздохнул. – Я же ненадежный человек.
- Надежный! – с вызовом посмотрела на него Милена. – Вы – самый надежный из всех, кого я встречала! Не наговаривайте на себя! Вы нарочно так говорите!
- Сколько тебе лет?
- В личном деле все написано.
- Милена… ну не пойду же я сейчас твое личное дело смотреть. Просто ответь мне.
- Двадцать два.
Герман помолчал, поднял с пола часы и снова застегнул их на руке.
- Милен, найди себе другого, - повторил он. – Ты же не замужем?
- Нет. У меня вообще никого еще не было…
- О! – с горечью воскликнул Герман. – Да на кой я тебе сдался? Найди себе стоящего парня, выйди замуж, детей нарожай…
- А я не хочу другого. Я за вас замуж хочу! Я вам хочу детей нарожать! – она наступала на него, сжав маленькие кулачки.
- Я уже женат, - сказал Герман.
- Да знаю я про вашу женитьбу все! На ногах от ушей женились! А о душе не подумали! Она же не любит вас, вы не нужны ей! Вы для неё – мешок с деньгами! Разве вы счастливы с ней? Ну скажите мне – вы счастливы?
Герман молчал. Милена стояла совсем рядом и смотрела ему в лицо. Не дождавшись ответа, она обняла его и прижалась к нему, продолжая всхлипывать.
- Мне вас очень жалко, - тихо сказала она. – Вы такой энергичный, все у вас под контролем, показываете всем, что у вас все отлично. А на самом деле страдаете. Только этого никто не видит. А вы очень чувствительный, и душа у вас тонкая.
Герман немного растерялся. Кажется, девушка читала его, как открытую книгу. Его руки сами обняли Милену. Она вздохнула и прижалась аккуратной чернявой головкой к его груди.
- Как же ты… поняла это? – спросил он.
- Да тут и понимать нечего. У вас глаза такие… У вас глаза несчастного человека.
Она подняла голову и заглянула ему в лицо. Герман отвел взгляд в сторону, потом молча отпустил Милену, налил в стакан воды из графина, подал ей. Она стояла и смотрела на него, держа в подрагивающей руке стакан.
- Милен, давай ты сегодня работать не будешь. Тебе надо успокоиться. Иди домой. Спасибо тебе, конечно, за то, что ты… Что… - он никак не мог подобрать слово. – В общем, за твои чувства ко мне. Но у нас ничего не выйдет. Прости.
- Но почему? – со слезами в голосе спросила девушка.
- Не твой я человек. Я понимаю, чего ты хочешь… Но я не смогу тебе этого дать. Ты же знаешь, какой я.
- Вот именно, что знаю. Я хочу, чтобы вы счастливы были.
- Ты со мной будешь несчастлива. Я же на самом деле жизнь тебе сломаю. Сама страдать будешь потом. Я циничный, жестокий…
– А сейчас я не страдаю? Вы просто не хотите, чтобы я ваши раны трогала, вот и прячетесь за циничность. Вы со всеми романы крутите и ничего, а я что, хуже их всех?
- Ты не хуже, ты лучше. Была б ты такой же…
- А, значит, мне надо стать такой же, как все те, с кем вы развлекаетесь? И тогда вы снизойдете до меня?
- Не снизойду, а поднимусь. Перестань, я прошу тебя. Если тебе меня так жалко – зачем ты меня сейчас терзаешь? Оставь меня, забудь. Я не стою тебя, честное слово. Поверь, я добра тебе желаю.
- Видите, значит, вы на самом деле добрый, иначе давно бы воспользовались ситуацией.
Герман подошел к Милене, положил руку ей на голову.
- Ну и что же мне делать с тобой, а? Не могу я, понимаешь? Развестись я, может, и разведусь, но еще раз жениться не буду. Ты прости меня. Хорошая ты девчонка. Посмотри, сколько ребят вокруг. Да любой счастлив будет с тобой семью завести. А любовь эта пройдет.
- Я не хочу, чтобы она проходила!
- Зайчик ты мой солнечный… Ну прости ты меня. Не могу.
Милена со стуком поставила стакан на стол, так что вода из него выплеснулась на лакированную поверхность, и быстрым шагом вышла из кабинета. Буквально через полминуты к Герману вошел Подгорин.
- А что это с Миленкой? – спросил он, оглядываясь назад. – Ты что – отругал её, что ли?
- Да нет… - с досадой отмахнулся Герман. – Ситуация дурацкая, просто гадом себя чувствую.
- А-а-а… - догадался Виктор и прикрыл дверь. – В любви призналась?
- Да.
- Ну и чего же ты? Девчонка классная. Махнул бы с ней куда-нибудь денька на три на Майорку.
- Ты знаешь, я, конечно, бабник, но я не похититель девичьей чистоты.
- О, так она еще не…Да ты что?! Такая ягодка, и ты… – в глазах Виктора загорелся огонь. Герман повернулся к нему и поднес к его лицу кулак.
- Вякнешь кому-нибудь – голову отвинчу на фиг.
Виктор поднял руки вверх:
- Понял. Могила.
- Я не шучу, - сказал Герман, и Виктор увидел в его взгляде нескрываемую угрозу. Все хорошо знали, что Байков был человек слова. Он отлично умел разруливать острые ситуации, сглаживать какие-то неровные моменты и старался избегать конфликтов. Но если вдруг кому-то все же удавалось вывести его из себя, он становился страшен. Можно было и работу потерять, и по ушам схлопотать, да так, что мало не покажется.
- Я же сказал – могила, - более чем серьезно повторил Подгорин. Герман окинул его нехорошим взглядом и вышел из кабинета.
 
            Приближался Новый год. В офисе творилось сущее сумасшествие. Конец года, конец квартала, планы, контракты и отчеты, как всегда, горели. Герман ходил злой и нервный, много курил, мало спал и едва не валился с ног от усталости. Иногда он засыпал прямо в кабинете за столом. Приказом он перевел Андрея в отдел договоров. И не ошибся. Андрей буквально за неделю утряс почти все проблемы с партнерами. Все ждали праздников. Наконец, документация была приведена в порядок, долги подчищены. Все вздохнули с облегчением. Герман, как только узнал, что все улажено, немедленно отправился в свой кабинет и лег спать. Проснулся он только на следующий день. Едва он открыл глаза, как к нему вошел Андрей.
- Привет! Выспался?
- Да… Сколько времени? – голос у Германа был еще хриплый.
- Двенадцатый час. Слушай, меня, как особу, приближенную к императору, народ командировал узнать насчет корпоратива.
- Корпоратива? А что там? Сегодня какое? Двадцать пятое? Ну что, там же Подгорин занимался, вроде… Дай мне сотовый, а? – Андрей нашел на столе сотовый и протянул его Герману. Тот позвонил Виктору.
- Вить… Да, я. Что у нас с корпоративом? Народ интересуется… Все, спасибо, - Герман бросил сотовый на диван. – Как обычно, тридцатого, сбор к половине одиннадцатого.
- А ты будешь? - спросил Андрей.
- Я? – Герман поморщился. – Не знаю. С некоторых пор я не люблю корпоративы. А ты будешь?
- Нет. Я с подругой еду на турбазу на четыре дня.
- Помирились, что ли?
- Да нет, это другая.
- У-у… Времени даром не теряешь.
- А что?
- Ничего. Эта лучше или хуже?
- Ты знаешь, по-моему, они все одинаковые, - хмыкнул Андрей.
- Жениться будешь?
- Нет.
- Почему?
- Не хочу. Да потом - у неё ребенок от первого брака.
- Ребенок? Большой?
- Да нет. Семь месяцев. Муж ушел от неё, когда узнал, что она беременна.
- Это она сказала?
- Да.
- Ну, ты знаешь, чего… Ты в эти сказки особо не верь. Они все бедные овечки-киски-лапочки. Смотри, а то еще от тебя залетит - и все, никуда не денешься.
- Герман, я вроде не восьмиклассник, чтобы меня таким вещам учить.
- Ну прости, прости. Не слушай ты меня, старого дурака. Значит, тебя не будет. А я посмотрю. Будет настроение – пойду, не будет… Дома нажрусь до коматозного состояния… Чтобы забыть все на фиг.

             На вечеринке Герман все же появился - в самый её разгар. Некоторое время он постоял в дверях, наблюдая за танцующими, смеющимися и жующими подчиненными и раздумывал – а не уйти ли потихоньку домой? Потом кто-то все же заметил его, окликнул, все повернулись в его сторону и восторженно закричали, словно приветствовали поп-звезду. Особенно радовались женщины, потому что его появление означало, что у одной из них есть шанс уйти с этой вечеринки вместе с Германом. Байков в ответ на такое горячее приветствие заулыбался улыбкой вожака львиного прайда, помахал рукой публике и прошел в центр зала. Одет он был просто – в белую шелковую рубашку, черные джинсы и черные остроносые лакированные туфли. Но одежда так подчеркивала стройность его спортивной фигуры, две верхние пуговицы рубашки были так грамотно расстегнуты, давая возможность видеть плетеное из разноцветных бусин и шерстяных нитей ожерелье, лежащее на его груди, а его движения были так кошачье-грациозны, что он мгновенно затмил все без исключения мужчин, находившихся в зале, одетых модно и пестро, сверкающих золотыми перстнями и цепями.

             Влившись в толпу танцующих, Герман через минуту уже полностью предался развлечению, напрочь забыв о своих сомнениях. Официант поднес ему коньяк, это еще более расшевелило его. Он обнимал женщин, шутил, прислушивался к разговорам. Минут через двадцать ведущий пригласил его на сцену, чтобы он поздравил сотрудников корпорации с наступающим Новым годом. Герман сказал несколько бестолковых, но красивых фраз на тему «мы все вместе и это здорово», за что сорвал аплодисменты и одобрительные возгласы, выпил еще коньяка, спрыгнул со сцены и направился в коридор, минуя тискающиеся по углам  парочки. Он поднялся на третий этаж, намереваясь пройти к своему кабинету, как вдруг его взгляд задержался на одной из фотографий, висящих на стене. Он остановился, и некоторое время пристально рассматривал снимок. Затем он вошел в кабинет, извлек из сейфа файл с пронзенной иглой фотографией, вернулся в коридор и приложил её к снимку, привлекшему его внимание. Сомнений не было. Проткнутое изображение было вырезано из точно такой же фотографии. Герман стал вспоминать. Где был сделан снимок? Что это за лесная поляна? На фотографии он стоял в компании Калиниченко, Загорского, Подгорина, Симанского и всех начальников отделов. Герман задумался. Он вспомнил, где была сделана фотография. Весной на стрельбище. Из двенадцати человек, включая фотографа и исключая самого Германа, почти наверняка каждый из запечатленных имел в своей коллекции такой снимок. Теоретически подкинуть артефакт мог любой. Вне подозрений был, пожалуй, Коля Симанский. Уж кто-кто, а ветеран боевых действий в Чечне не станет заниматься такой ерундой. Оставались одиннадцать человек. Любой из них мог за что-то ненавидеть Германа. Байков отличался достаточно авторитарным стилем правления. Несмотря на то, что члены совета директоров были в доле, совет был скорее фиктивным органом. Контрольный пакет акций держал Герман, и он руководил компанией на свой вкус, не считая нужным особо советоваться с заместителями, для проформы гордо именовавшимися членами совета директоров. Это, естественно, порождало неудовольствие, но с Германом боялись связываться. Ходили слухи о его всемогуществе и о том, как беспощадно он давит конкурентов и оппозиционеров. До сих пор выступить в открытую против «господина председателя» никто не решался. Герман вспомнил, как Андрей высказался об этом снимке: «Если это сделала женщина – тебя хотят приворожить. Если мужчина – убить». Женщин на стрельбище не было. Значит… Герман вздохнул, вернулся в кабинет и закинул снимок обратно в сейф. Праздничное настроение пропало. Герман задумчиво потягивал коньяк и смотрел на свое отражение в темном окне. Сейчас он как-то остро ощутил свое одиночество. Он взял сотовый, хотел позвонить Андрею, но, глянув на время, передумал. «Спит, наверное, - подумал Герман. – А у них маленький ребенок, нельзя будить». Он посидел еще немного в кресле, потом встал, подошел к гардеробу, открыл одну створку и раздвинул висящую на вешалках одежду. На задней стене гардероба была приклеена маленькая иконка. Герман нашел её года полтора назад. Выйдя из подъезда, он увидел, как от дома отъезжает мусорная машина. Когда она повернула на дорогу, от неё отлетел и, кружась в потоках воздуха, опустился на асфальт небольшой цветной прямоугольничек. Чем-то он привлек внимание Германа. Он подошел к этому прямоугольничку и увидел икону. И тогда он совершил, наверное, самый странный поступок в своей жизни. Он, блистательный и преуспевающий, смело шагающий по жизни, купающийся в роскоши и удовольствиях, поднял дурно пахнущий, испачканный нечистотами образок, обтер его носовым платком и положил в карман пиджака от Армани. Приехав на работу, он осторожно помыл иконку, высушил и как следует рассмотрел. Это было изображение женщины в странном белом одеянии и в белом платке, который закрывал не только её голову, но и плечи, и грудь. На этой женщине был большой золотой крест, вроде тех, которые носят священники. Но не это поразило Германа больше всего. Он не мог отвести взгляд от глаз изображенной. Ему казалось, что она смотрит прямо ему в глаза и хочет сказать что-то очень важное для него. Ее лицо было печально-торжественно, в то же время благородно и красиво. Никаких надписей на образке не было, вероятно потому, что он был обрезан по краям. Несколько дней Герман сидел в Интернете, надеясь найти информацию по иконе, до боли в глазах всматриваясь в десятки образов, но так и не нашел похожий на найденный. Он мог бы обратиться за помощью к Коле Симанскому, но постеснялся. Герман не представлял, что надо делать с иконой. Но в одном он был убежден: образ «пришел» к нему, значит, он должен оставить его у себя. И он, немного помучившись, нашел ему место в этом гардеробе. Каждый раз, открывая его, он на несколько мгновений раздвигал одежду и смотрел в глаза этой величественно-печальной женщине и пытался понять, что же она хочет ему сказать.

            До слуха Германа донеслись вопли и хлопушечная канонада. Он закрыл гардероб, глотнул еще коньяка и быстро пошел на второй этаж.
             На сцене изгалялся какой-то щуплый парнишка в блестящем костюме, из новомодных «звезд».Цветные вспышки выхватывали из толпы танцующих, обнимающихся и целующихся людей лица, руки, декольте. Герман подошел к бару, спросил у официанта коньяк.
- Герка, - кто-то хлопнул его ладонью по спине. Он обернулся. Виталик Зайцев из юротдела сел рядом с ним за стойку. Герман пожал ему руку.
- Как дела, Байков?
- Нормально. Прикинь, мне кто-то подложил мою фотку, проткнутую иглой.
- Серьезно?
- А что, похоже, что я шучу? Кто-то мне смерти желает.
- Да ну, брось ты. Так, пугают. Может, ты бабенку какую обидел? А? Признавайся.
- Я женщин не обижаю, это не в моих правилах.
- Да ладно. Все знают, что Милена из-за тебя плакала.
- Это другое.
- А что, ты с ней никак?
Герман повернулся к Виталию и сказал с раздражением:
- Вам что, больше поговорить не о чем? Похоже, что все только и обсуждают, как у меня с кем-то или никак!
- Ну, а чего ты хотел? Ты у нас самая заметная фигура в офисе. О ком же еще сплетничать?
- Не, ну я понимаю, женщины языками мелят. А вы-то?
- Ну а что мы? Мы тоже люди. Поговорить-то охота. Да брось ты, не загружайся. Это мы от зависти.
- От зависти… - Герман поставил на стойку пустой бокал. – Ты думаешь, мне легко это все?
- Да ладно, Гер. Расслабься, отдыхаем же, все-таки.
Зайцев обернулся, а потом спросил:
- Слушай, а что это Сорникова на тебя так смотрит? Весь вечер глаз не спускает.
Герман осторожно выглянул из-за его плеча, а потом раздраженно сказал:
- Да тоже, все туда же. Слушай, сколько ей лет?
- Да за полтинник. Вот, недавно же день рождения отмечала. Неужели она на тебя глаз положила?
- Еще как положила. Представляешь, пошел в душ – явилась туда и… В общем, еле отбрыкался. Просто вешается. Не знаю, как стряхнуть. Мне впору прейскурант себе на спину цеплять!
- Ну, а что стряхивать? Осчастливь ты женщину, подари ей радость.
- Нет-нет-нет! – замахал руками Герман. – С такими – никогда! Ты что – смеешься? Она же мне в матери годится! Уволю её. Надоела. После праздников уволю.
- Смотри-ка, к тебе идет, - сказал вполголоса Виталий.
- Кто?! – Герман опять выглянул из-за его плеча и увидел, что Вика идет по направлению к стойке. – О, е-мое…
Герман развернулся, быстро окинул взглядом зал. Он увидел Милену. Она стояла шагах в двадцати от него, держа в руке фужер с шампанским и смотрела на Германа глазами, полными грусти. «Прости меня, Господи!» - пробормотал он и решительно направился к ней.
- Привет, - сказал он, подойдя к Грушевской.
- Здравствуйте, Герман Николаевич, - ответила она, глядя в фужер.
- Ну что ж так официально-то? – Герман взял её под руку и почувствовал легкое сопротивление. – Милен, ты не обижайся на меня.
Она подняла на него большие серо-зеленые глаза.
- Зачем вы пришли? – жалобно спросила она. Он не ответил, обнял её и нежно поцеловал в губы. Девушка дрогнула в его объятиях, затрепетала, часто и глубоко задышала. Герман посмотрел ей в лицо. Её щеки горели то ли от страсти, то ли от смущения. И он опять поцеловал её.
- Зачем вы это делаете? – прошептала Милена. – Вы, действительно, циник.
- Еще какой, - так же тихо ответил Герман, дыша ей в лицо коньячным ароматом. – Пойдем… - он потянул её за руку. Мгновение поколебавшись, Милена двинулась за ним. Не торопясь, Герман прошел с нею мимо Вики, проводившей их злобным взглядом.

             Герман открыл комнату отдыха, впустил в неё Милену, вошел следом и закрыл дверь на ключ. Из холодильника он извлек бутылку шампанского, на стол поставил два фужера.
- Побудь со мной здесь, - обратился он к девушке.
- Вы за этим меня сюда привели? – спросила она не без удивления.
- Да. Мне показалось, что на вечеринке тебе тоже не особенно уютно, - он подал ей фужер. – Мне, наверное, не стоит мешать шампанское с коньяком… Но ладно. Авось глупостей не наделаю. Ну, давай, за праздник. Пусть этот год принесет тебе больше радости, чем прошедший.
Он сказал это так искренно, что Милена оттаяла и в её потеплевшем взгляде опять читалась любовь.
- И вам пусть в этом году повезет, - сказала она. Они выпили шампанского. Герман включил телевизор, пригласил Милену сесть и, скинув ботинки, сам устроился на диване. Милена аккуратно сняла туфельки и села рядом с Германом, подобрав под себя ножки. Герман налил ей еще шампанского, поставил на спинку дивана коробку с конфетами.
- Вишня в шоколаде… Мои любимые! – обрадовалась Милена и зашуршала фольгой. Герман улыбнулся. «Настоящий ребенок, - подумал он, - а вот ведь... Ну как я её трону? Была бы прожженная, опытная… А тут…». Милена как будто почувствовала, что он думает о ней и, обернувшись, посмотрела на него. В её глазах он прочитал вопрос – зачем же, все-таки, он сюда её привел?
- Ты не бойся, - сказал он. – Мама тебя, наверное, учила, что у мужиков одно на уме, но это не так. Мы можем и просто сидеть рядом с красивой девушкой и смотреть телевизор.
Милена сначала расширила глаза, потом спросила, пряча улыбку:
- Откуда вы знаете, что мама мне так говорила?
Герман широко заулыбался. Она определенно забавляла его.
- Все матери говорят так своим дочерям. А своим сыновьям матери говорят, что женщины хитры и коварны, и только и думают о том, как охомутать парня.
- Ваша мама вам так тоже говорила?
- Говорила…
- Но вы её не послушались.
Герман покачал головой.
- Не послушался. Иди сюда, - он положил её голову себе на плечо. – Хорошая ты. Парнишку тебе надо стоящего найти.
- Я же говорила вам, что мне никто, кроме вас, не нужен. Я хочу, чтобы вы у меня первым были и единственным. Мне уже двадцать два, в конце-концов, а я все в девочках хожу.
- Да это не главное, пойми ты! Спать с кем-то только ради того, чтобы в девочках не ходить – это же глупо! Хотя в свое время я тоже так думал. Но это не главное в жизни. Жаль, что понимаешь это, когда уже ничего нельзя изменить.
- Почему вы не хотите жениться на мне? Вы даже не хотите со мной просто жить.
- Милена… Понимаешь, детка, я уже испорчен. Я как гулял, так и буду гулять. Меня не переделать. Зачем тебе такой муж? Ты будешь плакать, ревновать… Ты хоть знаешь, что это такое - знать, что тебе изменяют?
- Ой, как же мне вас жалко… Она вам изменяет?
Герман вздохнул.
- Милена, не надо обсуждать мою личную жизнь, мне это неприятно. Давай просто посидим, телевизор посмотрим.
Девушка поудобней устроилась рядом с ним, поставила конфеты к себе поближе, попросила еще шампанского.
- Все равно вы хороший, - сказала она, - и сердце у вас доброе.
- Может, оно и доброе, только там такая корка уже, что не пробить её.
- За ваше сердце, - сказала Милена, поднимая фужер.
- Спасибо, - ответил Герман.
К тому моменту, когда опустела вторая бутылка «Асти», Герман почувствовал, что сильно опьянел. Милена тоже была пьяна, она смеялась, что-то говорила, а он только улыбался в ответ, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. А потом девушка неожиданно заснула у него на груди, да так сладко, что он долго, пока не затекли ноги, не решался пошевелиться, чтобы не потревожить её. Наконец, ломота в коленях вынудила его осторожно выкарабкаться из-под спящей девушки. Он положил её на диван, накрыл своей курткой, а сам устроился в кресле, поджав длинные ноги и подложив руки под голову. От спиртного сильно колотилось сердце и кружилась голова. С мыслью о том, что все-таки не стоило открывать вторую бутылку шампанского, он заснул беспокойным сном. Ему мерещились какие-то люди, разговоры, казалось, что кто-то зовет его по имени. Потом он почувствовал, что чьи-то руки ласкают его, кто-то целует его в губы, и он отвечал на эти поцелуи и эти ласки, а потом все закружилось в страстном угаре и, наконец, он отключился полностью, впав в почти бессознательное состояние.

             Герман проснулся от холода. Несколько мгновений он лежал, соображая, где находится, и как он тут оказался. Первое, что он понял: он раздет; второе – его кто-то обнимает; и третье – заснув в кресле, он проснулся на диване. Он повернул голову. Рядом с ним, положив руку ему на грудь, лежала Милена. Герман вскочил и этим разбудил девушку. Она сонно подняла голову. Нащупав в темноте одежду, Герман торопливо натянул на себя белье и джинсы. Милена, прикрываясь блузочкой, села на диване.
- Милена! – воскликнул он. – Ты с ума сошла! Зачем ты это сделала?
- Я… я не знаю… - она едва не плакала. – Просто вы так спали хорошо, и лицо у вас такое было… Мне вас поцеловать захотелось… И все само собой получилось… Вы же сами...
- Да я пьяный был, как… Я не помню ничего! Что же ты наделала, а, бестолковая? Ты же все испортила!
Милена начала застегивать пуговки на блузочке, и Герман услышал, как она хлюпает носом.
- Ну вот еще! – воскликнул Герман. – Не реви! – он изо всех сил старался быть помягче. Он надел рубашку.
- Так. Сейчас я вызову такси, ты поедешь домой, и мы оба забудем обо всем, что здесь произошло. Поняла?
Милена кивнула головой.
- И никому ни слова! – он открыл дверь, посмотрел в коридор. Пусто. Он вытолкнул Милену из комнаты. – Выходи из офиса, такси сейчас подъедет! Смотри, проболтаешься! – и он захлопнул дверь. Включив телевизор, он при свете экрана навел порядок. Выглянув в темное окно, он увидел, маленькую закутанную в шубку фигурку, садящуюся в желтую машину. Герман зажмурился и прижал кулак ко лбу. «Нет, ничего не было! – подумал он. – Забыть! Забыть!»

            В первый же рабочий день после праздников Герман через секретаря вызвал к себе Вику. Она вошла в кабинет, осторожно приблизилась к столу и выжидающе посмотрела на Германа. Он сидел в кресле, закинув ноги на стол и небрежно держа в руке золотую ручку.
- Виктория Ильинична! Должен сообщить вам, что более я не вижу ваше пребывание в штате нашей корпорации оправданным. Расстаться можно по-хорошему и по-плохому. Какой путь вам наиболее предпочтителен?
Вика глубоко задышала.
- Зачем ты так, Гера? – спросила она.
- Герман Николаевич, - поправил он. – И на «вы», пожалуйста. Мы эту тему с вами уже обсуждали. Я жду вашего слова.
- Я бы хотела остаться.
- Я уже принял решение. А своих решений, как вы знаете, я никогда не меняю.
Герман щелчком пальцев перекинул ей лист бумаги.
- Если вы не напишите заявление по собственному желанию, я уволю вас своим приказом за аморальное поведение. Никаких рекомендаций и выплат вы, соответственно, в этом случае не получите. Выбирайте.
- Ручку дайте, пожалуйста, - голос у Вики дрожал.
- Там рядом с вами органайзер.
Женщина написала заявление, Герман быстро прочитал его, поставил резолюцию.
- Идите. И чем быстрее вы исчезнете из моего поля зрения, тем для вас лучше. Все положенные выплаты вы получите. Дела сдайте Александру и завтра уже можете не выходить. Все.
Бледная Вика встала и нетвердой походкой направилась к двери. У самого порога она на мгновение обернулась. Герман даже не смотрел ей вслед, он уже увлеченно рылся в компьютере. Через час к нему зашел Подгорин.
- Гер, а что это у нас Вика рассчитывается?
- Я рассчитал.
- А-а… - Виктор сделал неопределенный жест. – Достала?
- Не то слово. Видеть её не могу. Ну как так можно вешаться на мужика?
- Ну а что ты хотел с такой фигурой, с такой мордой?
Герман вынырнул из-за компьютера, посмотрел на Подгорина.
- А почему мордой-то? – спросил он.
- А… Э... Ну да. Лицом, извини, - спохватился Виктор. Герман бросил на него обиженный взгляд и опять уставился на экран.

              Увольнение Сорниковой произвело фурор. Попритихшие женщины шептались в отделах. Грушевская оказалась в блокаде. Несмотря на то, что её исчезновение с Германом с вечеринки осталось незамеченным,  вывод напрашивался один – Грушевская «ушла» конкурентку, ведь нежные чувства Милены к Герману не были ни для кого секретом, как и то, что Сорникова домогалась его. Её начали побаиваться, считая её фавориткой Германа. Теперь с ней разговаривали сугубо официально, называли по имени-отчеству и обращались только по работе. Ожидали, что Байков поставит её старшей экономисткой, но на эту должность был назначен Саша Нилов, проработавший в отделе три года после института. Сам же Герман благополучно исчез где-то на горнолыжном курорте в Швейцарии и был вне этих офисных интриг. На работе он появился в самом конце января, загоревший, отдохнувший и посвежевший. И как будто напрочь забывший о том, что произошло в ночь на тридцать первое декабря.

             Второе февраля принесло еще один неприятный сюрприз. Байков прибыл на работу в довольно боевом настроении. Как обычно он прогалопировал по лестницам, здороваясь направо и налево со всеми попавшимися ему на пути сотрудниками, и ворвался в свой кабинет. Он бросил кейс на кресло и замер. На столе лежала пуля. Он взял её, осмотрел. Пуля была в гильзе, не стреляная. На латунном боку была выцарапана корявая надпись: «для Германа».
- Что за ерундень? - вслух сказал Герман и вызвал секретаршу.
- Кто без меня входил в мой кабинет?
- Когда? – спросила Аня, хлопая длинными ланкомовскими ресницами.
- Сегодня утром, вчера вечером?
- Утром никто не заходил, а вчера – вы дверь не заперли, так сюда кто только не заглядывал. И экономисты, и заместители ваши, и я сама заходила.
- Понятно. Иди.
Герман повертел пулю в руках, позвонил Симанскому.
- Коль, слушай, мне тут в кабинет пулю подбросили.
- Пулю?
- Да. В гильзе. И написано «Для Германа».
Через пару минут Симанский вошел в кабинет. Он молча осмотрел пулю.
- И где нашли?
- Да на столе.
- И кабинет был открыт, закрыт?
- Открыт.
- Это кто-то из своих.
- Я это и так понял. Цель какая?
- Напугать хотят.
- Или убить?
Симанский поджал губы, помолчал.
- Ну не знаю… Люди, конечно, не предсказуемы. Убить… Кому вы могли так насолить?
- Не знаю.
- Может, женщина какая на вас обижена?
- Женщина? Я уволил Сорникову.
- Сорникову? Это Вика?
- Да.
Симанский заулыбался.
- Что? – спросил Герман.
Коля покачал головой:
- Да так… Знойная женщина. Пуля же сегодня появилась? А У Сорниковой доступа в офис нет уже с месяц.
- А на это ты что скажешь? – Герман вытащил из сейфа фотографию с булавкой. Коля посмотрел на снимок с удивлением.
- Тоже подкинули?
- Да. Еще осенью. Я посмотрел в Интернете – это считается колдовством на смерть. Фигурку из воска или фотографию протыкают иглой.
- Герман Николаевич, вы мне хоть бы сразу сказали, мы бы пальчики сняли, проверили бы всех.
- Да мне в голову не пришло. Подумал, что кто-то дурью мается. А теперь еще и пуля.
Симанский задумался.
- Понимаете, эти два случая могут быть не связаны между собой.
- Но могут быть и связаны.
Симанский кивнул.
- Могут быть и связаны. Если хотите, дадим охрану. Но это, конечно, сильно ограничит вас в личной свободе.
- Не надо мне, - махнул рукой Герман.
В их разговор вмешался телефонный звонок. Герман взял сотовый.
- Слушаю. Да, я…
Потом последовала пауза. Симанский увидел, как лицо Германа побелело.
- Да… Спасибо. Я приеду.
Герман отключил сотовый и сел в кресло, закрыв лицо руками.
- Что, случилось что-то? – спросил Николай, обеспокоенный состоянием Германа.
- Случилось, - тихо ответил он. – Няня моя умерла.
- Няня? – переспросил Симанский.
- Да, няня… Она меня с пяти лет воспитывала. Мать мной не занималась, отец няню пригласил…
- Помощь нужна?
- Нет. Не знаю, - Герман закурил. Его руки сильно дрожали. Он посидел так минуту, потом встал, затушил сигарету и сказал:
- Мне ехать надо… Через два часа похороны. Водителя мне вызови.
Симанский понимающе кивнул головой.

              Герман появился на работе на следующий день где-то ближе к обеду. Приехал на такси, с сумрачным отекшим лицом. Ни с кем не здороваясь, прошел в кабинет, оставляя за собой шлейф перегарного запаха. Изумленная Аня нашла Подгорина и на ухо шепнула, что с Германом Николаевичем что-то не так. Виктор хотел войти в кабинет, но дверь была заперта с той стороны. Подгорин выслал Аню в коридор, приказав под страхом увольнения держать язык за зубами.
- Гер, открой, - постучал он. Никто не отозвался.
- Гера! Поговорить надо!
- Да валите вы все! – глухо раздалось с той стороны и об дверь что-то с силой ударилось, кажется, пустая бутылка. Судя по голосу, Герман был сильно пьян. Подгорин покачал головой и ушел.
- Германа Николаевича ни для кого нет, поняла? – сурово сказал он секретарше, - По всем вопросам – ко мне или к Загорскому. Она кивнула:
- Все поняла.
Виктор вернулся в приемную в начале шестого, когда офис опустел, и опять постучал в дверь. Тихо.
- Гера! … Герман! …- ответа не последовало.
Он достал сотовый и набрал номер Германа, но тот с третьего гудка сбросил звонок.
- Ну, хоть живой, - сказал Подгорин и перезвонил Симанскому
- Коля, слушай, у нас ЧП. Байков заперся в кабинете, нажратый вусмерть. Нет, не открывает и не отзывается… Нет, живой – сейчас звонок сбросил.

              Виктор и Николай стояли под дверью кабинета уже минут сорок. С той стороны не доносилось ни звука. Ни на стук, ни на звонки, ни на крики Герман не отвечал.
- И что теперь делать? – спросил Подгорин. Симанский приподнял одну бровь, помолчал.
- Да я думаю, что пока его лучше одного оставить. Надо ему в одиночестве побыть.
- А как его оставить без присмотра-то?
- Почему без присмотра?
- Камера, что ли там стоит?
- Стоит. Только ты не говори никому.
Они еще немного помолчали, потоптались под дверью.
- Я останусь здесь на ночь. Может, выползет, - сказал Николай.
- А он там не это…
- Да не должен. Мужик здоровый, дозу знает. Буду присматривать. Ладно, Вить, давай, езжай домой.
Они попрощались, Подгорин уехал, а Симанский спустился в помещение охраны.
- Ну-ка, мужики, давайте-ка в курилочку на десять минут, - он выпроводил смену, сел за пульт и включил монитор камеры, установленной у Германа в кабинете. Байков стоял у окна и курил. Его шатало. На столе была видна ополовиненная коньячная бутылка и фужер. Симанский дождался охранников.
- Значит, так, ребята. В ночь – самое пристальное внимание на этот экран. Если проболтаетесь – уволю всех. Разбираться не буду, кто слил. Я понятно выразился?
Охранники, вытянувшись в струнку, молчали.
- Если что-то из ряда вон, я в комнате отдыха. Упустите – головы снесу к едрене фене.
Ночь прошла спокойно. Николай сам дважды приходил к охранникам проверить обстановку.
- Ходит, иногда ложится, и все время пьет, - доложил старший в смене.
- Хорошо, продолжайте наблюдать.
Утро принесло неожиданный сюрприз. В начале девятого в комнату отдыха постучал старший охранник и сообщил, что камера перестала работать.
- Причина? – спросил Симанский, застегивая рубашку.
- Вырвал он её.
- Понятно. Когда?
- Только что.
- Все, идите. Можете меняться.
Николай сам убедился в том, что камера больше не функционирует, и быстро поднялся на третий этаж.
- Герман Николаевич! Герман! – он настойчиво стучал в дубовую дверь. Ни звука. На звонки тоже никакой реакции. Проторчав под дверью почти час, Симанский принес инструменты, чтобы вскрыть замок. Пришел Подгорин.
- Ну, что?
- Ничего. Камеру вырвал час назад.
Виктор нервно прошелся туда-сюда.
- Руки бы он на себя не наложил.
- А может? – спросил Симанский. Виктор пожал плечами.
- Вообще-то не замечали за ним, а там – кто его знает… Крыша у любого поехать может.
- Дверь вскрыть?
Подгорин опять прошелся по приемной.
- Может, Андрею позвонить?
- Которому?
- А в рекламе работал, а сейчас в экономическом – Андрей Герман.
- Кудрявый такой? Они же вроде как дружат сильно. Телефон давай.
Подгорин нашел в сотовом номер и передал трубку Коле.
- Андрей, Симанский говорит. Выручай.
- Что случилось?
- Байков третий день в запое. Из кабинета не выходит.
- В запое?! – воскликнул Андрей. – У него же запоев не было!
- Не было. У него там умер кто-то близкий. Поговори с ним. Допьется ведь до зеленых человечков.
- Сейчас приеду.

              Андрей прибыл в офис через час. Симанский сам встретил его внизу и сопроводил до кабинета.
- Я даже не знаю, живой он там или нет. Охрана говорит, что он камеру выдрал.
- А стучали хоть?
- Стучали. Тихо.
- А ключ запасной есть?
- С той стороны ключ вставлен. На сотовый не отвечает.
- О, Господи… - вырвалось у Андрея. Он испугался.
- Попробуй ты. Если не получится, придется вскрывать дверь.
Андрей аккуратно постучал в дверь. Тишина. С сильно бьющимся сердцем Андрей набрал номер Германа.
- Ну ответь, ответь, ответь… - бормотал Андрей, слушая гудки. – Герка, ну ответь же!
После десятого звонка их разъединили. Симанский стал доставать инструменты.
- Подожди, еще раз наберу, - сказал Андрей. Снова в трубке пошли гудки. Андрей покрылся испариной. И вдруг, когда он уже хотел сбросить звонок, Герман ответил ему!
- Герка! – закричал Андрей, слушая тишину. – Это я, открой дверь!
Он услышал в трубке возню, стук (кажется, Герман что-то уронил).
- Живой! – шепнул Андрей Николаю. Через полминуты с той стороны в скважине повернулся ключ. Андрей толкнул дверь. Она приоткрылась на несколько сантиметров и уперлась во что-то. Андрей заглянул внутрь – на полу у двери ничком лежал Герман.
- Коль, я дверь открыть не могу. Он тут лежит.
Вдвоем с Симанским им удалось кое-как расширить щель, и Андрей протиснулся в кабинет.
- Гера! – он наклонился над другом и перевернул его на спину. Герман то ли спал, то ли был без сознания.
- Давайте на диван его, - сказал Симанский. Вдвоем они дотащили Германа до дивана. Николай послушал пульс.
- Врача надо. Сколько же он выпил?
Они осмотрелись. По кабинету были разбросаны бутылки из-под водки и коньяка. Всего они насчитали три водочных и восемь коньячных бутылок.
- Как сердце-то выдержало, - в полголоса сказал Коля.
Андрей был в шоке. Герман мог напиться, но никогда не страдал запоями. Первый раз он видел друга в таком состоянии. Симанский уже разговаривал с врачом.
- Только чемоданом тут своим не свети, в пакет его сунь какой-нибудь. Я всех отправлю по домам.
Положив сотовый в карман, он куда-то вышел, и Андрей услышал, как по громкоговорящей связи Коля обращается к сотрудникам офиса:
- Внимание! Говорит начальник службы безопасности Николай Симанский. По техническим обстоятельствам убедительно просим всех сотрудников офиса отключить оргтехнику и покинуть помещение! Завтра – обычный рабочий день.
Повторив объявление, Коля вернулся в кабинет, раздел Германа, быстро осмотрел его.
- Андрей, давай мы с тобой перевернем его. У него желудок полон спиртного, надо срочно вызвать рвоту. Урну вон ту давай сюда.
Они перевернули лежащего трупом Германа, и тут он зашевелился. Рвота у него открылась без посторонней помощи. Андрей поддерживал его голову, Николай распахнул настежь окна, чтобы впустить свежий воздух.
 
              Через час приехал врач. Симанский проводил его в кабинет.
- Вот, Гоша. Третий день.
Гоша посмотрел на бутылки.
- Это что – он все это выпил?
- Похоже, что так.
- Судороги были?
- Не видел.
- Рвота была?
- Да.
- Это хорошо…
Медик послушал пульс, посмотрел зрачки и стал ставить катетер в вену. Густая темная кровь закапала на ковер. Андрей салфеткой хотел вытереть пятна, но Симанский остановил его:
- Не мешай.
- Да я кровь хотел вытереть…
- Какая кровь?! Коньяк! – воскликнул врач. – У него в венах чистейший коньяк, хоть пей. Ну, водочкой слегка разбавлен… Значит так. Германа надо по-хорошему в больницу. Острое алкогольное отравление. В принципе, я не понимаю, почему он не умер. Еще и шевелится. Лось мужик. Люди обычно в кому впадают от половины дозы. Что будем делать?
- Здесь можешь его вытянуть?
- Попробую. Но без гарантии. Если не получшает, вызываем «скорую».
Гоша поставил капельницу.
- Теперь ждем.

             Время тянулось мучительно долго. Герман иногда начинал стонать и метаться, его хватали за руки, прижимали к дивану. Гоша периодически проверял зрачки и пульс. Андрей молча наблюдал за происходящим, расхаживая по кабинету. Симанский сидел в кресле. Наконец, через полтора часа Гоша сказал:
- В себя приходит.
Андрей бросился к другу. Герман посмотрел на него из-под полуопущенных век и едва слышно простонал:
- Андрюха… Паршиво…
- Герка, ты лежи, не дергайся. Ты под капельницей, - Андрей взял его за руку. Германа начало трясти.
- О, отходнячок пошел, - констатировал Гоша. – Ну, по-моему, обойдемся без «скорой», - он вколол в капельницу еще что-то. – Сейчас… Потерпи, скоро уже легче станет. Накрыть его есть чем?
Андрей достал из шкафа одеяло и укрыл Германа.

              В кабинете они просидели до позднего вечера, пока, наконец, глаза Германа не прояснились, и он смог более-менее осознанно воспринимать реальность. Его посадили на диване. Андрей сидел рядом и с тревогой смотрел ему в лицо. А тот оглядывался по сторонам, как будто пытался вспомнить, что случилось.
- Значит, так, - сказал Гоша, выкладывая на стол исписанный мелким почерком лист бумаги. – Три дня ничего не есть, пить минералку, желательно без газа. Потом можно начинать с овсяной каши без молока. Никаких соленостей-копченостей. К алкоголю не притрагиваться. Курить тоже не желательно. Вот список лекарств. Пить строго как указано. Молитесь, чтобы не было панкреатита. Начнутся боли в животе, тошнота – немедленно ложиться в больницу. Герман, ты понял?
- Не ори, - ответил тот, болезненно морщась.
- Понятно, - Гоша передал лист с указаниями Андрею. – Я только очень прошу тебя – проследи, чтобы он лекарства пил. И отвезите его куда-нибудь денька на три, чтобы он отдохнуть мог. Нервничать ему сейчас нельзя.
- Я сделаю, - сказал Андрей. Гоша уехал. Андрей и Симанский довели  едва переставляющего ноги Германа, до машины.
- Ну, давай, Андрей, - сказал Николай. – Присматривай за ним. Если что – звони, не стесняйся.
Они попрощались. Андрей сел за руль, завел двигатель.
- Куда ты меня везешь? – хмуро спросил Герман.
- К себе на квартиру. Сначала в аптеку заедем.
- Да не надо в аптеку…
- Гер, ты помолчи лучше. Ты рожу свою не видел.
- Почему рожу?
Андрей молча откинул зеркальце на козырьке. Байков глянул на свое отражение и вздохнул.
- Ты знаешь, Герка, - кипятился Андрей, - еще одна такая выходка – и я тебя пристрелю. Пусть я сяду, но я тебя пристрелю, чтобы ты ни людей не мучил, ни сам не мучался.
Герман посмотрел на него с некоторым интересом.
- А ты переживал, что ли?
- А как ты думаешь?! – почти закричал Андрей. – Мне звонят, говорят, что ты третий день в запое, на звонки-стуки не отвечаешь, камеру выдрал – что я должен думать? – он ударил кулаком по рулю и вполголоса выругался.
- Андрюха, не ори, - умоляюще сказал Герман, закрывая уши ладонями.
- А! А вот так тебе и надо! Ты знаешь, сколько мы там с тобой сидели? Ты вены себе чуть не порвал, корчился!

            Андрей купил по списку все лекарства, привез Германа в квартиру. Герман сразу лег. Андрей подвинул к кровати стул, на него выложил таблетки, поставил минералку.
- Ты хоть скажешь, кто у тебя там умер?
Герман вздохнул.
- Няня моя умерла.
- У тебя что – няня была?
- Была. Она мне вместо матери. Я б по матери так не выл, как по ней.
- Понятно… - с сочувствием сказал Андрей. – Ты знаешь, Гер, я тебе скажу… Плохо то, что ты никогда не плачешь. Нет, я понимаю, что мужик и все такое… Но иногда надо. Легче становится, правда.
- Не могу я, Андрюх… Может, и хотел бы, а не могу. Тяжесть какая-то здесь, – Герман положил руку себе на грудь. – Как будто валун какой лежит. И никто снять его не может.
- Ты знаешь, не люблю я людям душу травить… Но так и хочется сказать…
Герман махнул рукой:
- Я знаю, что ты хочешь сказать. Только мне ответить нечего. Думаешь, я не понимаю?
- Я думаю, что ты все прекрасно понимаешь. Но менять что-либо не хочешь по каким-то тебе одному известным причинам. Вот скажи мне – почему ты никак не разведешься?
Герман молчал, глядя в потолок, и Андрей так и не дождался ответа.
- Слушай, Гер, ну честно скажи – неужели любовь такая?
- Да не знаю я, что сказать. Тянет меня к ней, и я ничего не могу с этим поделать. Ты знаешь, я каждый раз думаю, что все. Пойду в суд. Уже у юриста консультировался. А как посмотрю на неё – все. Готов все простить и сначала начать. Я не знаю, любовь это или еще что.
- Зависимость это называется. Болезнь прямо у тебя какая-то… И было б, на кого… Ведь стерва стервой. Да еще и стриптизерша. О чем ты думал? Ты же такой умный, проницательный мужик. И так лохануться.
- Ну, а ты мне выговариваешь, а сам? Сам-то? – пошел в наступление Герман.
- Что сам? – с вызовом спросил Андрей. – Я, по крайней мере, не женюсь. Жить – живу, но жениться не собираюсь. Хомут такой на себя вешать… Потом знать не будешь как скинуть. Ладно, Гер, успокойся и постарайся забыть. Давай минералочки выпьем с тобой…
Герман тяжело поднялся, Андрей подал ему стакан.
- Ничего не болит у тебя?
- Нет.
- Ты только не скрывай, это дело серьезное. У меня отец от панкреатита умер.
- Спасибо тебе, утешил, - язвительно сказал Герман и опустошил стакан. – Еще налей.
Герман проспал до часу дня. Андрей не тревожил его, только иногда подходил посмотреть – а дышит ли? Открыв глаза, Герман выпил сразу литровую бутылку минералки.
- Андрюх, а ты мог бы отвезти меня в одно место?
- Далеко?
- Да километров сорок от МКАДа.
- А там что?
- Увидишь.
- Ну, поехали.
Андрей издалека заприметил красный кирпичный храм, но представить себе не мог, что Герман попросил подъехать к нему.
- В церковь?! – изумленно переспросил он. Герман вопросительно посмотрел на него.
- Да. А что?
- Да так, ничего. Просто мне казалось, что ты и церковь – понятия не совместимые.
Они припарковались, вышли из машины.
- Ну что, зайдешь? – спросил Герман.
- Да я это… Католик.
- Что-о-о? – Герман не поверил своим ушам. – Ты – католик? С какого перепугу?
- С такого. Поляк я чистокровный. И крестили меня в костеле.
- А что ж ты раньше не говорил?
- А что я про это буду говорить? Это мое личное дело.
Герман хмыкнул и пошел в храм. Андрей чуть помедлил и направился за ним.

             Отец Николай вышел из алтаря. По лицу Германа он сразу понял, что тот переживает далеко не лучшие дни.
- Ну, что, Герман? Случилось что-то?
- Случилось, - ответил Герман и вдруг сказал: - Я хочу креститься.
- Креститься? – удивился священник. – Вы уверены в своем желании?
- Да.
- Вы понимаете, что значит принять Крещение?
- Да.
- Почему вы хотите креститься?
- Я не могу объяснить. Знаю, что должен креститься.
Отец Николай подумал с минуту.
- Ну хорошо… Когда вы желаете принять Крещение?
- Сейчас.
- А вы готовы к этому?
- А что нужно?
- Ну, смену белья, полотенце…
- А без этого нельзя?
- Можно. Просто вам неудобно будет.
- У меня полотенце есть в машине, - встрял в разговор Андрей.
- Это с вами? – спросил отец Николай.
- Друг мой. Католик.
- Католик?
- Я поляк, - пояснил Андрей. – Меня крестили по католическому обряду.
- А вы католик-то как? По номиналу или по убеждениям? – спросил священник. Андрей задумался.
- Да, наверное, по номиналу.
- Тащи полотенце, - сказал Герман. Андрей убежал в машину.
- Крестик еще нужен.
- Ну, давайте, я у вас тут куплю.
- Не надо! – раздался голос Андрея. – У меня есть, - он вытащил из кармана бархатную коробочку. - На, Гер. Это я тебе подарить хотел на днюху. Ну, раз так вышло… дарю сейчас. На заказ делал.
Он открыл футляр. На темно-красном атласе сверкал бриллиантами большой крест изящной работы с толстой витой цепью.
- Тебе на счастье.
Герман обнял Андрея.
- Спасибо, друг. Вот с этим крестом на груди я и хотел бы умереть.
- Да ну тебя, Герка. Креститься собрался и опять про смерть болтаешь.
- Ну, без белья обойдемся как-нибудь, - сказал отец Николай. - Давайте тогда креститься. Идемте.

             Через полчаса отец Николай надел на Германа крест. Вода капала с волос Байкова, струями стекала по груди и по спине, крест приятно холодил кожу. Герман преобразился внешне. Его лицо как будто освещалось изнутри, в глазах появилась жизнь.
- Поздравляю вас, - сказал священник. – Как себя чувствуете?
- Нормально, - сказал Герман. – Спасибо.
- Теперь вы – христианин и можете участвовать во всех таинствах и обрядах.
- Теперь за меня можно молиться? – спросил Байков.
- Да. Но помните о том, что это еще и большая ответственность. Сейчас вам прощены все грехи, которые вы совершили в своей жизни до крещения.
- Все? – переспросил Герман.
- Да. Не наделаете новых глупостей – и в жизни у вас все наладится.
- Разве человек может жить и не грешить?
- Грех греху рознь. Вам нужно быть очень внимательным к своим поступкам. И еще вам необходимо разобраться в своей личной жизни.
Герман промолчал в ответ. Он оделся и вышел к Андрею, ожидавшему его в храме. Тот, увидев друга, встал ему навстречу и замер, удивленный тем преображением, которое произошло с Германом. На его лице не было и следа запоя. Андрею даже показалось, что Герман идет, не касаясь ногами земли.
- Ух ты… - не удержал Андрей удивленного возгласа и тут же повернулся к священнику:
- А меня покрестите?
- Над вами конфирмацию проводили?
- Да.
- Ну, тогда вам надо просто чин присоединения к Православию пройти. Вы уже крещеный.
- А это сейчас можно сделать?
- Можно. Идемте.
Через двадцать минут молодые люди вышли из храма. Андрей тут же снял с себя только что купленный крестик и убрал его в карман.
- А что это ты? – спросил Герман.
- Да ты знаешь, я верю в Бога, но не до такой степени, чтобы кресты носить.
Герман хмыкнул.
- А я снимать не буду.
- Это твое личное дело.
- Значит, ты теперь православный поляк?
- Да.
- А я – православный китаец.
- Ага! Слушай, Гер, а если ты говоришь, что китаец у тебя по отцу, то почему фамилия у тебя русская?
- А это дед, когда женился тут, взял фамилию жены и имя поменял. У меня отец был Николай Леонидович. А дед - Леонид Михайлович.
- А как деда по-настоящему звали?
- Не скажу. Ржать будешь.
- Ладно, скажи!
- Сказал – не скажу! Езжай, давай, и деда моего не трогай.

             Они вернулись домой, Герман отзвонился Подгорину и Симанскому, доложил, что все в порядке и опять лег.
- Слушай, Гер, - сказал Андрей, - а, может, тебе съездить куда-нибудь? Отвлечься, отдохнуть. На пару деньков хотя бы. Я тебе очень сочувствую, сам близких хоронил, знаю, как это. Но так напиваться тоже не дело. Ты же чуть в ящик не сыграл.
- Да я знаю, - грустно сказал Герман, глядя в потолок. – Бежим-бежим все куда-то, рыпаемся. А конец-то один. Вот работаю я сейчас. Тридцать два мне. Молодой еще, здоровый. Бизнес, деньги. А потом – будет мне пятьдесят, шестьдесят будет. Я же не смогу вечно управлять компанией. А передать некому.
- Продать можно. Ты на эти деньги такую старость себе обеспечишь - на золоте и есть, и спать будешь, еще и останется.
- Продать – это не то. Продашь – и вроде как и никакого отношения не имел. Чужое будет. А хотелось бы, чтобы дело твое продолжали…
- Ну, Гер… Если ты хочешь кому-то передать, то тебе уже сейчас надо думать о том, чтобы этот кто-то был. Дети из пустого места не родятся. Их делать надо, а потом воспитывать.
- Андрюх, ну ты скажешь… Не могу над тобой, – Герман улыбался.
- А чего смешного я сказал? Ребенка пока до ума доведешь – лет двадцать пять пройдет. Вот и считай. Тридцать два плюс двадцать пять – пятьдесят семь. Да еще девять месяцев, чтобы его родить. Пятьдесят восемь. Понимаешь? То есть тебе срочно надо заводить отпрыска.
Герман закрыл лицо руками.
- Это с кем же я его заведу-то?
- Ну уж придумай, с кем. Уж это для тебя не проблема. А то мало баб вокруг тебя ошивается. Вон, Миленка по тебе страдает. Нормальная же девчонка.
- Да что вы мне её все сватаете-то?! – возмутился Герман. - Такая же, как все!
- Да? – удивился Андрей. - А мне показалось, что она тебе нравится даже…
Герман покачал головой.
- Мне бы, знаешь, какую женщину? Простую. Без заморочек. Главное, чтобы любила и ждала. И прощала. У меня же характер гадкий. Эгоист я. Индюк самовлюбленный. Вот найти бы такую, чтобы закрывала глаза на это. Чтобы просто любила бы меня. Чтобы ждала меня с работы… Готовила бы мне обеды… Не надо мне изысков – картошки с сосиской. И коньячку рюмашечку. А главное – чтобы любила. Я её на руках носил бы. Все бы для неё делал.
- Да ты уже одну на руках-то поносил…
- Андрюх, - повернул к нему голову Герман, - ну зачем ты мне душу рвешь?
Андрей в знак извинения приложил руку к груди и спросил:
- Герман, а ты во говоришь, тебе женщину вот такую… А ты как вообще – смог бы верность-то хранить такой женщине?
Байков задумался.
- Ну ты мне и вопрос задал, - наконец, сказал он. – Если честно – не знаю. Может быть и нет. Ты знаешь, я допускаю какие-то легкие увлечения в браке… Но если бы они были, то я сделал бы все для того, чтобы она об этом не узнала.
Андрей хмыкнул.
- Это же нечестно.
Герман вздохнул.
- Может, и нечестно… Не знаю. Но я, наверное, не смогу отказать себе в удовольствии.
Андрей заулыбался.
- А ты будешь хранить верность своей жене? – спросил его Герман.
- Я считаю, что это обязательное условия для счастливого брака. Совесть должна быть чиста. А ждать счастья и при этом позволять себе обман… Я считаю, что это неправильно.
Байков кивнул.
- Наверное, ты прав…. Разведусь я все-таки, - сказал он после небольшой паузы. – Надоела эта петрушка. Да, надо развестись, - сказал он, снял с пальца обручальное кольцо и, размахнувшись, точным движением отправил его в открытую форточку.
- Ты только опять не передумай, - сказал Андрей, проводив взглядом сверкнувшую на солнце вещицу.
Герман поднял обе руки вверх и перевел разговор в другое русло:
- Ну, что там насчет съездить?
- Да ничего. Тебе решать.
- Слушай, а поехали-ка под Рязань на недельку. А?
- Что, мы с тобой вдвоем?
- А кто нам еще нужен? У меня там егеря знакомые. На лося сходим.
- Да я не охотник, мне зверье жалко.
- Ну посмотришь хоть. Со мной просто съездишь. Тебе же велели за мной присматривать! Мы, может, и охотиться-то не будем. Так, свежим воздухом подышать, в баньке попариться. Ну что?
Андрей пождал плечами.
- Ну, поехали.

             Через сутки Герман и Андрей стояли у бревенчатой сторожки. Им навстречу вышел егерь, бородатый крепкий мужик.
- А, Николаич, здоров!
- Здорово, Костян. Это Андрей, друг мой.
- Милости просим. Проходите, все на столе.
- Да мы, наверное, в баньку сначала.
- Ну, давайте в баньку. С утра растопил, стоит, томится. Веники-то есть?
- Какие веники? Я что – из Москвы веники за двести верст повезу?
- Ну вона, в сенях возьми. Я в сторожке, если что.
Напарившись в бане и затем тяпнув водочки, Андрей и Герман отрубились прямо на лавках у стола. Костян посмотрел на них и махнув рукой:"А, столичные…" пошел проверять капканы.

           На следующий день московские гости проснулись около двенадцати. Всклокоченный Андрей посмотрел на стол и ахнул:
- Герка! Это же мы напились вчера?!
Герман тоже глянул на стол.
- Да ладно тебе, Андрюха, какое напились… Полбутылки на двоих – это же так, считай, нюхнули. Это тебя после бани развезло, да на свежем воздухе.
- Меня развезло? А тебя нет?
- И меня тоже.
- А тебе ведь пить нельзя!
- Не начинай! – прикрикнул на него Герман. – Сто грамм всего! Как лекарство!
Андрей надул губы и ушел. Герман быстро открыл бутылку, сделал глоток, завинтил крышку и вышел из сторожки. Андрей стоял во дворе и всей грудью вдыхал морозный кристально чистый воздух. Герман подошел к нему, встал рядом.
- Ну что, Андрюха? Красота-то какая, а? А ты ехать не хотел.
- Да, - согласился Андрей.
- Это тебе не Москва. А зверья тут не меряно. Зайцы из-под ног выскакивают.
Герман стянул с себя свитер, загреб охапку снега и стал растираться. Андрей опасливо покосился на него и отошел на шаг.
- Гер, а ты крест-то снял бы.
- Почему?
- Ну… Понимаешь, он с бриллиантами все-таки… Вдруг потеряешь.
- Не потеряю. А что, настоящие брюлики?
- Южноафриканские.
- Тем более не сниму. Постарался же ты. Чем же я такую милость заслужил?
- Да ничем. Друг ты мне. Настоящий друг. С кем еще так поговорить можно?
- Или напиться? – подмигнул Герман.
- И это тоже.
- Ну-ка, снежком разотрись, - Герман протянул ему комок снега. Андрей шарахнулся в сторону.
- Не-а!
- Чего «не-а» - то?! Ну-ка, иди сюда! – Герман схватил его за рукав, потянул на себя, Андрей вырвался и пустился бежать. Герман прыгнул ему вслед, сбил с ног, и они покатились по снегу, сыпля друг на друга снежные охапки и оглашая лес визгом и воплями.

           К вечеру, наколбасившись, как малые дети, они сидели у камина, пили водку и мирно разговаривали. Герман заметно повеселел. Языки пламени отражались в его глазах и делали его похожим на какого-то колдуна. В комнату вошел Костян.
- Ну что, Николаич? На зверя пойдем?
- На какого?
- А тут утром оленуху видел. А рядом самец. Лет семи.
- Оленуху трогать не будем. А мужика можно и завалить.
Андрей слушал, открыв рот. Ему было странно, что люди могут вот так спокойно говорить об убийстве живого существа.
- Гер, а, может, не надо? – робко сказал он.
- Чего не надо?
- Мужика заваливать. А то что же она без мужика-то останется?
Герман прыснул.
- Андрюх, ну ты даешь! Да у них с мужиками все нормально, это у нас женщин больше, а у них наоборот! Другого найдет, помоложе. Семь лет для оленя это много. Мы его, можно сказать, избавим от мучительной смерти. А то еще годика два протянет, и волки его загрызут. А тут – благородно, с одного выстрела, чисто. Раз – и все кончено. Ты нежный какой, а? – Герман ткнул его кулаком в бок.
- Да жалко мне их.
- Да ладно. Это ты карабин в руках не держал, - Герман обратился к егерю:
- Завтра с утреца и пойдем.

            Андрей оправился в лес с неохотой, скорее ради Германа. На снегоходах они доехали до какой-то поляны, потом пошли по следам и оказались на болоте. Засев в кустах, они с полчаса что-то выглядывали в бинокль.
- Смотри, - толкнул Андрея Герман и протянул ему бинокль. На том краю болота среди деревьев стоял олень.
- Красивый какой! – сказал Андрей. Герман его уже не слушал. Он прицеливался.
Выстрел грохнул в лесу совершенно чужеродным звуком. Андрей вздрогнул. Из кустов взлетели в воздух несколько сорок.
- Есть! – констатировал егерь. Мужчины вышли из засады и двинулись в обход на тот край болота. Метров через триста они увидели на снегу капли крови и пошли по этим следам в глубь леса. Пройдя еще метров двести, они увидели оленя, лежащего на снегу. Андрей и Герман подошли к животному. Олень был еще жив. Откинув назад благородную голову, он тяжело дышал, широко разувая влажные ноздри. С черных губ капала кровавая пена.
- Ты же сказал – с одного выстрела! – воскликнул Андрей.
- Да это бывает, - Герман поднял карабин, чтобы добить животное. И в этот момент олень, собрав последние силы, поднял голову и повернулся к Герману. Тот замер, несколько секунд подержал его на прицеле и опустил оружие. Олень полными смертельной тоски глазами смотрел прямо ему в глаза. В этом взгляде было столько муки, столько немой мольбы о помощи, что у Германа перехватило дыхание. Он не смог выстрелить. Что-то пробормотав в полголоса, он швырнул карабин на снег, повернулся и пошел обратно.
- Гер, а ружье? – крикнул ему вслед Андрей. Тот, не останавливаясь, махнул рукой. Андрей подобрал карабин и пошел следом за другом. По дороге ему встретился Костян.
- А что случилось-то? – спросил он.
- Не знаю, - солгал Андрей. - Там оленя добить надо.
- Погодь, - егерь взял у него карабин, разрядил и отдал обратно. Отойдя шагов на двадцать, Андрей услышал второй выстрел. Стараясь не думать о том, что произошло там, между деревьев, Андрей дошел до снегоходов. Герман уже уехал. По его следам Андрей добрался до сторожки. Германа нигде не было, однако джип стоял на месте. Андрей стал обходить хозяйство Костяна по периметру. Приблизившись к какому-то сараю, он услышал всхлипывания. Андрей заглянул за сарай.Герман сидел на скамейке и плакал навзрыд. Андрей растерянно потоптался рядом, потом неуверенно положил руку ему на плечо.
- Гер… Гера…
Герман глянул на него и закрыл лицо руками.
- Ты что, Гер?
- Я не смог, Андрюха… - прошептал он. – Я не смог!
- Я бы тоже не смог, - Андрей присел перед ним на корточки. Первый раз он видел Германа таким. Ему было жалко всех – и Германа, и оленя, и себя. Но больше всех все-таки он жалел Германа.
- Он так смотрел на меня! Господи, какие глаза у него были! Он в душу мне смотрел! А я его убил. Понимаешь, я его убил… Убил, понимаешь?! – крикнул Герман, ударив себя кулаком в грудь. Андрей тяжело вздохнул. Никакие утешительные слова не шли ум. Да и надо ли было утешать? Пожалуй, даже, хорошо, что Герман плачет. Может, его хотя бы после этого отпустит все то, что столько времени он держал в душе. Андрей сел рядом, закурил. Герман продолжал рыдать. Почувствовав запах табака, он перестал всхлипывать и повернулся к другу:
- Дай.

            Герман сидел, прислонившись головой к какому-то столбу, не обращая внимания на сигарету, дымящуюся у него в руке. Кажется, он уже успокоился, хотя все еще время от времени шмыгал носом.
- Говорил же тебе – не надо, - тихонько сказал Андрей. Герман вздохнул.
- Не в этом дело… Понимаешь, я просто подумал, что вот буду лежать вот так же, задыхаться… И никто ведь не подойдет, не поможет. Подойдут и пристрелят, чтобы не мучался. Добьют. Как же жестоко! – он покачал головой. – Бог меня накажет.
- За оленя-то? Да брось ты.
- Не за оленя. За жестокость.
- Гер, ты что-то религиозен стал не в меру. Ты, может, еще и в монастырь уйдешь?
- Да я б ушел, только не возьмут. Таким, как я, место где-нибудь на центральной сковородке, где огоньку побольше.
- Тебе, может, водочки? – обеспокоенно спросил Андрей.
- Неси, - Герман, наконец-то затянулся сигаретой.
Андрей принес из сторожки бутылку водки, два стакана и черный хлеб. Они выпили, причем Герман махнул сразу стакан.
- Я ружье тебе принес.
- Выкинь его на фиг. Хочешь – себе возьми.
- Зачем оно мне?
- Ну Костяну отдай. Он рад будет, - Герман сполз со скамейки, зачерпнул горсть снега и умылся ею. Андрей дал ему свой носовой платок. Герман вытер лицо и руки, налил себе еще водки.
- За тебя, Гер, - сказал Андрей. – Чтобы у тебя все было нормально.
Через час они в обнимку, поддерживая друг друга, вползли в сторожку и не без труда поднялись на второй этаж в свою комнату. Герман извлек из холодильника вторую бутылку водки и банку соленых огурцов. Как закончился день, ни тот, ни другой не помнили.

            Отдых не получился. На утро настроение у обоих было плохое. Герман сидел на лавке и задумчиво играл каким-то мячиком. Андрей подсел к нему.
- Опять надрались, - сказал он.
Герман вздохнул:
- Больше не буду, - и предложил: – Поехали, что ли, на снегоходах покатаемся?

           Они проехали по лесу километров десять. Андрей с удивлением обнаружил, что в лесу кипит жизнь. Герман иногда останавливался и показывал ему следы. Пару раз им попадались кабаны. Мелькнула среди стволов огненная лисица.
- Смотри, - сказал Герман, сделав очередную остановку, - кабан чистил шкуру.
На тоненькой березке была содрана береста, а в щепе застрял клок жесткой рыжей щетины. – А вон там он спал, - Герман кивнул на снежный холмик.
- Откуда ты знаешь? – спросил Андрей.
- А вон, смотри. Видишь, след от тела? Они в снег ложатся, задом пятятся и подгребают снег для тепла. Лежанку делают.
- Гер, - толкнул его в бок Андрей, - а что это горит?
Герман обернулся. Откуда-то из-за деревьев поднимался черный дым.
- Здесь деревня неподалеку. Пожар, видимо. Поехали.
Через двадцать минут они пересекли огромное поле и выехали к деревне. Пожар, и в самом деле, был здесь – сгорела изба. К тому моменту, когда они подъехали, от дома осталась только черная кирпичная труба. Все население деревни – с два десятка пожилых людей – окружили воющую маленькую старушку, сидевшую на старинном фанерном чемодане – единственной вещью, которую удалось спасти из огня.
- А пожарники приезжали? – спросил Андрей.
- Какие пожарники? – фыркнул Герман – Их тут последний раз видели в четырнадцатом году. Здесь хорошо, если электричество есть. Тут даже сотовой связи нет.
- Правда, что ли? – Андрей посмотрел на свой телефон. «Обслуживание запрещено» - прочитал он надпись на экране. А Герман подошел в погорелице. Андрей увидел, как он наклонился к ней, положив ей руку на плечо, и о чем-то спрашивал. Андрея всегда удивляла эта манера Байкова участливо заглядывать в глаза.
- Кто может взять её пожить на время? – обратился Герман к селянам. – Я заплачу.
- Ну я возьму, - сказала женщина лет шестидесяти. – Я одна, место есть. Николавна, пойдешь ко мне?
- А? Что? – старушка растерянно оглядывалась. – Докумены, документы все сгорели! – запричитала она, делая ударение на «у». - И пенсия, только получила… Все, все пропало! - и она опять завыла, закрыв сморщенное лицо сухими дрожащими руками. Герман осмотрелся вокруг.
- Как вас зовут? – спросил он женщину, согласившуюся взять Николавну на постой.
- Тамара Федоровна.
- Тамара Федоровна, вот деньги за проживание и ей на продукты… До пенсии должно хватить. Завтра я пригоню рабочих, избу поставят. А обстановки вон из тех пустых домов пусть возьмут. Одежду я тоже пришлю.
- Коза у ей сгорела, - сказал горбатенький старичок. – Она с ей кормилась.
- Коза? – переспросил Герман. – Где тут у вас козу купить можно?
- А в Теньдикове, тридцать километров отселе. Там козы хорошие.
- Теньдиково, - повторил Герман. – Хорошо. А сельсовет у вас где?
- Двадцать пять километров. В Косьминке.
- Хорошо. Завтра решим все вопросы.
- Слышь, бабуль! – Тамара Федоровна наклонилась к погорелице. – Денег тебе дали до пенсии дожить. И вон, говорят, завтра козу тебе купят и избу поставят. И одежи привезут.
- Кто? Кто? – спросила Николавна, растерянно оглядываясь кругом.
- Вон, мужчина.
- Вы избу поставите? – бабушка, наконец-то, увидела Германа.
- Поставим, бабуль. Новый сруб поставим. И документы тебе помогут сделать. И козу тебе завтра привезут, – ласково сказал Герман. – Не горюнься, поможем.
- Сынок! - бабушка повалилась на колени в снег. – Дай Бог тебе здоровья! – она схватила его руку и начала целовать. Герман покраснел и осторожно освободился из её довольно цепких пальцев.
- Андрюх, поехали.
Они вернулись в сторожку к Костяну и начали собираться в Москву.
- Часто ты людям так помогаешь? – спросил Андрей.
- Как сказать… Если я вижу, что человек нуждается в помощи, я помогаю.
- А можно спросить – из каких соображений?
- Что значит – из каких соображений? – удивился Герман. – Люди должны помогать друг другу. Вот эта бабулька – кто ей поможет, кроме меня? И хорошо, что мы там сегодня оказались.
- То есть чисто из альтруистических соображений?
- К чему ты клонишь?
- Ни к чему. Мне интересно. Просто тебе эта помощь обойдется тысяч так в сто, если не больше. И ты ничего взамен не получишь.
- А что мне нужно? У меня все есть. А эти сто тысяч… Я их за два дня заработаю.
- То есть ты для себя вообще ничего не желаешь?
- Я понял, - Герман задумался. – Ну если честно, то я верю в закон бумеранга. Просто иногда думаю – все мы люди. Может, когда-нибудь и я буду вот так нуждаться в помощи. Хочется, чтобы помогли.
- А если бы не это – ты бы помог?
- Конечно, помог бы. У меня отец так делал. Он всегда помогал людям. Готов? Поехали.
По дороге Герман уже созванивался со строителями, поручал кому-то доставить одежду и обувь, купить козу, найти хорошего печника, заняться документами. Когда подъехали к дому Андрея, он спросил:
– Ты завтра со мной на кладбище не съездишь?
- На кладбище? К няне, что ли?
- Нет. Отцу завтра шесть лет.
- А… Один не можешь?
- Да ты знаешь… Хочется, чтобы кто-то рядом побыл.
- Гер… ну что, совсем все плохо?
Герман сделал неопределенный жест.
- Не знаю… Тоскливо как-то на душе. Может, из-за оленя этого, не знаю.
- Ты знаешь, жалко мне тебя. Хороший ты мужик, Герка. Человек хороший. А все у тебя как-то в жизни…
Герман посмотрел на Андрея. В его темных глазах была какая-то странная тоска.
- Спасибо, – сказал он. - Ты знаешь, как это важно, чтобы тебя просто пожалел кто-нибудь? А еще знаешь, что важно? Знать, что тебя кто-то ждет дома. Меня вот никто не ждет.
- Гер, я, конечно, не родственник… Но если что – моя дверь для тебя всегда открыта.
- Спасибо. На самом деле ты иногда меня просто спасаешь.

            Утром следующего дня Герман заехал за Андреем. Они прибыли на кладбище около двенадцати. Андрей обратил внимание на то, что Герман одет в черный с иголочки костюм. Из багажника он достал красивый букет ярко-красных роз, обвитых черными лентами. Молча они прошли к могиле. Следов на снегу не было.
- А что, больше никто не придет? – спросил Андрей.
- Скорее всего, нет. Некому приходить. Я последний в роду остался. Я умру – никого не останется. Рода Байковых не будет.
Герман вошел в ограду, поставил к памятнику букет, присел на корточки и положил ладонь на заснеженный холм.
- Привет, па. Извини, долго не мог приехать. Жизнь такая дурацкая… - Герман помолчал немного, а потом едва слышно добавил:
- Мне тебя очень не хватает…
Герман посидел так еще немного, потом поднялся.
- О, Андрюшка, а ты-то чего? – удивленно спросил он, заметив, как Андрей стирает слезы. Тот отмахнулся:
- Ты же знаешь, у меня с этим просто…
Герман понимающе кивнул.
- А ты очень похож на него, - добавил Андрей, рассмотрев фотографию на памятнике.
- Да. Я его копия. Он чуть пониже был ростом. Как ты. Ну, пойдем, батьку моего помянем.
В машине они выпили по рюмочке водки, закусили. Герман был задумчив. Он молчал и, кажется, что-то вспоминал.
- Ты знаешь, - заговорил он, - когда у матери случилась новая любовь, он очень сильно переживал. Он любил её. До последнего вздоха любил. Он её простил. Развелся с ней и отпустил её. Я его не понимал. А он мне сказал: «Она прожила со мной двадцать пять лет и не была счастлива. Понимаешь? Она двадцать пять лет жила с нелюбимым человеком. А сейчас она влюблена. Я не могу лишить её этого счастья. Сколько оно ни продлится – оно будет её. Может, это единственное, что она будет вспоминать в старости». Он остался один. У него стало болеть сердце. А потом… Я был в Крыму. Он позвонил мне и сказал: «Гера, ты должен приехать». Я спросил: «Зачем?», а он ответил: «Надо поговорить». Я понял, что что-то произошло. Приехал, а он в больнице. Обрадовался, когда я пришел. Обнял меня. Раньше никогда не обнимал. А тут обнял. Посидели, поговорили. Он так смотрел на меня, как будто хотел меня запомнить. Потом сказал: «Ты меня прости, что я мало времени с тобой проводил. Будет плохо - ты приходи ко мне, поговорим». Я тогда не понял, о чем он. А он говорит: «Мне очень хотелось дожить до внуков. Но вот не получилось. Хорошо, что мы хотя бы успели повидаться!» Я ему говорю: «Да ладно, па, люди по пять инфарктов переносят, и ничего», а он мне сказал, чтобы я не переживал: «Ты, наверное, прав. Это я так, перепугался». А потом сказал: «Иди домой, сынок, ты же с дороги. Завтра придешь». И я пошел домой. А когда в дверях был, он меня окликнул и сказал: «Гера, ты замечательный сын». И я ушел. А когда утром пришел на следующий день… его уже не было. У него в четыре утра остановилось сердце. Ты знаешь, я до сих пор жалею о том, что не сказал ему, что люблю его. Он был лучшим из отцов.
Герман вытер слезы, посмотрел на Андрея.
- Представляешь, как мы сейчас смотримся? – сказал он. – Два лба здоровых, все в слезах, в слюнях, в соплях… Кроме тебя меня таким никто не видел.
- Я никому не скажу
- Спасибо, - Герман протянул Андрею руку.
- Молодец ты, Герка. Отца помнишь. Приходишь к нему. Здорово, когда близкие вот так могут прийти и вспомнить.
- А меня вот и вспомнить-то будет некому. У меня, кроме тебя, никого близких не осталось, - сказал Герман. – Ни братьев, ни сестер, ни родителей… Да и друзей нет. Ты один.
- А родственники-то есть у тебя?
- Есть. Тетка какая-то, еще кто-то. Только я им на фиг не нужен. Они только деньги умеют просить. А так – с днем рождения не поздравят. Даже не звонят.
- И что – ты еще и деньги им даешь?
- Теперь уже не даю. Они тут решили, что я их содержать должен полностью. Ну и сказал я, куда им идти надо… Представляешь, иногда вот так сижу, думаю – случись со мной что – на могилу ведь никто не придет, слезы не проронит.
- Я приду, - сказал вдруг Андрей. Герман посмотрел ему в глаза.
- Что, правда?
- Правда. И вообще – о чем мы с тобой говорим?
- Нет, ты обещаешь? – настаивал Герман. Андрей заволновался:
- Обещаю! Слушай, хватит, а? Ты что – завтра помереть собрался? Почему ты так часто о смерти говоришь?
- Убить меня хотят.
- Кто?!
- Если б знать. Помнишь - фотку мою с иголкой подкинули? А теперь пулю.
- Ты серьезно?
- Абсолютно серьезно.
- Да ну, Гер… Пугают тебя. Хотели бы убить – давно убили бы. Ну сам подумай – они тебе подбрасывают это, чтобы вывести из душевного равновесия, чтобы ты бояться начал. Они для тебя это делают, а не для себя. Кто хочет убить, тот молчком все сделает, и такой ерундой заниматься не будет.
Герман задумался.
- Может, ты и прав. Но у меня все равно какое-то предчувствие нехорошее последнее время. Не знаю, как объяснить. Тошно на душе.
- Депрессуха у тебя. Они этого и добиваются. Чтобы ты себе сам вены перерезал. Знаешь, Герка, я не особенно могу тебе в этом деле советовать, но мне кажется, что твой первый шаг к освобождению – это развод.

            Герман помолчал, потом завел машину и стал выезжать с парковки. Он довез Андрея до дома и поехал на работу.

            Аня подозрительно покосилась на него, когда он прошел мимо.
- Вам почта, Герман Николаевич, - неуверенно сказала она, протягивая ему кипу бумаг.
- Спасибо, - ответил Байков принял почту и закрылся в кабинете. Сев за стол, он внимательно просматривал каждый конверт, прежде чем вскрыть его. Где-то внутри было неприятное чувство, заставлявшее сердце ускорять толчки всякий раз, когда он брал в руки очередное послание. «Странно, - подумал он, - я боюсь? Да, я на самом деле боюсь». Признаться в этом даже самому себе было стыдно. Самолюбие Германа было задето этим постыдным страхом. «Кого я испугался? – мысленно разговаривал он сам с собой. - Озабоченную бабенку? А пулю какой-то дурак подбросил. Завистник. Правильно сказал Андрюшка, если бы хотели убить, так молча бы и убили. Не стали бы тут в коза-ностру играться. Сорникова могла это через своих любовничков сделать», - он, стараясь убедить себя в том, что эти выходки дело рук именно Вики, стал припоминать, с кем из бывших на стрельбище мужчин крутила любовь Сорникова. Как нарочно, память словно отшибло. Вспомнить ничего не удалось. Он открыл ящик стола, извлек из него пулю, повертел в руках, осмотрел со всех сторон, потер пальцами надпись. Царапины были довольно глубокими. Видимо тот, кто делал их, вложил изрядную долю злости в это занятие. Герман поставил пулю на стол. Он смотрел на неё, и почему-то в мозгу прокручивалась одна и та же картина: вспышка и вырывающаяся из дула пистолета пуля, летящая прямо в лицо. Та самая пуля. Герман почти физически ощутил, как она входит в тело. Его передернуло. «Впечатлительный я, однако, стал», - подумал он, поднимаясь с кресла. Он потирал плечи, стараясь избавится от чувства холода, охватившего его. Он немного постоял у окна, за которым уже синели густые сумерки. Потом он услышал, как Аня ушла из приемной – рабочий день закончился. Из окна он видел, как сотрудники корпорации выходили из дверей. Кто-то шел на стоянку, кто-то ловил такси. Потом все как-то разом разбежались. Байков еще немного постоял у окна, подумал над тем, стоит ли ехать домой или лучше остаться ночевать в офисе, и все же решил уехать. Он сложил документацию в лотки, погасил свет и вышел из кабинета. Когда он запирал дверь приемной, то почувствовал за спиной какое-то движение. Он обернулся. В двух шагах от него стояла Милена. Он выпрямился как натянутая пружина, настороженно глядя на неё.
- Герман Николаевич, мне вам сказать кое-что нужно, - неуверенно начала она.
- Милен, мы с тобой уже все обсудили. Я прошу тебя не возвращаться к этому вопросу.
- Ну выслушайте хотя бы…
- Нет, Милена! Нет! – он повернулся к ней лицом и развел руками:
- Нет! Нет-нет-нет! – пятился он от неё. – Понимаешь – нет! – он развернулся и быстро пошел по коридору.

             Стоило утром Герману появиться в кабинете, как Аня принесла на подпись какую-то бумагу.
- Это что? – спросил Герман.
- Заявление. Грушевская на расчет подала.
- Грушевская? Ну-ка, вызови её ко мне.
Милена, войдя, встала в трех шагах от Германа, с вызовом глядя ему в глаза.
- Прочему ты написала заявление? – спросил Герман.
- Я не хочу у вас работать.
Герман встал, прикрыл дверь, предусмотрительно оставленную Аней полуоткрытой, подошел к Милене. Она не смотрела на него.
- Что ты хотела мне сказать?
- Уже ничего не хочу.
Герман прошелся туда-сюда по кабинету, остановился, посмотрел на Милену. Ему вспомнилась их первая встреча, когда он, чтобы она могла без боязни смыть макияж с его лица, убрал руки в карманы. Что-то теплое, нежное шевельнулось в его душе, ему захотелось обнять Милену,  почувствовать тепло её дыхания, как это было в ту ночь, когда она заснула на его груди...
- А если я не подпишу? - спросил он, пряча руки в карманы пиджака.
- Мне все равно. У вас я работать не буду.
Герман понял, что настрой у неё решительный. Он молча сел за стол, поставил резолюцию и вернул бумагу Милене. Она, ни слова не сказав, забрала заявление и вышла из кабинета. «Заигралась девчонка, - нахмурился Герман, - Хочет проверить, как я к ней отношусь. Не побегу ли за ней. Нет уж, отбегался, хватит». Он был уверен в том, что история с заявлением – фарс, шантаж своего рода и не стал заострять на этом событии внимание. И он на самом деле забыл о Грушевской. Только почти две недели спустя он, осознав, что Милена больше не попадается ему в коридорах офиса, вспомнил о ней. Он быстро прошел в экономический отдел и распахнул дверь комнаты. Милены там не было.
- А где Грушевская? – спросил Герман.
- Рассчиталась, - ответил старший экономист Саша Нилов. – Вы же сами ей заявление подписали.
Герман ничего не ответил. Он вернулся в свой кабинет. События предновогодней ночи живо вспомнились ему, и на него навалилась тоска. Словно для темничного узника погас лучик солнца. То, что произошло, Герман мог назвать только одним словом – нехорошо. И на душе от этого тоже было нехорошо. Сейчас он испытывал отвращение к самому себе. Потом он повернулся и открыл дверь, чтобы выйти. Случайно он увидел в темном окне свое отражение. Взглянул себе в глаза и отвернулся.

             Герман приехал в храм к самому концу службы, дождался отца Николая. Священник сразу понял, что случилось что-то серьезное, и отвел Германа в сторону, чтобы им не мешали.
- Что у вас стряслось? – спросил он.
- Я сделал ужасную вещь, - сказал Герман. – Я переспал с девушкой, с которой не должен был спать.
- Как же вы допустили это?
- Так случилось… Не знаю, что меня дернуло. На работе одна женщина домогалась меня. Чтобы отвязаться, я пригласил эту девушку в комнату отдыха. И мыслей-то никаких у меня не было к ней… Вечеринка у нас на работе была. Надрался я до умопомрачения. Помню сквозь сон, что меня целовали и обнимали. И я соответственно … А когда проснулся… Понял, что…
- Герман, вы меня удивляете. Вы приглашаете девушку пройти с собой в комнату, напиваетесь, а потом удивляетесь, как все могло произойти? Вы же взрослый человек. Вы не могли уйти в эту комнату один?
- Да не хотел я ничего! – с отчаянием воскликнул Герман. – Да, я сделал глупость… Я дал ей повод. Она влюблена в меня. По-хорошему влюблена. Вот, видно, и решила воспользоваться ситуацией.
- Хорошо, почему бы вам не жениться на ней?
- Нет… Я не хочу… И она… Она рассчиталась.
- Вы все время оправдываете себя, ищете причину, по которой вы смогли бы с чистой совестью сказать «нет». Знаете, почему-то я вам не верю. Может, вы признаетесь хотя бы сами себе, в чем же дело?
Герман сел на скамью. Он молчал, играя желваками. Он не мог ответить священнику.
- Вот что, - сказал отец Николай, кладя руку ему на плечо, - у вас очень большие возможности. Воспользуйтесь ими и найдите её. Вы сможете.
Герман повернулся к двери. Он колебался.
- Давайте, давайте, - сказал отец Николай. – У вас все получится.

             На следующий день Герман пришел к кадровику и, отыскав в деле Милены адрес, поехал по нему. На четвертый или пятый звонок послышались старческие шаги. Дверь приоткрылась и в щель выглянула пожилая маленькая женщина.
- Вам кого? – спросила она, пристально вглядываясь в лицо Германа.
- Скажите, пожалуйста, здесь должна жить девушка… Милена. Когда она бывает дома?
- Ой, сынок, она съехала отсюда…
- Давно?
- Да уж неделя как будет. Она снимала у меня комнату. А потом съехала.
Женщина присмотревшись к нему, вдруг вскликнула:
- О, это вы! – и открыла дверь полностью. – Я видела ваши фотографии у неё. Пройдите, - пригласила она. Герман переступил через порог и прошел за хозяйкой в одну из комнат.
- Меня зовут Эмилия Робертовна. Я сдавала Милене комнату. Вот, здесь она и жила.
Герман осмотрелся. Мебель шестидесятых годов, не особо модные обои.
- Вот, - Эмилия Робертовна положила на стол несколько снимков. – Она оставила их. Мне кажется, что одну фотографию она все же забрала с собой.
Байков взглянул на снимки. Пять или шесть его фотографий. Он знал, откуда они. Из Интернета. Они были размещены на сайте корпорации.
- Знаете, молодой человек, Милена говорила, что вы ей очень нравитесь. Я думала, что вы какой-нибудь артист. Даже жалела её, потому что я считала, что ей надо найти хорошего мужчину и выйти замуж, а не влюбляться в артистов. Совсем молоденькая девушка, в голове еще столько фантазий. А вы, оказывается, настоящий.
Герман почти не слушал её. Он сел на стул и думал о своем.
- А что случилось? – спросила его Эмилия Робертовна. – Вы поссорились?
- Я очень нехорошо обошелся с ней, - ответил Герман. – А где она сейчас, вы не знаете?
- К сожалению, нет. Она не сказала. Мне, если честно, жаль, что она больше не живет здесь. Очень милая девушка. Воспитанная. Даром, что сирота.
- Почему сирота? – резко повернулся к ней Герман.
- А вы не знали? Её родители погибли. Разбились на машине. Ей было пятнадцать лет. Её взяла к себе тетка и обманом завладела квартирой. А когда девочке исполнилось восемнадцать, выставила её вон.
Герман встал и пошел к выходу, не слушая, что еще рассказывает ему Эмилия Робертовна. На пороге он задержался на миг и дал ей визитку.
- Если вдруг Милена появится… Скажите, пожалуйста, ей, что её искал Герман. Обязательно скажите. Хорошо?
- Непременно скажу. Но вряд ли она приедет. Вы же понимаете. Молодежь… Мы им не интересны. Мы с Миленой не ругались. Но я же ей не подруга.
Герман кивнул и ушел.

              Он появился в храме, когда отец Николай уже собирался уходить. Герман подошел к нему.
- Ну как? – спросил батюшка, благословляя своего странного прихожанина. – Что-то не складывается?
- Да, - ответил Герман. – Я не нашел её. Она больше не живет по старому адресу.
- А вы искали её?
- Да, искал. Сам приехал на квартиру. Бабушка, которая сдавала ей комнату, сказала, что она уехала неделю назад и не сообщила, куда.
- Эх-эх… И что же теперь вы намерены делать?
- Ничего. 
- Вы подавлены.
- Да. Я ошибся. И мне не хватило мужества принять решение.
- Вас гнетет только это?
- А что еще?
- А сам поступок ваш?
- Я же говорил, что виню себя. Я чувствую себя виноватым.
- Вам надо исповедоваться.
- Что мне это даст?
- Очень многие люди получают утешение. И те грехи, которые вы исповедуете, не вменятся вам на суде Божием.
- Я никогда не исповедовался.
- Я помогу вам. Если вы желаете, конечно.
- А если не получится, что будет?
- Останетесь при своем. Но я думаю, что у вас получится.
- Как это будет происходить?
- Мы с вами отойдем вон туда, к аналою. И вы будете перечислять свои поступки, которые с вашей точки зрения плохие, недостойные, постыдные. Я могу задать вам вопросы. Только имейте ввиду, что говорить придется и о самом сокровенном.
- Давайте попробуем, - сказал Герман после секундного раздумья.
- Давайте. И помните, что вы не один такой. Мне приходилось исповедовать и убийц, и извращенцев, и рецидивистов. Вы меня ничем не удивите.

             Прошло минут сорок, прежде чем отец Николай набросил на голову Германа епитрахиль и прочитал разрешительную молитву. И только после этого он увидел, как тяжело далась Герману исповедь. Он был обессилен, его буквально шатало.
- Может, вам такси вызвать? – спросил священник.
- Нет, не надо. Водитель сейчас подъедет, - ответил Герман, усаживаясь на скамью.
- Как ваше самочувствие? Я имею ввиду душевное.
Герман кивнул.
- Не могу определенно сказать. Очень много новых эмоций и ощущений. Но это нелегко.
- Это поначалу. Все начинают одинаково. Первая исповедь всегда очень волнительна. Потом раз от раза будет проще. Там уже другие сложности будут.
- Какие?
- Привычка к Таинству. Но пока вам об этом рано думать. Поздравляю вас с первой исповедью.
- Наверное, со стороны это было ужасно.
Отец Николай улыбнулся.
- Ну что вы. Все бы мои прихожане так исповедовались. Я был бы счастливейшим из священников.
Герману позвонили.
- Ну все, за мной приехали. Вас подвезти?
- Спасибо, я уж как-нибудь сам. Мне недалеко. Доберусь на своей букашке.
- Букашке?
- Да. «Ока» у меня. Красная. Как божья коровка. Зову её букашкой. Надеюсь, что еще увидимся.
- Аналогично, - ответил Герман и пошел к выходу.

              Ему сегодня было лень подниматься по лестнице. Переживания отняли слишком много сил. Герман вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Открыв дверь квартиры, он сразу почувствовал что-то чужеродное, витавшее в воздухе. То ли едва уловимый запах, то ли что-то еще, почти не осознаваемое, но все же несущее некую энергию… Он насторожился и крадучись переступил порог. Из гостиной ему навстречу в прозрачном розовом пеньюаре вышла Ольга.
- Привет, дорогой, - сказала она, остановившись в полушаге от него. – Я вернулась.
Горячая волна ударила Герману в голову. Он, не глядя, опустил сумку на пол и смотрел на Ольгу, не проронив ни слова.
- Ну что ты, Гера, не рад меня видеть?
- Что ты здесь делаешь? – спросил Герман, наконец, справившись с волнением.
- Что значит – что? Я твоя жена, или ты забыл об этом?
- Представь себе, успел забыть.
- Ну а то, что я здесь прописана, ты не забыл?
Герман не ответил, снял куртку и ботинки и прошел в свою комнату. Стоя у окна, он медленно расстегивал пуговицы рубашки. Ему было нехорошо. «Все начнется сначала», - вертелось у него в голове. Зачем она приехала? Дверь открылась. Ольга вошла в комнату. Герман, увидев её отражение в оконном стекле, напрягся.
- Что-то у тебя такой бардак в доме? – спросила она.
- За порядком в доме должна следить жена, - ответил Герман.
- У-у! Да что ты?! – усмехнулась Ольга. – А где же твоя домработница?
- Валентина Петровна умерла.
- О-о… - Ольга подошла к нему. – Бедный мальчик… Остался совсем один.
Она провела указательным пальцем по его груди, тронула крест, присмотрелась к камушкам.
- Не подходи ко мне, - сказал Герман.
- Что такое? – поджала губы Ольга. – Ты обиделся? Ну что ты, зайчик… Все же хорошо…
- Я сказал – не подходи ко мне! – почти крикнул Герман, схватил её за руки и оттолкнул от себя. Она на мгновение замерла, оценивая выпад мужа. Спустя несколько секунд она сориентировалась и вновь приблизилась к нему. Она провела пальцами по его рукам. От её прикосновений Германа пробирала дрожь. Он стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. Состояние хорошей усталости пропало.
– А где кольцо? – вдруг спросила Ольга.
- Потерял, - ответил он.
- О-о… Потерял… - Ольга смотрела на него, прищурив глаза. – Гера, а то я не знаю тебя. Ты скорей голову потеряешь, чем какую-то свою вещь. Не скучал тут без меня, я вижу.
Герману в виски ударила кровь. С трудом сдерживая себя от припадка ярости, он процедил сквозь стиснутые зубы:
- Значит так. Ты в мою комнату не входишь, меня не трогаешь. Живи во всей квартире, делай, что хочешь. Мы с тобой муж и жена только на бумаге. Поняла? – и он, не дав ей опомниться, довольно грубо взял её за руку и вывел в коридор.
 
                Герман практически перестал появляться дома. Он снял номер в гостинице и поселился там. Он знал – видеться с женой ему нельзя. Через неделю он поехал к отцу Николаю – он нуждался в поддержке.
- Скажите, пожалуйста, развод – грех? – спросил Герман.
- Смотря по какой причине. Вы спрашиваете о себе?
- Да.
- Лично вы имеете право развестись. Ведь, насколько я понял, ваша жена изменяет вам, да и вы сами в долгу не остаетесь. Ничего хорошего в разводе нет, но в данной ситуации он представляется как средство избавления от больших бед. Вы всерьез надумали разводиться? Только ответьте честно.
Герман задумался.
- Вы знаете, я отвечу так: было бы лучше, если бы развода не было. Для меня это необходимая мера, потому что я чувствую, что эта женщина меня погубит.
- Я вас понял. Вам неприятен факт развода, но вы понимаете, что по-другому невозможно.
- Да.
- Ну что ж. Взявшись за плуг, не оглядывайтесь назад.
- То есть вы благословляете развод?
- Я избегаю давать благословения в таких делах. Чтобы потом не быть виноватым. Я могу только высказать свою точку зрения на вашу ситуацию, опираясь на свой житейский опыт. Все равно вы знаете ситуацию лучше, чем я. Вы знаете, я по первому образованию врач. Гинеколог. Да, - улыбнулся священник, видя, как округлились глаза его собеседника. – Брак не создается автоматически в момент росписи. Он именно создается, для этого требуется время. Брак – как ребенок. Его надо сберечь, выносить, выстрадать – и тогда через усилия двух людей рождается прекрасное создание. И вот в моей профессиональной практике часто бывали такие случаи, когда женщина приходит с беременностью. С долгожданной беременностью. А там – осложнения. А женщина хочет сохранить беременность. Её кладут в стационар, обследуют. И бывает так, что все есть – и условия, и желание… А нет главного. Жизнь уже погасла. Сохранять нечего. Начался процесс разложения, который, если не устранить его, поразит весь организм. Вот и браки бываю такие же погибшие, в которых сохранять нечего. Поэтому я думаю, что вы правы в своем решении.
Герман кивнул.
- Скоро начинает пост. Нет желания попоститься?
- Пост? – удивленно переспросил Герман. – И что это значит?
- Ну, в пост верующие отказываются от употребления продуктов животного происхождения и от супружеских отношений. Еще рекомендуется ограничивать себя в развлечениях.
Герман слегка покраснел.
- И с какого числа начинается пост?
- С двенадцатого марта.
- О, у меня двенадцатого день рождения. Даже и не знаю, что сказать. Что, вы говорите, нельзя есть?
- Молочные, мясные и рыбные продукты в любом виде и яйца. А морепродукты можно.
- Жестко. А в чем смысл?
- Ну, если просто – то в человеке тело находится в борьбе с духом. Дух тянет нас в небо, а тело – в землю. Чем более тело побеждает, тем более человек отдаляется от Бога. Чем более побеждает дух, тем человек ближе к Богу. Через пост тело слабеет, дух, соответственно, начинает преобладать в человеке. Человек меньше грешит, его меньше  тревожат всякие греховные помыслы, суета отступает, мысли успокаиваются.
- Интересно. Но, если насчет еды я еще что-то могу изменить, то насчет женщин… Даже и не знаю, что и сказать… - Герман залился краской.
- Ничего говорить не надо. Вы попробуйте. А там посмотрим. Начните с того, что вам по силам. И постарайтесь хотя бы один раз за пост быть у исповеди и причаститься. Ну, давайте, я вас благословлю.
- А что это значит?
- Через священническое благословение подается благословение Божье. Руки надо сложить вот так, - отец Николай сложил руки Германа «лодочкой»и перекрестил его размашистым жестом.- А потом надо поцеловать руку священника.
- Зачем? – спросил Герман. Отец Николай улыбнулся.
- Такой обычай. Не хотите – не целуйте.
- А я вообще хотел спросить – к чему все эти поклоны, поцелуи? На мой взгляд – слишком много ритуального и мало душевного. Это получается, что надо постоянно подсчитывать, сколько раз кому поклонился. А на общение с Богом уже ни сил, ни времени не останется.
- А зачем подсчитывать-то? – удивился отец Николай. Он не мог понять – шутит Герман или говорит серьезно.
- Ну как – зачем? Вы же мне сами дали книгу «Азы Православия», - Герман извлек из кармана брошюру. – Вот… «Войдя в храм надо поклониться трижды со словами… Трижды поклониться, осеняя себя крестным знамением, приложиться к иконе, а затем еще трижды поклониться…» Сколько у вас икон в храме-то? – он окинул церковь взглядом. – Двадцать примерно… На три да еще раз на три. Сто восемьдесят поклонов. А молиться–то когда?
- Герман, это же не буквальная инструкция. Здесь дается образ поведения в храме. Если вы сделаете один поклон, а не три, святые наши на вас не обидятся.
- Здесь написано три.
- Я понял вас, - отец Николай отошел к свечному ящику, через две минуты вернулся и протянул Герману книжку небольшого формата. Байков посмотрел на обложку.
- Еще одни основы Православия? Сколько же их у вас?
- Не ерничайте. Это очень хорошая книга. Я считаю её одной из лучших. Я допустил промах, дав вам ту брошюру. Вы неординарный человек, вас нельзя втискивать в условия и обрядность. С вашим критически настроенным умом это невозможно, - отец Николай забрал у Германа из рук первую книжечку. – Почитайте на досуге.

            Мартовское солнце уже пригревало во всю. Снег стал сыпучим и рыхлым, Герману на своем «Круизере» то и дело приходилось выручать седаны и минивенчики, проваливающиеся в сугробы. В один день он с парковки около офиса вытащил шесть автомобилей своих же сотрудников. Над Германом даже начали подшучивать и предлагали ему записаться добровольцем в МЧС. Наконец, народ разошелся. На парковке с Германом остался один Андрей.
- Тебя тоже вытаскивать? – спросил Байков.
- А я хитрый. Я на метро, - ответил, прищурившись, Андрей.
- Ишь ты, польская морда! - поддразнил его Герман.
- Ты что меня так обзываешь? – обиделся тот. – Ты на меня такого не говори, а то я тебя так обложу – имя свое забудешь.
- Так – это как?
Андрей повернулся к нему и выдал какую-то странную сентенцию, в которой Герман узнал парочку до боли знакомых русских словечек, правда, несколько видоизмененных. От изумления и восхищения он даже открыл рот.
- Это что было? – спросил он.
- Это? Ну… В общем, это по-польски. Непереводимое, - ответил Андрей, густо краснея.
- Здорово… Научи, а?
- Тебе что, русского не хватает?
- Ты же знаешь, я русского на дух не выношу.
- Ага, а по-польски, значит, выносишь?
- Так никто же не поймет.
- А сам-то будешь знать.
- Буду. Кстати, а что ты сказал?
- Если я скажу, что я сказал, ты меня побьешь.
- Ах, вот так вот, да? Друг, называется. Я его, значит, мордой, а он меня – непереводимо… Ладно, садись, подвезу.

             По пути Герман заехал в кафе. Это было солидное заведение с ресторанным меню, Байкова здесь знали и встречали хорошо. Он сам сделал заказ и с каким-то коварным видом, несколько насторожившим Андрея, закурил. Через десять минут принесли закуски – салаты из морепродуктов. А еще через десять минут – первое. При виде блюда у Андрея к веселью Германа слегка отвисла челюсть. На стол поставили деревянные подносики, на которых красовались вазы, сделанные из кокосов. В них поблескивал жирком довольно приятно пахнущий суп. Но фишечка была в том, что из каждой вазы свешивались две розовые то ли лески, то ли нитки.
- Что это? – спросил Андрей.
- Тайский суп.
- Суп я вижу. Вот это что? – он показал на нитки. Герман заулыбался, взял эти нитки, свешивавшиеся из его вазы, и потянул их вверх. Из супа вынырнула огромная полосатая креветка.
- О, мама… Вот это зверь. Я таких и не видел.
- Тигровая. Ешь, очень вкусно. Креветка съедается последней. А вот эта зелень – в прикуску с супом. А на второе я заказал печеных устриц. Тоже вкусно.
Устриц подали прямо в огромных ребристых раковинах, покоящихся на рисовой стружке, как на морской пене. Герман учил Андрея правильно извлекать моллюсков из раковин. Андрей старался не смотреть на то, что он ест, но устрицы были настолько вкусны, что он быстро забыл о своей брезгливости. Герман, довольный, сидел, закинув ногу на ногу, и курил. Когда им подали чай, и Герман вытащил пакетик из фарфоровой чашки, он вдруг подозвал официанта.
- Дружок, принеси мне, пожалуйста, пакетик чайный.
Когда несколько пакетиков на белом блюдечке появились перед Германом, он сказал, снимая с одного бирку:
- Я сейчас расскажу тебе сказку. Смотри, жил-был пакетик. И он очень хотел летать. Он смотрел на птиц и завидовал им. Но поскольку он был очень толстый, он никак не мог взлететь. И тогда он решил похудеть.
Герман осторожно надорвал пакетик и стал потихоньку высыпать из него чай.
- Он худел, худел, худел… Стал стройным, - Герман вытряхнул последние чаинки и достал зажигалку, - и наконец-то смог взлететь! – он поджег пакетик, и тот на глазах изумленного Андрея взлетел под самый потолок, едва не подпалив бумажный китайский фонарик.
- Упс, - сказал Герман, с видом нашкодившего школьника оглядываясь по сторонам. Он стряхнул со скатерти на пол хлопья пепла.
- Ну ты даешь, - прошипел Андрей, – ты чуть пожар не устроил!
- Ну, хулиган, я, хулиган.
- Кстати, ты скажи – на днюху что-то будет в офисе?
Герман помрачнел и ответил не сразу.
- Не знаю. Наверное, будет. Народ нельзя обманывать.
- Не хочешь отмечать?
- Не хочу.
- Ну а что? Повеселился бы. А то ты смурной какой-то ходишь.
- Да не с чего мне веселым-то быть, - Герман нахмурился. - Жена моя вернулась, - наконец, сказал он.
- Вернулась? Ты шутишь.
- Если бы.
- И ты её принял?
- Выгнать из квартиры я её не могу, права не имею. Она прописана там.
- Вот только не говори мне, что ты её простил! Такое не прощают.
- Да ты знаешь, дело не в этом. Ты был прав насчет зависимости. Но сейчас я избавился от этого. И как будто дышать начал.
- И что?
- Ничего. Живу в гостинице. 
- Да купи ты себе другую квартиру.
- Я сейчас себе ничего не покупаю. Потому что при разводе все, что приобретено в период брака, будет делиться пополам. Я вон, «Инфинити» купил и на фирму оформил.
- Так разведись сейчас. Чего ты опять тянешь резину-то?
Герман не ответил. Он смотрел куда-то в сторону.
- Герка, неужели ты еще на что-то надеешься? Просто поверить не могу. Если бы я тебя не знал – поверил бы. Но я тебя знаю. Поэтому не могу поверить.
- Мне, наверное, просто отболеть надо.
- Слушай, Гер… вот ты мне сейчас сказку про пакетик рассказал… А мне кажется, ты её больше для себя рассказывал. Только никак почему-то не можешь все лишнее сбросить. И взлететь не можешь поэтому.
- Ты знаешь, мне очень жаль, безумно жаль, ты даже не можешь себе, наверное, представить, как жаль мои чувства, мою любовь, мою энергию, выброшенные на ветер. Возможно, что мне поэтому и так тяжело решиться на развод. Развестись – значит признать себя проигравшим. А я очень тяжело переношу поражения. Может быть потому, что я в жизни еще ни разу не проигрывал. Наверное, это гордость. Глупая тупая мужицкая гордость. Мне очень тяжело смириться с тем, что баба меня сделала. Вот так вот. Лоха из меня сделала. Я думаю, ты понимаешь, о чем я. Мало того. Она со мной вот так поступила, она меня просто опустила, и входит в мою квартиру гусем и чувствует себя там хозяйкой.
- Я думаю, что раз ты нашел в себе силы сказать об этом, значит, ты потихоньку выходишь из этой ямы. Я бы, честно говоря, особо не грузился бы тем, как сохранить лицо в этой ситуации. Гораздо хуже оставаться вот в этом состоянии, чувствовать себя униженным и оскорбленным, психовать и ничего не менять. Это и для здоровья тоже не полезно. Как там? – спросил Андрей, снимая с чайного пакетика бирку. – Он завидовал птицам? И мечтал летать? Так действуй. Летай, - он поджег пакетик и тот стремительно взмыл к потолку.

            Ожидания народа Герман не обманул. Корпоратив был проведен по высшей категории. Богатый стол, модный ди-джей, пара современных «звезд», иллюзионист, танцоры… Сам же виновник торжества был невесел. Он был трезв, не шутил, ходил мрачный и почти ни с кем не разговаривал, отвечая только на поздравления. Его почти силком вытащили на сцену, Подгорин зачитал поздравление, настолько смешное, что даже Герман, как бы мрачен он ни был, улыбнулся. В качестве подарка ему вручили конверт с деньгами, роскошный букет и золотую монету с его профилем. Герман поблагодарил, выступил с ответной речью, а потом исчез с вечеринки. Андрей минут двадцать не мог его отыскать, потом позвонил ему на сотовый и поинтересовался – а где же, собственно, он?
- Да в кабинете я, - устало ответил Герман.
- Зайти можно? – чуть поразмыслив, спросил Андрей.
- Зайди. Только не говори никому.

            Байков сидел в кресле перед открытым ноутбуком. Рядом стояла бутылка с минералкой.
- Ты что, Гер? – спросил Андрей, взглянув на бутылку. Байков махнул рукой.
- Ты заболел, что ли?
- Нет. Просто не хочу ничего. Ну что вы там? Колбаситесь?
- Ну да… Все тебя ждут. Девчонки особенно, - ответил Андрей, садясь на стул. Герман поморщился.
- Не хочу я никуда идти. Устал я ото всего этого. Тишины хочется.
- Может, я тебе мешаю? Если хочешь, я уйду.
- Нет, ты не мешаешь. С тобой хорошо, спокойно. Я от людей устал. Всем чего-то от меня надо, все меня дергают…
- Ты просто устал. Ты пашешь, как конь, а если отдыхаешь, то и отдых у тебя тоже активный. Тебе бы просто поваляться где-нибудь на солнышке пузом вверх недельки две. В том же Каурове твоем. Головастиков половить, в футбол погонять.
Герман, вспомнив, как они отнимали у собаки мяч, улыбнулся.
- Да, наверное, так и сделаю. Снять уголок у какой-нибудь бабушки… Вот, лето придет – так и сделаю. Только до лета, я, наверное, не доживу. Сдохну тут в этом кабинете. И поставьте мне ноутбук в качестве надгробного памятника.
- Гер… Все нормально. Я знаю, что с тобой. День рождения у тебя. Не замечал – когда у человека днюха, то и колбасит, и депресняк долбит, и скучно и грустно, и некому лапу подать.
- Да, наверное. Это ты верно подметил. День рождения для меня давно уже не праздник, а день траура.
- Да это почти у всех так. Счастье от дня рождения заканчивается вместе с детством.
Герман тяжело вздохнул, посмотрел в окно, потянулся к портсигару, но потом передумал и убрал его в стол.
- Бросаешь? – спросил Андрей. Герман кивнул.
- Ага. Что-то подкашливать стал. Теперь вот стараюсь воздерживаться, хотя бы через раз.
Они помолчали. Герман закрыл ноутбук и задумчиво крутил в руках ручку.
- Знаешь, чего мне не хватает? – сказал он. – Просто чтобы пожалел кто-нибудь. Чтобы можно было подойти к кому-нибудь, положить голову на плечо, и чтобы просто пожалели. Не просили ничего, не требовали, никуда не гнали… А просто по голове бы погладили, приласкали.
- Женской любви тебе не хватает. Тебя в детстве, наверное, мама не долюбила. Не обласканный ты какой-то. Ты по жизни всегда всех утешаешь, успокаиваешь, помогаешь всем… Натура у тебя такая. Ты добрый. Но отдавать бесконечно нельзя. Получать тоже нужно. Иначе весь растратишься и сгоришь.
Они помолчали.
- Как ты думаешь, Андрей, есть на белом свете женщина, которая полюбила бы меня просто так? Не за деньги, а за душу. За то, что я человек.
- Ты знаешь, Гер… Я думаю, что она есть, проблема только в том, как с ней встретиться. Вот был бы обычным слесарем каким-нибудь – тебе было бы проще. И нашел бы давно. Но у тебя жизнь в другой плоскости проходит. Да и у меня тоже.
- Может, мне отказаться ото всего? – спросил Герман. – Пойти куда-нибудь на стройку кирпичи класть? А?
- А ты не сможешь. Это тебе только кажется, что легко все бросить, уйти, начать новую жизнь. Тебя эта жизнь не отпустит. Ну ты представь себе – всего этого, - Андрей обвел руками кабинет, - у тебя не будет. Каждое утро ты встаешь и тупо идешь на эту стройку тупо класть тупые кирпичи. У тебя мозги по-другому устроены. Ты к свободе привык. Ты не знаешь, что такое работать не на себя, а на кого-то и полностью от кого-то зависеть. А еще придет начальник… Как ты приходишь. И скажет: «Байков! Что-то мне не нравится, как ты вон тот кирпич положил. И срежу-ка я тебе зарплату на пятьдесят процентов в этом месяце». И срежет. И ты ничего не сделаешь. Потому что ты – никто. А он – начальник. А кушать-то хочется.
- О, кошмар какой… Неужели я себя так веду?
- Да бывает, Гера, бывает… И так себя ведешь, и сяк себя ведешь… Но это не в вину тебе. Потому что начальник так и должен себя вести, иначе подчиненные сядут на шею. Ну ладно, что мы все о грустном. С днюхой тебя. Давай, выпьем, что ли?
- Ну, давай… - Герман потянулся. – Вон там в баре возьми коньяк… Не этот, рядом который. Он помягче.
- Откуда у тебя столько коньяков?
- Приносят. Дарят. Благодарят. Взятки дают.
- Взятки, значит, французскими коньяками берешь? Ну, это по-нашему, по-русски.
- Какой ты русский?! – с шутливым возмущением сказал Герман. – Лях!
Андрей вынырнул из бара.
- Кто лях? Я – лях?
- А кто ж ты?
- А ты кто тогда?
- А я русский.
- Какой ты русский?! Рожа ты китайская!
- Сам ты рожа! Польская!
Андрей секунду постоял на месте, а потом бросился на Германа, схватил его за горло и начал душить.

           Через десять минут они, усевшись на полу, обвели взглядом кабинет. Стулья валялись, ковер был сбит, рядом с плинтусом печально поблескивала оторванная пуговица.
- Вот для этого друзья и нужны, - сказа Герман, вытирая кровь с губы. Андрей дотянулся до пуговицы, хотел её примерить на место, но махнул рукой – клок ткани на рубашке был выдран напрочь.
- Выпили, - сказал он, подводя итог.
- И не говори… Старушки-веселушки.
Они все же выпили коньяка, сидя на полу, прямо из бутылки – фужеры разбились во время их возни, а лезть за новыми было лень. Потом они навели порядок в кабинете, расставили стулья, подобрали осколки, расправили ковер. Герман извлек из гардероба новую рубашку и дал Андрею.
- Ну что, пойдем в зал? – спросил Андрей, переодевшись.
- Ты иди, я не хочу.
- Да ладно тебе, пошли!
- Нет, Андрюха… К тому же ты мне губу разбил. Куда я такой красавец? Да и настроения нет. Ты иди, веселись, а я тут побуду.
      
            Спустя два часа Андрей опять зашел в кабинет, и увидел, что Герман спит. Коньячная бутылка стояла не тронутая. Андрей заглянул в ноутбук. На дисплее была открыта страница какого-то православного сайта.

            Когда через месяц Герман приехал в храм, отец Николай поинтересовался, понравилась ли ему новая книга.
- Да, я хочу поблагодарить вас. Книга отличная. Именно это мне и нужно было.
- Ну, слава Богу, угодил вам. А как пост? Получается что-нибудь?
Байков улыбнулся.
- Чего-то я ничего не понял. Я не пью, я питаюсь креветками и кальмарами, даже курить перестал. А дальше-то что?
- А дальше мы с вами попытаемся вести жизнь, хотя бы немного похожую на христианскую.
- Хочу спросить: я никак не могу уяснить теорию о прощении. Что, прямо вот так и прощать всех? Независимо ни от чего?
- Господь учит нас поступать так.
- Но если всех прощать – наступит хаос. Безнаказанность рождает вседозволенность. Зло надо останавливать. А некоторых людей надо просто уничтожать. Например, маньяков.
- Вы смешиваете два очень сложных и абсолютно не идентичных вопроса. Зло, безусловно, надо останавливать. Но христианин не должен ненавидеть тех, кто причиняет ему зло. Для обычного человека это и означает простить.
- Что значит «для обычного человека»?
- Это для таких, как мы с вами. Обычные люди, не подвижники высокой духовной жизни. То есть, если вам кто-то причинил зло, не надо иметь ни ненависти к этому человеку, ни презрения, ни какого-либо еще злого чувства.
- А как насчет наказания?
- По обстоятельствам. Если речь идет о мести, то это недопустимо. А если речь идет о возмещении вреда, о привлечении к уголовной или гражданской ответственности, то тут надо смотреть по обстоятельствам. И опять же – без ненависти, без чувства превосходства, без жажды поквитаться.
- Я понял. Но это часто так переплетено в жизни, что трудно разобрать, где месть, где уголовная ответственность. И это очень трудно сделать – не желать расквитаться.
- Вы знаете, Герман, и прощение, и непрощение могут совершать с людьми удивительные вещи. Вот бывает, что поссорились два человека. И тот, кого обидели, кипит ненавистью, злом, он жаждет отмщения, воздаяния своему врагу. А обидчик, может, давно уже осознал свою неправоту. Он, может, и рад бы попросить прощения, но видит злобу своего собрата и не может подойти к нему. А потом сердце того, кого обидели, смягчается, успокаивается. И тогда его обидчик уже не имеет страха мести, наказания. И он подходит к нему и говорит: «Брат, прости меня!». И знаете, лично для меня нет ничего более утешительного, более радостного, чем примирение людей. Значит, в мире уменьшилось зло. Своих личных врагов надо прощать.
- Не знаю. Те, кто хочет разрушить мой бизнес – они враги личные или общественные? Как их разделить? Если бы я их прощал, я давно бы где-нибудь на стройке работал бы. А то и вовсе в Сибири лес валил бы. Эта логика хороша, когда ты находишься в обществе тех, кто живет по этим же законам. А в моем деле или ты, или тебя.
- Постарайтесь хотя бы не ненавидеть их и не желать им зла.
- Если я не хочу видеть этих людей и не хочу общаться с ними – это ненависть?
- Нет. Это даже часто вполне обоснованное поведение. Вы умный человек, у вас интуиция развита. Я думаю, что сердце вам подскажет, в какой ситуации как вам следует поступать. Хотите исповедоваться? Я могу вас выслушать, если вы готовы.
Герман пожал плечами.
- Я как бы и готов… Только я не понимаю, в чем смысл. Почему обязательно надо рассказывать грехи вам. Если я просто подойду к иконе Бога и искренно расскажу Ему все, это не подействует?
- Господь дал людям ряд законов и правил, касающихся духовной жизни. Вот одно из правил – у исповедующегося должен быть свидетель, который будет за него поручителем перед Богом в том, что он на самом деле исповедовал свои грехи.
- А что – Бог без свидетеля не узнает о том, что я их исповедовал?
- Герман, конечно же узнает. Но правила составлены не нами и не нам их обсуждать. Вот вы водитель. Вам же не приходит в голову возмущаться тем, что на красный свет проезд запрещен? Вы же не говорите себе: «А почему это так, а я хочу ехать на красный!»? Вот наши церковные правила – это такие же правила безопасности движения, только не по дороге, а по жизни.
- Согласен. Но тут все же задействованы люди.
- Вас смущает, что я буду знать о вас что-то нехорошее?
- Наверное, да.
- Вы можете найти любого другого священника, который вас вообще не знает, и исповедоваться у него. Главное, чтобы у вас было желание исповеди.
- А так можно делать?
- Конечно. А ко мне будете приходить для разговора, для совета. Если почувствуете необходимость. Ну, как? Что насчет исповеди?
- Ну, раз уж я приехал… Не стоит отступать.

             Из храма Герман поехал к своему дому. Он остановился на парковке, подошел к подъезду. В окнах его квартиры горел свет. «Неужели она дома?» - подумал Герман. Он стоял на тротуаре и смотрел на окна. Ему хотелось домой, на любимый диван, к своему телевизору, к своим бархатным шторам, которые когда-то сам выбирал для квартиры, к любимому бокалу… Ему вспомнился шум чайника на кухне, запах горящих в камине дров, тихие спокойные вечера. «А что будет, если я сейчас приду? – думал он. – Как она меня встретит? Что скажет?» Он попытался представить себе их встречу. Сейчас, когда прошло время с того дня, как жена вернулась, Герман успел немного успокоиться, обида поутихла, и ситуация уже казалась ему не такой драматичной. «Она ни разу не позвонила мне», - вспомнил он. Нет, ничего не изменилось. Герман постоял еще немного и побрел к машине. Ему было тоскливо и одиноко. Подойдя к джипу, он поковырял носком колесо, пару раз нажал ногой на бампер. Автомобилю это не понравилось, и он недовольно крякнул. «Даже ты требуешь уважительного отношения к себе», - подумал Герман, садясь в машину. Он завел двигатель и медленно поехал по двору. Навстречу попалась веселая компания молодежи. Они остановились и прокричали ему вслед что-то радостное. «Давайте, давайте, - с горечью подумал Герман. – Я тоже когда-то так же веселился. А сейчас хоть руки на себя накладывай». Он колесил по городу с час, выбирая полупустые проулки, рассматривая прохожих и дома. В одном из окон он увидел маленький силуэтик, прилипший к стеклу. Герман остановил машину, опустил стекло и помахал силуэтику рукой. Ребенок помахал ему в ответ. Тут из глубины комнаты появилась женщина, сняла ребенка с подоконника и задернула шторы. Герман еще немного покружил по городу и поехал в гостиницу.

             Началось лето. Изрядно подуставший от зимнее-весеннего кризиса Герман решил съездить в Прибалтику на регату. Он вернулся через неделю, поездка освежила его, придала ему сил. Его яхта пришла первой, и это вернуло ему бойцовский настрой. Из аэропорта Герман приехал не в гостиницу, не в офис, а домой. Жены опять не было. Герман расставил в витрине кубки, повесил на стену грамоту и, плюхнувшись на диван, всласть выспался. Открыв вечером глаза, он услышал, что по квартире кто-то ходит. Он приподнял голову, прислушался. Он узнал эти шаги. Герман немного посидел на диване. Выходить из комнаты смертельно не хотелось. Но было необходимо. Он вытащил из-за ворота крест и сжал его в ладони: «Господи, я столько раз предавал Тебя… Прости меня и помоги мне!» Он помедлил еще немного, глубоко дыша, чтобы успокоиться. Наконец, почувствовав, что готов к встрече с женой, Герман покинул комнату. Он прошел в ванную, запер дверь, разделся и лег в джакузи. Струи воды приятно массажировали спину, пена обволакивала тело. Герман дотянулся до бара, налил себе коньяка и закурил. Было так хорошо, что он даже закрыл глаза. В голове проносились недавние события – регата, друзья по парусному спорту, с которыми не виделся уже почти год, влажный ветер, хлопающий парусами, сверкающие брызги… Какой-то посторонний звук вынудил его открыть глаза и повернуть голову в сторону двери. Герман увидел, как поворачивается щеколда. Дверь открылась. В ванную вошла Ольга. В коротком шелковом халате, босая, с прической а-ля Мерелин Монро. Она подошла к джакузи, присела на корточки, и стала поливать с ладони воду на плечи Германа.
- Привет, – сказала она своим мягким голосом. Герман стряхнул пепел с сигареты и настороженно глянул на Ольгу.
- Позволишь присоединиться? – спросила она, развязывая пояс халата.
- Нет, - жестко ответил Герман. Ольга на мгновение задумалась и завязала пояс.
- Как хочешь, дорогой. Ну, как ты тут жил? – спросила она.
- Жил, - дерзко ответил Герман, глядя ей в глаза. Ольга посмотрела на его руку, небрежно лежащую на борту ванны.
- Герман, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя очень красивые руки? – спросила она, нежно проводя ладонью от его плеча к локтю. Герман убрал руку.
- Оставь мои руки в покое.
- Хочешь, я сделаю тебе массаж? – спросила Ольга, перебираясь за спину мужа. Её тонкие пальцы легли ему на плечи. Она прощупывала возможные пути к его сердцу. Напрямую соблазнить его не удалось, она пошла в обход. Но Герман взял её за запястья и убрал её руки:
- Спасибо, не надо. Отойди, пожалуйста.
Она заглянула ему в лицо.
- Что случилось? Я тебе мешаю?
- Я тебе, кажется, уже говорил, что мы муж и жена только на бумаге. А теперь, пожалуйста, выйди из ванной и закрой дверь. Я не хочу сейчас тебя видеть.
Ольга несколько секунд пристально смотрела на него, а потом, поняв, что все же в Германе что-то изменилось, и привычными способами вскружить ему голову не удастся, молча вышла из ванной. Когда дверь за ней закрылась, Герман опять закрыл глаза. Он лежал, курил и, вдыхая тонкий аромат сигаретного дыма, прислушивался к себе, к своим чувствам и ощущениям. Потом он открыл глаза, налил себе еще коньяка, и, торжествуя, выпил его. Его чувства молчали. В сердце была тишина.

             Минут через сорок он появился на кухне. Стол был накрыт к чаю. Ольга, увидев его, встала, и налила чай в его любимые китайские чашки. Герману стало смешно. За всю их совместную жизнь супруга ни разу не подавала на стол. Видать, дела у неё были плохи, раз она из кожи вон лезла, чтобы завоевать расположение Германа. Но Байков не притронулся к чашке. Он вылил в раковину воду из чайника, залил свежую, вскипятил и заварил себе чай сам. Ольга с гробовым молчанием наблюдала, как он пьет чай. Наконец, она заговорила.
- А ты знаешь, Герман, я тут подумала… И решила, что нам стоит попробовать начать все сначала, - сказала она. – Надоели мне все эти продюсеры, съемки… Все только обещают и никто ничего не делает. Ты знаешь, я решила стать домохозяйкой. Буду сидеть дома, печь пироги… Ну её, карьеру эту. Достаточно того, что ты у меня карьеру делаешь.
- У тебя что – деньги закончились? – с усмешкой спросил Герман. Ольга метнула на него взгляд, в глубине которого он заметил смесь злобы и раздражения.
- При чем здесь деньги? Разве я не женщина? Я не могу любить своего мужа?
- Не погань это святое слово своим грязным языком. Ну что? Правду говори. Деньги промотала?
По молчанию жены он понял, что прав в своих догадках.
- Ты не забывай, что живешь по моей кредитке. И я в любой момент могу проверить состояние счета. Ну что, посмотреть?
Ольга молчала, надув губы и отвернувшись к окну. Герман улыбался. И почему-то ему было легко. Сердце не колотилось, дышалось свободно. Он научился не переживать из-за выходок жены.
- Послушай меня, - тихо сказал Герман, - Хочешь начать все сначала? Начинай. Флаг тебе в руки. С моей стороны никаких шагов тебе навстречу не будет. И можешь меня тут не обхаживать, не ласкать, не соблазнять. Ты для меня – не женщина. Ты прописана здесь, и я пока не могу выставить тебя из своей квартиры. И пока ты можешь здесь жить. Ты делаешь, что хочешь. Я делаю, что хочу. Ты не лезешь в мою жизнь, я не лезу в твою жизнь. И денег от меня ты больше не получишь ни копейки.
Ольга широко распахнула глаза.
- А на что же я буду жить?
- Что, клиентуру растеряла? На стройку иди бетон месить, - Герман допил чай и встал из-за стола, оперевшись о него руками и нависнув над женой, - Я, дорогая моя, работаю как лось, чтобы мне было, на что жить. Была бы ты поумнее – все это было бы твоим. Жила бы и бед не знала. А ты вообразила, что на меня можно сесть, ножки свесить и поехать. Да и погонять еще. Не выйдет, - Герман направился в свою комнату.

               Следующий день был субботой, и Байков позвонил Андрею. Тот предложил встретиться на Поклонке. Когда Герман отыскал его на аллее, то с изумлением увидел, что Андрей стоит на роликовых коньках.
- Ты что это? – спросил он.
- Да ты что? Знаешь, как здорово! – сказал тот, лихо выделывая перед Германом замысловатые кренделя. Герман по-собачьи склонил голову, с интересом присматриваясь к конькам.
- А здесь прокат есть? – спросил он.
- Вон там, - показал рукой Андрей. – Ну что, давай, слетаю побыстрей. Какой у тебя размер?
- Сорок пять. Таких, наверное, нет.
- Наоборот. Сорок два-сорок три самые ходовые. А такие лапти, как у тебя, мало у кого есть.
Герман на ходу сунул ему деньги. Андрей быстро вернулся и вручил Герману коньки и комплект защиты.
- Ты катался когда-нибудь?
- Не-а!
- Защиту надевай обязательно.
- Зачем?
- Ты представь себе – ты грохнешься головой об асфальт с высоты своего роста. Да коленки тоже жалко. Не казенные.
Спустя десять минут экипированный, как бобслеист, Герман осторожно выпрямился. Андрей сразу схватил его за руку.
- Ой, ты! – воскликнул Герман, пытаясь удержаться на ногах. – Андрюха, держи меня!
- Ты не дергайся. Сначала научись просто стоять. А потом потихоньку поедешь. У тебя получится, ты же спортсмен.
Герман, наконец, смог выпрямиться. Минуты три он просто стоял на коньках, оглядываясь по сторонам. Из-за коньков он стал еще выше ростом и привлекал к себе внимание людей, гуляющих по аллеям. На него смотрели, показывали пальцами и над ним смеялись какие-то девчонки. Андрей уже приготовился хихикать, но его друг немного постоял на коньках, потом осторожно оттолкнулся и довольно уверенно покатился по дорожке. А спустя десять минут Герман уже гонялся с Андреем на перегонки. Через полчаса они присели отдохнуть.
- А ноги устали, - сказал Герман, потирая лодыжки.
- С непривычки.
- А ты один здесь?
- Один. А с кем?
- А девушка твоя?
- Да ей ребенка оставить не с кем.
- Ну ты ей хоть помогаешь?
Андрей пожал плечами.
- А чего ей помогать? Я с детьми вообще не умею. Был бы еще хоть мой…
- Прохладненько у вас, да?
- Да, что-то как-то не клеится. Устает она, на меня времени не хватает.
- Ну это уж судьба наша такая. Когда мелкий появляется – не до нас. А тебе не так обидно бы было, если б твой был. А тут чужой. Потерпи, подрастет – проще будет.
- Тебе-то откуда знать, проще или не проще?
- Ты знаешь, сколько моих знакомых на этом ломались? И у всех как под копирку. Терпи, Андрюха. И помогай.
- А у тебя как с твоей?
- Никак. Дома не живу. Видеть её не могу.
Андрей кивнул.
- Давай, Герка, выкарабкивайся.

             На июль Герман взял отпуск и провел его, как и хотел, в деревне. Он уехал за шестьдесят километров от МКАДа в какую-то маленькую деревушку, снял комнату и целый месяц наслаждался парным молоком, рыбалкой и бесконечным купанием в местном озерце. Андрей как-то приехал его проведать. Он еле-еле нашел саму деревню. А как найти Германа местные жители подсказали ему сразу, он даже не успел ничего спросить. Нагнав нескольких женщин, шедших с покоса, он только опустил стекло автомобиля, как они весело закричали, бойко стреляя глазами по машине Андрея и по нему самому:
- Ой, а вы, наверное, Германа ищете! А он вон там, у Лидии Никитишны!
При этом некоторые из них залились румянцем и стали переглядываться. «Байков тут времени даром не теряет», - подумал Андрей, сворачивая к дому Лидии Никитишны. Во дворе рядом с убитым трактором с обреченным видом стоял покрытый слоем пыли «Инфинити» Германа. Вокруг машины бродили гордые куры, на капоте лежал толстый рыжий кот и лениво смотрел на приближающегося Андрея. Андрей набрал номер Байкова.
- Где тебя искать-то?
- А на сеновале я, - отозвался Герман. – Дом обходи слева, там увидишь.
- А ты один там?
- Ты таки плохо обо мне думаешь! – с одесским акцентом сказал Герман.
- Не, ну мало ли, вдруг помешаю.
Андрей обошел дом и на заднем дворе увидел большой стог сена метра два в высоту. На его плоской вершине, лежа на животе и сверкая нагим бронзовым телом, в лучах солнышка нежился Герман.
- Привет. Ну ты даешь! – сказал Андрей.
- Привет. А сюда никто не ходит. Сено прошлогоднее, они его не берут. А на всякий случай у меня тут полотенчико припасено, да и плавочки под рукой. Залазь. Одежду внизу оставляй и залезай.
Андрей все же не рискнул раздеться полностью. Он взобрался на стог и лег рядом с Германом. От сенного духа закружилась голова, и сразу захотелось спать. Проваливаясь в дремоту, Андрей услышал где-то над ухом довольный смешок Германа.

              - Андрей! Андрюха!
Кто-то тормошил Андрея за плечо. Он с трудом открыл глаза. Герман сидел рядом и улыбался.
- Пойдем, искупаемся. А то перегреешься, охолонуться надо.
Андрей отметил про себя, что Герман уже в плавках. Они скатились со стога и пошли через поле к озеру.

              Озеро было большим и очень живописным. Но особую изюминку ему придавал небольшой островок ровно посередине, поросший густым ивняком.
- Надо же, остров, - удивился Андрей.
- Да. Знаешь, как его местные называют? «Остров Любви».
- Любви? Почему?
- Как – почему? Потому, - Герман оттолкнул от берега лодку и, запрыгнув в неё, протянул руку Андрею. – Сейчас мы туда смотаемся. Там, знаешь, как красиво? Просто кусочек Рая.
- А здесь вообще классно, - сказал Андрей. – Смотри-ка, кувшинки растут.
- Угум-с, - согласился Герман. – А тут и русалки водятся.
- Русалки? – не понял Андрей.
- Ага. А вон они, - кивнул Герман. Андрей обернулся и увидел метрах в ста от того места, откуда они отчалили, нескольких девушек, купающихся в озере. Заметив лодку, барышни закричали что-то озорное и замахали руками.
- Не смотри, а то защекочут, - сказал Герман.
- А ты, я смотрю, тут быстро разобрался, что к чему.
- Эти? Нет. Им по тринадцать-четырнадцать лет, ты что? За это посадить могут. Маленькие еще. Я некоторым в отцы гожусь.
- Да ладно. Ты что, такой старый?
- А что? Мне тридцать три, ей пятнадцать. Восемнадцать лет. С восемнадцати имею право размножаться.
Андрей покачал головой:
- А они прямо так и вьются около.
- Я ж тебе говорю – русалки. Молодые, да ранние. С ними ухо востро держи. И самое печальное, знаешь, что? Что матери их на это толкают.
- Ну они же хотят им добра. Из лучших побуждений. Какие у них тут перспективы? Женихов-то нет. А тут ты, столичная штучка. Красивый, молодой, богатый. Они таких только по телевизору в сериалах видят. Толкнешь тут.
- А ты бы смог свою дочь вот так в постель к незнакомому мужику отправить? Причем с большой доли вероятности, что толкового ничего не будет. Так, позабавится пару недель и забудет навсегда.
- Гер, это ты со своей точки зрения так говоришь. А теперь посмотри на ситуацию их глазами: денег нет; стоящих мужиков нет, одни алкаши; работы нет. Что ждет этих девчонок? Навоз, сено, комбикорм и муж-алкаголик. А тут – ты, как лучик в темном царстве. Человек из другого мира, который для них недосягаем. Пусть ты не женишься, так хоть денег дашь. Хотя бы месяц счастья.
- Все равно. Я не смогу этого понять. Конечно, я в их шкуре не бывал. Мне няня рассказывала, что во время войны женщины с солдатами за кусок мыла ложились.
- Ну вот у них своя война. Не за кусок мыла, конечно… Но около того.
Лодка черканула о дно. Они выпрыгнули из неё, втащили на берег. Андрей осмотрелся.
- Да, действительно, располагает. Уютненько, укромненько. А мы-то чего сюда?
- А тут классное место для купания есть. Песок, спуск отличный. И мостки есть. Я сделал.
- Ты мостки сделал?
- А что тебя удивляет?
- Да ничего… Просто с трудом тебя с молотком представляю.
Они провели на острове остаток дня и вернулись в деревню поздно вечером. Герман, войдя в комнату, сразу воскликнул:
- О, смотри-ка! Голубиная почта, - на подоконнике лежала записочка, аккуратно прижатая круглым камушком. На бумажку, помимо камушка, был положен букетик васильков. Байков развернул послание.
- «Герман, я тебя люблю. Пригласи меня на све-дание», - прочитал он вслух, сделав акцент на букве «е». Андрей расхохотался.
- Что ты смеешься? У человека, может, первая любовь, а ты ржешь, - с укором сказал Герман, пристраивая васильки в бутылку из-под сока.
- Да уж! Любовь! Слушай, а пригласи её на свидание-то. Она же старалась.
- Нет. Во-первых, нечего душу девчонке теребить. Во-вторых, её потом подружки из зависти побить могут. В-третьих, после такого свидания прямиком на нары можно сесть. Может, она уже, а обвинят меня. И ничего не докажешь. Мне не поверят. Поверят ей.
- Дальновидный ты.
- В наше время таким и надо быть. И сам имей ввиду на будущее. А то ты тоже Казанова тот еще.
 
             Андрею так понравилось в деревне, что он остался на ночь. Утром Герман с трудом добудился его – от солнца, купания и сна на свежем воздухе Андрей никак не мог открыть глаза. Они позавтракали свойской яичницей, выпили по пол-литра молока, еще раз искупались в озере, и Андрей засобирался в Москву. Когда он подошел к машине, то обнаружил на крыше уже знакомого рыжего кота.
- Василий! – строго сказал Герман и спустил котофея на землю. Василий недовольно дернул хвостом и важно удалился прочь.
- С котом разобрались. А с этим что делать? – спросил Андрей, кивая на кур, снующих между колес.
- Ой, слушай, я у них цыплят тут подавил, - шепотом рассказал Герман. - Как выезжал – штук пятнадцать за раз. Пришлось денег дать, чтобы она новых купила.
- Герман! – раздалось вдруг из-за забора. Три девчонки лет по четырнадцать стояли у калитки и кокетливо смотрели на Германа.
- А вы нас на машине покатаете?
- Девочка, иди к маме, - ответил Герман спросившей. Её подружки злорадно захихикали, а потом все три удалились.
- Да уж, на самом деле ранние, - сказал Андрей. – Похоже, они тебя караулят.
- Караулят. Я знаю. За кустами прячутся и подсматривают. А еще придумали из бинокля за мной наблюдать. Вон из той избы. У них там ирга высокая, а за иргой лесенка у стены стоит. Вот они туда забираются с биноклем и наблюдают.
- А как ты загораешь, тоже подсматривают?
Герман пожал плечами.
- Не знаю, но, скорей всего, да.
- Интересно, матери в курсе, чем их дочки занимаются?
- А мамочки сами не отстают. Я как поселился здесь, так ко мне паломничество было. Молочка, яичек, курочки, самогоночки… Наперегонки бежали.
Герман взял прутик и разогнал кур.
- Ну все, путь свободен. Если парочку раздавишь, не беда. Скажем, что кот сожрал.

             Герман вернулся из отпуска полным энергии и новых идей. В начале осени, когда потребитель успел вернуться из отпусков и прийти в себя, он затеял великолепный скандал, обвинив одно из конкурирующих предприятий в намеренном запуске нового вируса, выпущенного одновременно с их же новой версией антивируса, и под шумок представил на рынок совершенно новую, сильно отличающуюся ото всех антивирусных программ, разработку, эффективную и простую в использовании. К новому 2004 году «Гера» заняла лидирующее положение среди отечественных компаний-разработчиков новых информационных технологий. Новогодние праздники отметили с размахом. Пел цыганский хор, было лазерное шоу, много выпивки и еды. Герман был трезв, как стеклышко и ходил между людьми как ищейка, словно желал чего-то разнюхать и выведать. Трезвый человек, находящийся среди многих изрядно выпивших, может почерпнуть для себя в их пьяной болтовне много интересного. Где-то около двух ночи к нему подошел какой-то высокий и очень худой мужчина лет пятидесяти, одетый не совсем празднично, с двумя фотоаппаратами, висящими на плечах.
- Господин Байков, здравствуйте! – он протянул Герману руку.
- Здравствуйте, - Герман ответил на рукопожатие.
- Позвольте представиться, Ник Нефедофф, фотохудожник.
- Чем могу быть полезен? - спросил Герман, окидывая взглядом фотографа.
- Я наблюдаю за вами весь вечер, и должен сказать, что в своей жизни мало встречал людей, столь красивых и лицом, и телом, да еще при этом красивых естественной красотой, без, понимаете ли, силикона, ботекса и прочих штучек.
- Благодарю за комплимент, только, если возможно, ближе к делу.
- Да, конечно, - улыбнулся Нефедофф. – Я восхищен вашей внешностью и хотел бы предложить вам фотосессию. Я работаю на самые модные рекламные агентства, мое имя…
- Я знаю, кто вы, - не дал ему договорить Байков. – Вы здесь по моему персональному приглашению. Я хотел бы, чтобы вы сделали несколько хороших снимков с вечеринки для статьи в «Нью технолоджи».
- Я уже сделал их. Ну, так что насчет моего предложения?
Герман немного подумал.
- Признаюсь, странное предложение. Я не модель, я бизнесмен.
- Род ваших занятий не имеет значения. Вы созданы для модельного бизнеса. Вы красивы, привлекательны, элегантны, вы прекрасно владеете телом, от вас просто исходят флюиды мужской силы. Я хотел бы предложить вам небольшой проект в виде календаря на 2005 год. Он окупится, я вас уверяю.
Герман усмехнулся.
- Да я как бы не нуждаюсь в подработках.
- Дело не в подработке, а в пиаре. Мои календари в киосках не продаются. Их дарят нужным людям. Я хочу заработать на вас, а вы лишний раз сверкнете в нужных кругах. Надеюсь, вам не надо объяснять, что это значит для вас?
Видя, что Герман раздумывает, Нефедофф протянул ему визитку.
- Подумайте, господин Байков. И сообщите мне о своем согласии по этому телефону.
- Хорошо, я подумаю, - ответил Герман, пряча визитку в карман.

            Ближе к марту Нефедофф пригласил Германа на встречу в свою мастерскую и выложил перед ним на теннисный стол около тридцати фотографий в четырех вариациях – цветной, черно-белой, золотой и платиновой. Всего более ста великолепных снимков. Байков не без удивления рассматривал изображения. Знать о своей привлекательности – одно, а вот взглянуть на себя со стороны – совсем другое.
- Я хотел бы, чтобы вы сами отобрали те снимки, которые, на ваш взгляд, наиболее удачны, - сказал фотограф, довольный произведенным эффектом.
- Что-то я сомневаюсь в том, что хочу продолжать этот проект, - ответил Герман.
- Почему?
- Эти снимки еще куда не шло… Но это…
- Вы согласились раздеться перед объективом. Чего жы вы ожидали?
- Да, я согласился… Но я не думал, что это будет так откровенно. Знаете что, господин Нефедофф… Давайте сделаем так. Мы подпишем с вами договор, по которому вы продаете эти снимки мне вместе со всеми носителями и не используете их в своих личных интересах, никому не показываете, и вообще нигде о них не упоминаете.
- Воля ваша, Господин Байков. Но, право, очень жаль. Работы очень и очень перспективные.
- Вы не возражаете, если юрист приедет сюда?
- Нет.

            Фотографии Герман спрятал подальше в свой сейф под какие-то прошлогодние документы. Посидел за столом, покурил, подумал. Потом глянул на календарь и позвонил Андрею и пригласил к себе.
- Садись, - сказал Герман. Андрей сел на стул и выжидающе смотрел на друга. Герман молчал с минуту.
- У тебя день рождения второго?
- Да.
- Что тебе подарить?
- Да, Гер, все равно… ты же понимаешь – не подарок, а внимание.
- У меня есть одна идея. Не знаю, как ты к ней отнесешься.
- Ты меня не пугай. Таким тоном говоришь, как будто что-то нехорошее задумал. Что за идея?
- Я хочу оформить на тебя десять процентов из своих личных акций.
Андрей ответил не сразу.
- А с чего такая щедрость, можно поинтересоваться?
Герман пожал плечами.
- Сам не знаю. Захотелось вот тебе их отдать. Тебе жить надо, устраиваться. От этих десяти процентов я не обедняю. Контрольный пакет все равно за мной. Ну что, ты не против?
- Мне как-то неловко. Такой подарок… Это же в деньгах сумма будь здоров какая.
- А ты не думай об этом. Так да или нет?
- Да.
- Ну и отлично. Только просьба – никому не говори. Поехали к нотариусу, оформим все, как положено.

            - А тебе что подарить? – спросил Андрей, когда они возвращались от нотариуса.
- Ничего. Не хочу праздновать.
- Не выйдет. Ты человек публичный. Не отвертишься.
- Дари, что хочешь. Корпоратив будет. Да, ты прав, не отверчусь. Но настроения никакого.
- А в прошлом году у тебя то же самое было. Это синдром дня рождения. Тридцать четыре?
- Да.
- А мне в следующем тридцатник. И пойдет четвертый десяток, - Андрей вздохнул.
- Я тоже переживал, когда мне тридцать долбануло. А сейчас думаю – какая фигня! Вот сорок… И на полтинник завернет!
- А ты так и не развелся?
Герман фыркнул.
- Ты знаешь, смешно сказать. Некогда. Оказывается, это не так просто. Надо ждать суда, ходить на заседания… Лето начнется, в отпуск уйду и займусь. Ну все, бывай, - Герман высадил Андрея на парковке и поехал в гостиницу. Едва он вошел в свой номер, как его сотовый зазвенел. Герман глянул на дисплей. Андрей.
- Да? – ответил он.
- Извините, вы знаете Андрея Александровича Германа? – спросил незнакомый мужской голос.
- Знаю… - Герман почувствовал беду. Он даже затаил дыхание.
- Из милиции вас беспокоят. Лейтенант Першин.
- Что случилось? – спросил Герман.
Милиционер немного помялся.
- Утонул он.
- Что?! – закричал Герман, бросаясь вниз по лестнице. – Где? Когда?
- Да вот его только из воды достали.
- Да где вы?
Герман, даже не закрыв дверь номера, через пять ступеней мчался вниз. Едва не сбив с ног какую-то женщину, он прыгнул в автомобиль.
 
            Набережная была рядом, десять минут езды от гостиницы. Герман издали увидел машину Андрея, белый милицейский форд «Фокус», желтый автомобиль «Скорой помощи», МЧСовскую газель и нескольких человек, наблюдавших за происходящим. Расталкивая людей, Герман выбежал к «Скорой», распахнул дверь. Андрей лежал на носилках под пледом, его одежда была сложена рядом, от неё струями по полу текла вода.
- Андрей!!! – Герман вскочил в машину, бросился к другу, приподнял тяжелую неживую голову. – Что с ним?
- Вы не переживайте, все нормально, - сказала врач, надевая на лицо Андрея кислородную маску. – Мы вовремя приехали. Вы родственник?
- Я? – у Германа все плыло в голове. – Друг. Что с ним? Он живой?
- Да, да. Переохлаждение.
- Он утонул?
- Нет, только переохлаждение, шок, потеря сознания.
- Куда вы его?
- А вот тут неподалеку больница.
- Везите сюда, - Герман показал ей визитку.
- Это не наш район, могут не принять.
- Примут! Везите, я заплачу.
Герман снял куртку и накрыл Андрея. Врач пошепталась с водителем, и машина тронулась с места.

             Андрея доставили в одну из частных клиник. Герман сразу подписал договор на обслуживание, заплатил водителю «Скорой», а сам остался в коридоре, ждать, пока Андрея осмотрят. Наконец, к нему вышел врач.
- Вы с Германом прибыли?
- Я.
- Можете пройти к нему. Он пришел в себя. Говорит, правда, с трудом, но адекватен.
Герман прошел в палату. Андрей лежал на кровати под слоем одеял, под которые уходили капельницы. На шаги Германа он слегка повернул голову. Байков сел на стул рядом с кроватью, нашел под одеялом руку Андрея и сжал его пальцы. Несколько минут они просто молчали и смотрели друг другу в глаза.
- Герка, не переживай… - наконец, тихо сказал Андрей. – Я живой.
Герман покачал головой.
- Мне сказали, что ты утонул. Я думал, что… У меня сердце чуть не остановилось.
- Я вылезти не смог.
- Вылезти? Откуда?
- Из реки.
- Как ты туда попал? Тебя столкнули? Что случилось?
- Девчонка просила… Собака у неё упала в воду…
- Собака?
- Я не смог отказать. Она так кричала…
- Девчонка?
- Собака.
- И ты полез её спасать?
Андрей кивнул. Герман потер ладонью лоб.
- Ты из-за собаки чуть с жизнью не расстался.
- Ты тоже полез бы.
- Собаку-то хоть спас?
Андрей слабо улыбнулся и кивнул.
- Ну хоть не зря пострадал. Ну, бедовый ты, Андрюха… Ну, бедовый… Тебя без присмотра оставлять нельзя. Что за собака-то хоть?
- Такса. Рыжая, - смущенно ответил Андрей.

             Андрея выписали через неделю. Герман дал ему еще неделю отпуска, чтобы он окончательно пришел в себя. Самому же Герману отдохнуть от потрясения не пришлось. Вскоре в один из дней, когда Герман появился в приемной после совещания в министерстве, Аня встала ему навстречу, испуганно хлопая ресницами:
- У вас там… - она показала на кабинет. – Начальники отделов и замы.
- Почему? – Герман напрягся. - Я не собирал.
- Я не знаю. Пришли, сказали, что будут вас ждать по какому-то очень важному делу.
Герман молча вошел в кабинет и закрыл обе двери. За столом сидели двенадцать человек – пять заместителей и семь начальников отделов. В гробовой тишине Герман обвел их взглядом.
- Что? – спросил он, быстрым шагом пройдя к своему столу.
- Ибрянов слил разработку, - сказал Подгорин.
- Кому?
- «Трининвест».
Герман сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и задумчиво вертел в пальцах золотую ручку.
- Как он смог вынести документацию? – наконец, спросил он.
- Он не выносил. По мылу отправил – сказал Подгорин.
- Как – по почте? У нас же заблокирован доступ в Интернет.
- Обошел коды.
Герман опять замолчал. Все ждали его слова.
- В разработке есть слабые места? – наконец, спросил он.
- Есть. В частности есть проблема с отделением второстепенных сигналов, - ответил Калиниченко.
- Значит, так, господа… Через неделю у меня на столе должна лежать обновленная версия, в которой, соответственно, этих слабых мест не будет. Или можете искать себе другую работу. Все свободны.
Руководители отделов вышли, а в кабинете остались Подгорин, Загорский и Калиниченко.
- Слушаю, - коротко сказал Герман.
- С Ибряновым что делать? – спросил Загорский.
- А что с ним можно сделать? – переспросил Герман.
- Гер, такое не прощают. Он нас всех продал.
- Предложения какие?
В кабинете повисла тишина. Герман уже знал, к чему клонит Загорский.
- Ну ты же понимаешь, - сказал Валерий, выдохнув струю дыма. Герман помолчал.
- Нет.
- Гер, подумай.
- Нет, - еще более резко повторил Байков. Заместители молчали. Герман прекрасно понимал их – он горели жаждой мщения.
- Я сказал нет, - Герман встал, подошел к окну.
- Зря ты врагов жалеешь, Герман Николаевич, - сказал Загорский. – Их надо давить сразу, иначе задавят тебя…
- Вот своих врагов и дави, - грозно сказал Герман. – А я не убийца.
Загорский развел руками.
- А что ты переживаешь? – спросил Герман. – Мы можем в судебном порядке доказать факт кражи информации?
- Я думаю, что сможем, - сказал Калиниченко.
- Поднимайте юротдел, пусть занимаются.
- Проку от этого? Деньги не вернем.
- Деньги не вернем, согласен. Но нервы ему помотаем – раз; объявим о нечестной конкуренции – два. Попиаримся – три.
- Дело твое, - сказал Загорский.
- Да я понимаю, Валер, у самого кулаки чешутся. Только ты пойми, что, набив ему морду, мы этих денег тоже не вернем.
- Да хоть морду набить! – с раздражением ответил Валерий, вставая из-за стола. Герман демонстративно отвернулся.

            Ровно через неделю Герману представили обновленную версию программы, в которой были устранены все недочеты. Тщательно изучив программу, Байков одобрил её. Новинка была представлена потенциальным покупателям. Затем были собраны необходимые документы, и началось судебное разбирательство. Герман стал часто приезжать в храм. Исповедь давала ему хоть какое-то временное облегчение в его тяжелом душевном состоянии. С наступлением апреля депрессия стала потихоньку отступать. Отец Николай даже порадовался за Германа – тот уже выглядел не таким угрюмым. Но прямо перед Пасхой судьба нанесла Герману еще один удар. Как-то, едва начался рабочий день, к Байкову пришел Калиниченко, плотно закрыл двери кабинета и сел напротив. По выражению его лица Герман понял – что-то случилось.
- Ибрянов повесился, - сказал Алексей.
- Как повесился?! – Герман выпрямился в кресле.
- Обычно, как люди вешаются. Жена приехала с детьми из школы, а он… Люстру снял и на телефонном шнуре удавился.
Герман, застывший, как изваяние, не отрываясь, смотрел в глаза Калиниченко.
- Когда? – наконец, спросил он.
- Вчера днем.
- Почему мне никто не позвонил?
- Они звонили, но попали на меня. Я решил сам тебе сказать, потому что вижу, что ты не в своей тарелке последнее время.
- Почему он это сделал?
- Я через Симанского узнал – он в записке написал, что не может жить с таким позором. Он сделал своих детей детьми преступника, а свою жену женой преступника. Дело в том, что накануне в «Срочном вызове» был сюжет о нем. Кто-то слил информацию.
- Из наших?
- Нет, из прокуратуры. И все все узнали.
- Лех… Позвони Симанскому, попроси его узнать, какая гнида это организовала… Я все каналы подключу, но эту тварь достану…

            Проворочавшись в постели почти всю ночь, Герман поехал в храм. Церковь гудела каким-то тихим предпраздничным говорком. Повсюду были бабушки в светлых платочках, несущие в церковь узелки с куличами. Лица у них тоже были какие-то светящиеся, светлые. Они останавливались, здоровались друг с другом, перекидывались парой фраз и тут же шли своей дорогой. Люди готовились к Пасхе. Герман с трудом вошел в храм – он был заполнен народом. Отец Николай ходил между двумя рядами длинных столов и кропил куличи, разноцветный яйца, высокие, пахнущие ванилью пасхи. Герман был удивлен. Он чувствовал себя попавшим в какой-то иной мир. Он помнил, как в детстве бабушка в один из весенних дней едва ли не на заре потихоньку, чтобы не разбудить домашних, собиралась в храм, брала с собой два узелка (Герман так точно и не знал, что именно было в этих узелках) и исчезала за дверями. Герман знал, что на следующий день утром бабушка войдет к нему в комнату и поставит перед ним тарелочку с кусочком домашнего куличика, ложкой вкуснейшего творога и пятком разноцветных яичек. Он и понятия не имел, ради чего это все делается. Слышал о том, что «нынче» какая-то «Паска», но что это такое – не знал. Отец иной раз выговаривал бабушке за эти хождения в церковь, на что она тихо отвечала: «Я же для ребенка, ему же интересно». Со смертью бабушки умер в их семье и этот обычай. Мать в церковь не ходила, а отец и подавно. Долго еще Герман вспоминал тарелочку с крашеными яичками, даже тосковал по ней. Для него она была символом какого-то тепла, заботы, любви. И у него сложилось впечатление, что если кто-то и делает это, то какие-нибудь отдельные бабушки для своих внучат. Оказавшись сегодня в храме, он был поражен количеством народа, пришедшего освящать куличи и пасхи. Столы пестрели бесхитростными приношениями и мерцали сотнями огоньков свечей, старательно воткнутых в куличи. Несколько освоившись, он обнаружил, что в храме не только старушки. Примерно треть пришедших были молодые люди его возраста, многие с детьми. Еще больше удивило его то, с каким старанием люди украшали свои тарелочки. Ажурные салфеточки, букетики первых весенних цветов, пестрые открытки, а на одной тарелке он заметил даже бусы из искусственного жемчуга, которыми старательно был обвит кулич. Все это говорило о том, что люди вполне искренно приготовили к празднику самое лучшее, у них было. То есть для них это был не просто обычай, а определенное священное действо, наполненное глубоким смыслом.

             Выбрав момент, Герман подошел к отцу Николаю.
- Мне очень нужно поговорить.
- Обождите пару минут, - ответил батюшка, - Сейчас меня сменит другой священник, и я уделю вам время.
Минут через десять к столам вышел пожилой священник, а отец Николай отвел Германа в небольшой домик на территории храма. Они вошли в комнату, приспособленную, судя по всему, для того, чтобы можно было отдохнуть, выпить чаю, перекусить. Женщина лет пятидесяти быстро поставила перед ними чашки, налила чай, принесла вазочки с сушками и вареньем.
- Угощайтесь, Герман, - пригласил отец Николай. – Ну так что вы хотите мне сказать?
- Из-за меня человек повесился.
Отец Николай взглянул на Германа удивленно и в то же время недоверчиво.
- Что значит из-за вас? Почему из-за вас?
- Он несколько недель назад украл важную информацию и продал её нашим конкурентам. Я отдал команду начать судебное разбирательство. Два дня назад он покончил с собой из-за того, что дело получило огласку. Об этом рассказали по телевидению.
- Так. А какие ваши действия способствовали тому, чтобы он так поступил?
- Это я приказал начать разбирательство.
- Так. С какой целью вы отдали этот приказ?
- Защитить свои интересы. И интересы корпорации.
- И большие убытки вы понесли?
- Там семизначные цифры. Даже восьмизначные.
- Но вы ведь не ставили целью этого разбирательства доведение вашего сотрудника до самоубийства?
- Нет.
- Вы угрожали ему?
- Нет.
- Вы желали ему смерти?
- Нет.
- В таком случае я не вижу вашей прямой вины в том, что этот человек так поступил.
- Понимаете, это с меня началось. Это я отдал этот приказ!
- Я прекрасно понимаю вас. Но все же вам не стоит винить себя в происшедшем. Вы же не могли знать, что он так сделает.
Герман покачал головой.
- Все равно… Теперь я понимаю, почему надо прощать. Если бы я простил его, он был бы жив. Никакие деньги не стоят человеческой жизни.
- Ну вот, видите, какой жестокий урок вы получили.
- Очень жестокий. Мне очень больно. Я чувствую себя убийцей. Зачем Бог так поступил со мной?
- Он смиряет вас. Вы очень гордый человек. Самоуверенный. Считаете, что держите мир в своих руках. И к вам - соответствующие вашему характеру меры.
- Неужели я такой, что меня надо вот так бить?
- Видимо, да.
Герман задумался.
- А как же любовь?
- А одно другому не мешает. Вот ребенок лезет пальчиками в розетку, а мама его за это ремнем. Больно, он плачет, даже обижается на маму. А мама почему его наказала? Потому что любит его и желает ему хорошей долгой жизни.
- Значит, я все время лезу пальцами в розетку?
- А разве не так? Проанализируйте свою жизнь, свои увлечения. Вы же постоянно балансируете на грани дозволенного, вам нравится щекотать себе нервы. Вы любите, как говорят, порисоваться, рискнуть, блеснуть. Я прав?
Герман молча кивал головой.
- А это тоже грех?
- Грех. Причем многосоставной, сложный. Вам еще предстоит над этим работать.
Герман вздохнул. Отец Николай, видя, что он немного успокоился, спросил:
- Пасху где планируете встречать?
- Встречать? А её надо встречать?
- Ну… Может, я не так выразился… Праздновать.
Герман пожал плечами.
- Не имею ни малейшего представления. А как её вообще празднуют?
- Обычно верующие идут на праздничную литургию, которая начинается в двенадцать ночи, а потом садятся за стол и разговляются. Пост прошел, можно попраздновать мясом, молоком…
- Ну в таком случае я никак её праздновать не буду. В моем окружении этого никто не делает.
- Приезжайте к нам. У нас после богослужения будет праздничная трапеза.
- Спасибо за приглашение. Вряд ли я смогу им воспользоваться. Мне, честно говоря, не до праздников сейчас.
- Ну, смотрите сами. Сможете – приезжайте. Я понимаю ваше душевное состояние. Печально, что так получилось, - они поднялись из-за стола. – Давайте, я благословлю вас.
Герман сложил руки, как учил его батюшка, а потом, после секундного замешательства поцеловал руку отца Николая.

             Из храма Герман поехал в офис. Он извлек из сейфа конверт, подаренный ему на день рождения, пересчитал деньги. Там было четыреста тысяч. Он порылся в сейфе, вытащил на свет маленький сейф для наличности, взял из него еще сто тысяч, вложил их в конверт, запер кабинет и уехал.

             Подъезд, в котором жила семья Ибрянова, он нашел по свежим еловым веткам, дорожкой идущей к бетонным ступеням. Герман поднялся на шестой этаж. На лестничной площадке пахло корвалолом и формалином. Герман терпеть не мог эти запахи, они у него ассоциировались с горем, слезами, прощанием с близкими людьми. Ему припомнились похороны отца, боль, которая еще долго не отпускала его; как он просыпался ночью и по привычке вслушивался в тишину: не зовет ли отец? И как горько становилось на душе, когда он вспоминал, что звать его больше некому. Герман долго не решался позвонить, но отступить он не мог. Он нажал кнопку звонка.
- Входите! – отозвались с той стороны. Он толкнул дверь, и она медленно открылась.

             В темном коридоре его встретила высокая худая женщина. На голове у неё был черный платок.
- Вы кто? – спросила она, вглядываясь в его лицо. Потом она все же включила свет. За её спиной жались друг к другу напуганные мальчик и девочка лет по двенадцать. Зеркало было закрыто какой-то тканью. Лицо у вдовы было опухшее и покрасневшее. Она смотрел на Германа затуманенным взглядом.
- А, это вы? – безразлично сказала она. Она знала начальника своего мужа.
- Зачем вы пришли? – с мукой в голосе спросила она. – Ну что вам еще нужно? – она смотрела Герману в глаза и плакала.
- Мне очень жаль, что так вышло… - Герману было очень тяжело говорить. – Я тут принес… - он протянул ей конверт.
- Ты что же, деньгами откупиться хочешь? – женщина погрозила пальцем перед самым его лицом. – Не получится.
- Я ничего больше не могу предложить вам. Пожалуйста, возьмите.
- Правильно. Ты уже сделал все, что мог. И помочь мне ты ничем не можешь. Я без мужа осталась! Что ты можешь сделать? – она истерически засмеялась. – Ты моих детей сиротами сделал, - добавила она, резко прекратив смех.
- Поверьте мне, я не хотел. Это было обычное разбирательство. Я должен защищать интересы своей компании.
- Да пропади она пропадом, компания твоя! Мало того, что в суд подали, так еще и на весь белый свет опозорили! Вам мало суда, вам надо, чтобы каждая собака пальцем тыкала! – она заплакала в голос.
- Информация журналистам пошла не с нашей стороны. Я обещаю вам – я найду того, кто это сделал и накажу его.
- Мне все равно! Мужа вы мне не вернете! Идите вы, вместе с деньгами вашими идите! Я ненавижу вас! Ненавижу!
Герман встал перед ней на колени.
- Простите меня. Верите мне вы или нет – я не думал, что может случиться такое. Я сожалею о происшедшем.
Она замахнулась на него, но ударить не смогла, завыла и отвернулась, захлебываясь рыданиями и кусая руки. Герман поднялся, положил конверт на тумбочку и вышел из квартиры. Приехав в гостиницу, он выпил бутылку коньяка и заснул, не раздеваясь.

             В начале лета Герману доложили, что человек, сливший информацию по делу Ибрянова, найден. Им оказался двадцати трехлетний работник прокуратуры.
- Что с ним делать? – спросил Симанский. Герман пожал плечами.
- А что с ним делать? Ничего.
Николай немного помолчал.
- Ребята работали, Герман Николаевич…
- Ты мне скажи, сколько. А с пацаном этим я встречусь сам.
- Сюда его вести нельзя.
- Где?
- В нашем офисе.
Герман кивнул.
- Привезите его туда и позвоните мне.
- Сделаем.

             Герман отпустил Симанского, а вечером поехал к нему в офис. Коля провел его в одну из комнат, в которой у стены стоял стол и два стула напротив друг друга. На том, который стоял спинкой к двери, сидел молодой человек. На звук шагов Герман он обернулся. Лицо у него было испуганное. Герман неторопливым размеренным шагом обошел вокруг стола. Парень не сводил с него глаз. Внешность Германа произвела на него сильное впечатление. Высокий, черный, одетый во все черное, с непроницаемым азиатским лицом…
- Ты знаешь, зачем тебя сюда привезли? – спросил Герман.
- Мне сказали, что со мной хотят поговорить, - молодой человек заикался от волнения.
- Да, - подтвердил Герман. – Это я хотел с тобой поговорить. И ты догадываешься, по какому поводу?
- Не совсем.
Герман посмотрел прямо ему в лицо.
- В апреле ты позвонил в программу «Срочный вызов» и сказал, что владеешь информаций, которая может их заинтересовать. Они согласились тебя выслушать, и ты слил им служебную информацию о деле, одним из фигурантов которого был Игорь Ибрянов.
- Да, да, было такое! И что? – парень едва не плакал. Герман опять пошел вокруг стола.
- Ответь мне на один простой вопрос: зачем ты это сделал?
- Они деньги дают за такую информацию… - всхлипнул молодой человек.
- Деньги? – Герман приподнял бровь. – И много?
- Тысячу…
- Тысячу? Ты за тысячу нарушил свой профессиональный долг, слил закрытую информацию… Но это все фигня. Ты знаешь настоящую цену этой твоей тысяче? – Герман наклонился перед ним, заглядывая ему в лицо. – Ты не знаешь. Тебе по барабану. Ты получил свои деньги и счастлив. И ломаешь голову над тем, чего бы еще такого рассказать, чтобы получить еще тысячу сребреников… А я тебе кайф поломаю. Человека не стало. Двое детей остались без отца. Женщина осталась без мужа. Вот цена твоей тысячи. Человеческая жизнь.
Герман вновь стал обходить стол.
- Ты знаешь, я могу избить тебя, и мне ничего не будет. Я могу тебя посадить. Надолго. И я могу сделать так, что сидеть ты будешь в общей камере, а не в ментовской. Я могу отнять у тебя все, что у тебя есть. И ты останешься бомжом.
- А кто вы?
- Я тот, кого ты подставил. Ты заставил меня просить прощения за твое преступление. Ты заставил меня смотреть в глаза вдове. Ты заставил меня смотреть в глаза сиротам. Я думаю, что ты уже понял, что я человек с большими связями и большими возможностями. Мне будет не сложно разрушить твою жизнь. Но я не хочу делать этого. Ты только начал жить. Клеймо на тебя поставить никогда не поздно. Я хочу дать тебе шанс. Я хочу, чтобы ты понял – деньги не стоят того, чтобы ради них предавать. Ты это понял? – спросил Герман, наклоняясь к нему.
- Да…
- Надеюсь, что ты искренен. И чтобы подтвердить свою искренность, ты должен рассчитаться с работы. Если ты завтра же не напишешь заявление, дело получит огласку. Ты понял?
Парень кивнул.
- Не слышу. Ты понял меня? – переспросил Герман.
- Да, я понял, - плача, повторил его невольный собеседник.
- Очень хорошо. Я надеюсь, что ты, кроме этого, понимаешь и то, что я не шучу и не блефую. Итак, - подвел итог Герман, – если завтра мне доложат, что ты не написал заявление на расчет, я раскручу это дело так, что на тебя спустят всех собак и понавешают на тебя такого, что до конца своих дней не отмоешься.
- Я напишу… Честно слово, напишу…
Герман ничего не ответил и вышел из комнаты.

               Настроение у Германа было отвратительное. Он поехал на кладбище к отцу. Постоял у могилы, поставил в каменную вазу букет, посмотрел в высокое синее небо. «Что-то ничего у меня не ладится, - подумал он. – Не пойму, что не так делаю. Бегу, бегу куда-то, что-то все делаю, делаю, а ничего не меняется». Он побрел к выходу. По пути ему попался указатель, которого то ли раньше не было, то ли он не замечал его: Успенская церковь. И он повернул в сторону храма.

             Здесь все было по-другому, не так, как у отца Николая. Храм тускло светился обилием позолоты, иконы были темные, незнакомые. Люди, в основном женщины, покупали свечи и исчезали с ними в сумеречном помещении. Герман походил по церкви, посмотрел на иконы, потом сел на широкую длинную скамью. Он наблюдал за людьми, как они ставят свечи, молятся, кладут поклоны. «Не может быть, что бы все они всегда получали просимое, - думал Герман, глядя на них. – Не может быть, что бы я один был такой. И все равно они идут сюда. Почему?» У многих на глазах были слезы, и особой радости на их лицах Герман не видел. «Они явно скорбят. У них явно что-то, если не все, в жизни не так. Но они продолжают верить… Почему? Что дает им вера? Всего лишь слабую надежду, что, может быть, Бог услышит их когда-нибудь?» Он еще немного посидел в храме и ушел.

             С кладбища он приехал к отцу Николаю.
- Давно вас не было видно, - сказал священник. – Наверное, опять много разных событий?
- Да, много.
- Поговорить приехали?
- Хотелось бы.
- Я готов вас выслушать.
- Я не совсем понимаю, что я делаю. Я пытаюсь что-то соблюдать по вашим правилам, я часто приезжаю на исповедь… Но в моей жизни ничего не меняется. Почему?
- Вы никак не можете усвоить, что все, что мы делаем для души – молимся, соблюдаем посты, исповедуемся – нужно нам не для этой жизни, а для будущей. Вы ждете каких-то благ от Господа, что у вас что-то изменится к лучшему, что-то произойдет, а это неверно. Надо прежде всего искать Царствия Небесного, а остальное должно быть как приложение, как дань нашей временной жизни здесь, на земле.
- Меня это не устраивает. Мне сейчас, здесь нужна помощь, а не в какой-то вечной жизни, которая еще неизвестно, будет ли.
Отец Николай задумался, потом сказал:
- Вы привыкли получать все сразу и по высшему сорту. Я понимаю вас, многим людям трудно мыслить о том, что нельзя посмотреть, потрогать, проверить. Трудно вас в этом обвинять – у вас такой склад ума. Но вы хотя бы не отгораживайтесь от этого. Не отрицайте и не отметайте. Вам надо каким-то образом свой ум перевоспитать так, чтобы он воспринимал не только реальность, но мог бы немного и над землей подниматься. Вы умом стоите на земле. А надо ввысь хоть иногда посматривать. Когда вы научитесь ставить горнее на свое место, а земное на свое, тогда и помощь получите в своих делах, и жить вам будет проще.
- Горнее? – переспросил Герман. – Это что такое?
- Горнее значит небесное, высшее.
Байков довольно долго молчал, потом вновь заговорил:
- Можно вопрос задать? Я прочитал, что человек кровью смывает грехи. Допустим, кто-то кого-то убил. Убитый попал в Рай. А почему мы тогда убийцу-то осуждаем? Он же хорошо ему сделал. Человек с его помощью в Рай попал. Почему убийство – грех?
- Господь сказал: «Не убий». Это прежде всего. Далеко не всегда грехи смываются кровью. И не все убитые попадают в Рай. Вы знаете, в нашей вере есть некоторые примеси такого народного творчества… От этого, видимо, никуда не деться. Это из области, что все, умершие на Пасху попадают прямиком в Рай.
- Народное творчество? И как же мне отличить теперь народное творчество от ненародного?
- Вы еще слишком мало знаете о вере. Узнаете больше, сможете разбираться.
Отца Николая позвали на требу. Герман немного постоял, раздумывая над услышанным, а потом подошел к иконе Спасителя. «Господи, - подумал он, - как же хочется начать все с чистого листа. Чтобы открыть утром глаза, а ничего этого нет… И начать жизнь заново. Исправить свои ошибки. Сказать то, что не досказал. Сделать то, что не доделал. И вообще, чтобы все по-другому, иначе. По-другому себя вести. Выбраться из этого водоворота. Круг разорвать, от зависимости избавиться. Мне так тяжело... Я боюсь, что не выдержу. Слишком много всего… Слишком много. Если эта вечная жизнь есть, то как я подойду к ней с таким грузом?» Герман задумался, потом, очнувшись от размышлений, перекрестился и вышел из храма. Едва он сел на мотоцикл, как ему позвонил Симанский.
- Герман Николаевич, надо бы встретиться.
- Я смогу только через час.
- Хорошо, давайте через час у меня в офисе.
- Случилось что-нибудь?
- Да нет… - Николай замялся, и Герман понял, что он что-то недоговаривает.
- Я еду.

             Симанский встретил его в своем кабинете, плотно закрыл все двери и пригласил сесть. Герман настороженно смотрел на него.
- Герман Николаевич… Должен вам кое-что сообщить. Дело деликатное и требует сугубой конфиденциальности.
- Коля, мы не первый год знакомы.
- Это я так, ради соблюдения формальности. Новость не из приятных.
- Понял. Говори.
- Поступила информация, что вас хотят заказать.
Герман, ожидавший услышать что угодно, кроме этого, на какое-то время лишился дара речи. Он долго молчал, о чем-то думая, и Коля видел, как часто пульсирует у него на шее артерия. Немного придя в себя, Герман достал сигареты, потом вспомнил, что Симанский не разрешает курить в своем кабинете, и хотел их убрать, но Коля остановил его:
- Курите, курите.
Герман затянулся во все легкие. А Николай продолжил рассказывать:
- Ребята сейчас пробуют найти заказчика. Переговоры велись через Интернет, с мобильного телефона. Установить адрес компьютера очень тяжело, да он, скорее всего, окажется где-нибудь в Интернет-кафе. Вряд ли этот человек будет засвечивать свой компьютер.
- А симка? – спросил Герман.
- Симку пробили. Куплена по паспорту какого-то узбека, тут, как говорится, концы в воду.
- А заказ-то приняли?
- Не известно. Скорей всего нет, потому что переговоры оборвались. Никаких обменов телефонами или иными контактами не было зафиксировано.
- А… - Герман с трудом выговаривал слова. – Как? Как ни хотят это сделать?
- Неизвестно. Мы знаем только то, что некто искал исполнителя, - Николай налил в стакан воды и поставил перед Германом. – Вы так сильно не переживайте. Часто бывает, что люди вспылят и на эмоциях начинают всякие глупые поступки совершать. Есть большая доля вероятности, что все это на поиске и закончится. Вы не могли бы припомнить – с кем-нибудь ссорились последние месяца два-три?
Герман покачал головой.
- Нет. Только… С Ибряновым когда вышло… Разговор тяжелый у меня был с его женой…
- И?
Герман пожал плечами.
- Она просто сказала, что ненавидит меня.
- Хорошо. Еще можете что-нибудь припомнить?
- Нет. Ничего такого не было. А это мог же быть кто-нибудь из конкурентов?
- Запросто. Их мы тоже отрабатываем. И вот еще, я хотел спросить… - Коля слегка замялся. – Я слышал, что супруга ваша… вернулась… - Симанский хотел как можно деликатней обойти эту тему.
- Да. А что?
- Поесть она вам готовит?
- Нет. А что?
Николай кивнул.
- Старайтесь не питаться дома. И продукты покупайте сами. Да и вообще… будьте осторожны.
- То есть?
- Просто она в вашем случае за вами наследует все имущество..
- Ты хочешь сказать, что она тоже может?
- Да не то чтобы я хотел так сказать… Просто будьте поосторожней с ней. Ей очень выгодно остаться вдовой. Вы же ей отказали в финансировании. А женщина она взбалмошная, мало ли что в голову стукнет.
- А откуда ты это знаешь? – прищурившись, спросил Герман. – Что я денег ей не даю?
Коля усмехнулся.
– Работа такая. Вы меня для чего наняли? Для того чтобы я обеспечивал вашу безопасность. Вот я и обеспечиваю.
- Вряд ли. У неё мозгов на это не хватит.
- Ошибаетесь, Герман Николаевич. Вы даже не представляете, на что хватает мозгов у … таких женщин.
- Я понял. Рекомендации какие?
- Проявлять осторожность. Стараться не оставаться одному в нелюдных местах. Несколько поменять образ и ритм жизни. Поменять гостиницу, поменять привычные рестораны. Отказаться от поездок на мотоцикле. Проявлять осторожность в знакомствах с женщинами. Перед каждой поездкой проверять автомобиль на наличие взрывчатки. Не вскрывать почту, посылки.
- И надолго это?
- Ну… Пока у нас не будет достоверной информации, что вам ничто не угрожает.
Герман сокрушенно покачал головой.
- Напугал ты меня, Коля. Этак я буду от каждой вороны шарахаться.
- Что делать, Герман Николаевич. Жизнь у вас такая. Как насчет телохранителя?
- От яда телохранитель не спасет. От пули тоже маловероятно. А с ножом или с шашкой наголо на меня вряд ли полезут.
- Ну подумайте все равно.
Герман кивнул. На этом они расстались. Байков поехал в офис, по пути заглянул в банк и перевел на счет жены десять тысяч долларов.

             Прибыв в офис, Герман долго не мог успокоиться. Он не находил себе места. То и дело он вскакивал с кресла и шагал по кабинету кругами. Наконец, он вспомнил о пуле и открыл ящик письменного стола. Он приподнял папки. Ничего. Герман перерыл все ящики. Пуля исчезла. Её не было. На Германа напал ступор. Он сел в кресло, и позвонил Симанскому.
- Коля… Помнишь, я тебе про пулю говорил? Нет её.
- То есть как – нет? – не понял Симанский.
- Пропала. Я её в ящике стола держал. Сейчас искал – нет. Это кто-то из моих, Коля. Ищите в офисе, - и он повесил трубку.

             Герман полулежал в кресле, закрыв глаза, и слушал, как гулко стучит сердце. Оно билось прямо в ребра, отдавая толчки в горло и куда-то в диафрагму. В висках было неприятное ощущение щекотки. «Что это? – думал он. – Это страх. Я должен побороть его… Я должен взять ситуацию под контроль. Все в порядке. Еще ничего не случилось. Что же это за издевка такая? Ему нравится держать меня в страхе. Вот почему он подбросил мне фотографию и пулю. Он хочет, чтобы я боялся. Чтобы я не спал ночей. Чтобы я потерял контроль над собой. Чтобы я ослаб и сдался бы сам, без боя. Он не хочет марать руки. Он хочет, чтобы я сошел с ума или просто вышел из дела». Пауза. Герман открыл глаза. «Нет. Я не сломаюсь. Я не буду бояться. Раз он до сих пор не обнаружил себя, значит, боится выступить в открытую. Он просто трус. Интересно, что он скажет, когда я посмотрю ему в глаза?» Дверь осторожно приоткрылась. В кабинет вошел Загорский. Неторопливой походкой, сунув руки в карманы, он подошел к Герману.
- Привет, Герман Николаевич. Что-то ты выглядишь неважно.
- Устал, - ответил Герман, пристально вглядываясь в лицо компаньона. Валерий словно нехотя протянул Байкову руку. И в тот момент, когда их руки соприкоснулись, в голове у Германа вдруг появилась мысль, странная, пришедшая ниоткуда: «Это Загорский!» У Германа не возникло ни тени сомнения в правильности этой мысли. Он сидел, и смотрел, как Валерий по-хозяйски прошелся по кабинету, взял со стеллажа какой-то сувенир, посмотрел, поставил на место, вернулся к Герману.
- Ты чего хотел-то? – спросил Байков, чувствуя, как к нему возвращаются жизненные силы.
- Да мне бы отпуск взять… Отпустишь?
Байков развел руками.
- Разве у тебя с этим когда-нибудь возникали проблемы? Пиши заявление, - Герман подал ему бумагу и ручку.
- А что ты так на меня смотришь, Герман Николаевич? – спросил Загорский, забирая у него подписанное заявление.
- Как я на тебя смотрю?
- Нехорошо смотришь. Как будто я перед тобой чем-то провинился.
- Да я сейчас на всех так смотрю.
- А что такое?
- Устал я, Валера, - сказал Герман, поднимаясь с кресла. – От подлости человеческой устал.
Загорский вышел. Байков открыл створку гардероба, посмотрел на свое отражение. Лицо серое, под глазами синяки, губы бескровные. «Надо бы мне тоже отдохнуть», - подумал он и вызвал водителя.

             Герман заехал в офис к Симанскому.
- Ну что? – спросил Коля. – Еще что-то?
- Мне кажется, я знаю, кто это, - сказал Герман. – Говорить пока не буду, а то мало ли – ошибусь, а тень на человека брошу. Присмотрюсь получше. Но нутром чую – он.
- Может, все же скажете о своих подозрениях? Потихоньку проверим.
- Нет, Коль, извини. Дело такое, сам знаешь.
- Как хотите, только вы рискуете. А по каким признакам вы догадались, что это он?
- Да не то, чтобы догадался… не знаю. Интуиция, что ли. Не знаю, Коль. Пришло просто. Понял. Я скажу тебе. В любом случае скажу.
- Только не тяните резину. А то время можно упустить.
- Да, да. Обещаю.

              Герман сел в машину.
- Куда? – спросил водитель.
- В область. Повози меня по закоулочкам каким-нибудь. Природу хочу посмотреть.
Большой черный «Инфинити» красиво несся по пустой дороге. Герман сидел рядом с водителем и любовался на пейзаж, проплывающий за окном. Дорога была узкая и проходила по краю какого-то гигантского холма. С высокой правой стороны открывался роскошный вид на долину, уходящую за горизонт.
- Потрясающе! – сказал Герман. – Надо же, какие-то пятьдесят километров от столицы, и такие нехоженые места.
- Тут, Герман Николаевич, и лося много, и волка, и кабана. И птицы не меряно, - ответил Сергей. Герман опять посмотрел за окно.
- Останови-ка.
Байков вышел из машины. Дорога огромным полукружием спускалась вниз, а потом опять поднималась вверх. Справа были холмистые луга, а слева – небольшая низинка. На горе виднелась деревня, едва различимая тропинка шла от неё к дороге. Метрах в двухстах от шоссе был лес, на окраине которого расположилось старое кладбище. Огромное дикое поле уходило за горизонт. Чуть дальше леса он увидел пригорок, залитый вечерним солнечным светом. В теплом воздухе был растворен аромат цветов, в лесу и в небе перекликались невидимые птицы. Герман смотрел на этот пейзаж и почему-то не мог оторвать от него взгляд. Его тянуло туда, на это бескрайнее поле. Ему вдруг захотелось пробежать по этой высокой траве, поваляться в ней, послушать, как поют птицы.
- Это что за место? – спросил Герман. Сергей посмотрел на карту.
- А на карте нет этой деревни.
- По навигатору посмотри.
- Сейчас… - водитель включил навигатор. – Так… Симоново какое-то.
- Симоново…- задумчиво повторил Герман. Он еще немного постоял, подумал и вернулся в машину.
- Домой? – спросил Сергей.
- Да, давай, только не гони. Вздремнуть хочу.
 
             В понедельник из отпуска вернулся Калиниченко. Герман с чистой совестью сдал ему дела и смотался на неделю на Кипр. Вернувшись, он прямо из аэропорта велел Сергею отвезти его в Подмосковье, наугад выбрал деревню, снял комнату и завис в блаженном сметано-молочном отдыхе, целыми днями валяясь на сеновале, купаясь в местной речушке и наслаждаясь обществом доставленного к нему Талисмана. Приехав навестить его, Андрей долго не мог отыскать его. Потом он увидел прямо-таки сказочную картину: через поле с конем в поводу шел высокий статный человек, лицо которого украшала красивая молоденькая бородка. Андрей не сразу признал в нем Германа. Вдобавок на голове у того красовался венок из васильков и колосьев.
- Герка! У меня слов нет! – воскликнул Андрей. – Ты прямо как из сказки какой!
- А я и есть сказочный принц, - не задумываясь, ответил Герман.
- Бородищу отрастил... Зачем?
- Да вот, лень было на Кипре бриться, надоело. Дай, думаю, эксперимент проведу. Что скажешь?
- Ну без бороды тебе как-то лучше.
- Значит, сбрею. После отпуска.
- Опять шуры-муры крутишь?
- Нет.
- А кто ж тебе венок сплел?
- Сам.
- Ну романтик ты… И с лошадью.
- Да, познакомься, кстати. Это Талисман. Мой верный конь. Талик.
- Он не кусается? – опасливо спросил Андрей.
- Нет, он очень спокойный и добрый. Погладь его, не бойся. Ты надолго?
- Не знаю, а что? - поинтересовался Андрей, боязливо гладя коня одним пальцем по морде.
- Оставайся, а то я тут со скуки помираю. Поговорить не с кем. Девушка твоя тебя отпустит?
- Да мы расстались с ней.
- Серьезно? И давно?
- На той неделе.
- А почему?
- Сам знаешь. Денег, денег, денег… Ребенку надо то, ребенку надо се… Истерит, посуду тут колотила. Надоело до смерти. Ушел.
- Тем более, оставайся. Отдохнешь. А то бледный какой-то.
- Да у меня нет ничего с собой.
- А что тебе нужно? Побриться - я с тобой поделюсь. Одежды у меня тоже запас есть, если не побрезгуешь. Поесть нам приготовят. Оторвись от цивилизации, побудь дикарем.
- Ладно, уговорил.
 
              Через две недели отпуск закончился.  Герман вызвал коновозку и отправил Талисмана обратно в конюшню. Андрей заметил, что конь не желал расставаться с хозяином, неохотно пошел в перевозку и все высовывал из окна голову, легонько прикусывая Германа на шею, а, не добившись от него внимания, прихватил его за волосы и потянул. Герман охнул, наконец, повернулся, и почесал его по носу.
- Как он тебя любит! – удивился Андрей.
- Да, любит. Люди бы так любили. Ну все, все, - Герман сунул Талисману в рот какое-то угощение и закрыл окно. Конь недовольно захрюкал. Герман помахал ему рукой:
- Жди, приеду!
Талисмана увезли, а друзья стали собираться в Москву.
- Неохота уезжать, - вздохнул Герман.
- Здесь здорово.
- Это отдыхать здорово. А если жить – то везде работать надо. Вон, местные. В пять утра встают, хлев чистят, коров доят… В семь уже на луг гонят. А потом зима наступит. И тут со скуки помереть можно. У них все развлечение – телевизор посмотреть да самогону выпить. Давай с тобой вон до той хаты дойдем, мне там поговорить надо кое-с кем. Парнишка у них толковый. Даром, что деревенски. В бизнесе сечет будь здоров. Хочу его к себе курьером и с учебой помочь. Талантливый парень, пропадет в этом навозе.
Они подошли к одному из домов. На лай собаки из терраски выглянула босоногая девушка с веснушчатым лицом и пшеничной толстой косой до колен.
- Мишка! – крикнула она в дом. – К тебе Герман Николаевич пришел! – и, раскрасневшись, опустив глаза, прошла мимо гостей. Андрей проводил ей заинтересованным взглядом.
- Вот это девчонка! – тихо сказал он Герману. – Кровь с молоком!
Герман кивнул и шепнул ему на ухо:
- Даша. Можешь поухаживать. Девушка стоящая. И совершеннолетняя. Жена из неё будет – во!
Тут занавеска раскрылась и к ним вышел парнишка лет двадцати. Такой же пшеничный и веснушчатый.
- Михаил, приветствую. Андрей. Мой компаньон, – познакомил их Герман. – Миша, я уезжаю. Вот тебе моя визитка. Как приедешь в столицу, сразу звони мне. С жильем помогу, с работой тоже.
- Спасибо, Герман Николаевич.
- Ну, давай. Звони обязательно. Не стесняйся. Родителям поклон.
Когда они возвращались, им опять попалась Даша. Краснея и изо всех сил стараясь не смотреть на москвичей, она с достоинством прошла мимо, осторожно вышагивая босыми ногами по тропинке и выставив вперед высокую грудь. Андрей опять проводил её блестящим взглядом. Герман толкнул его в бок локтем.
- Что? А? – смешливо спросил он, сверкая глазами. – Сердечко заходило, а? – он опять толкнул Андрея.
- Хватит меня толкать! – вспылил Андрей. – Я твои увлечения не комментирую!
- Да я ж шутя, ну что ты.
- Про себя шути.
- Ладно, не обижайся. Я серьезно говорю – если у тебя серьезные намерения, присмотрись. Девочка серьезная, порядочная.
- А ты сам?
- Да староват я для неё. Шестнадцать лет – много.
- Она же не варить тебя собирается!
Герман фыркнул.
- Это поначалу здорово. У меня мать на семнадцать лет была моложе отца. Пока он молодой был, в силах, еще как-то ничего все было. А потом… Я тебе рассказывал, чем закончилось.
- Ну у меня с ней одиннадцать получается. Тоже не мало.
- Одиннадцать – не шестнадцать. Это нормально еще. Ну, чего? Познакомить?
Андрей обернулся вслед ушедшей Даше, подумал.
- Да нет… Ездить сюда далеко. Лень мне. А потом я же не вот тебе – влюбился по уши. Ну, понравилась… Мне много кто нравится.
- А! – махнул рукой Герман.

             Подъехав к офису, Герман немного постоял на парковке, подумал, подумал, да и поехал на квартиру. Ольга была дома. «Неужели и, правда, перестала гулять?» - задумался Герман. Видя, что он собирается в душ, она подала ему чистое белье. Ничего не сказав, Герман заперся в ванной. «Она или сменила тактику, или решила исправиться, - думал он, стоя под душем. – Неужели повлияло то, что я прекратил её финансировать? Поняла, что я могу все разорвать? Что больше не буду бегать за ней? Или пудрит мне мозги, а сама ждет удобного момента, чтобы овдоветь?» Когда он пришел на кухню, его ждал накрытый стол. Герман к еде не притронулся, сам налил себе чаю.
- А почему ты не ешь? – спросила Ольга.
- Не хочу.
Она взглянула ему в глаза и вдруг спросила:
- Ты мне не доверяешь?
Герман нахмурился. Все-таки она легко раскусывает его.
- Ты уже давно лишилась моего доверия, дорогая. Кстати, если ты еще не в курсе – я тебе на карточку перевел десять тысяч долларов. А то еще умрешь с голоду по моей вине. Будешь мне по ночам являться. И, можешь идти. Не сиди тут. Ты мне не нужна. Будешь нужна – позову.
Жена подняла на Германа прозрачные, обведенные тонким темным ободком глаза. Байков попытался увидеть в них хоть какое-то отражение мыслей. Ничего.
- Ты не живешь со мной.
- Я тебе уже неоднократно говорил: мы с тобой муж и жена только на бумаге. Да, я не живу с тобой. Тебя это задевает?
Она опять посмотрела на него ничего не выражающими глазами. Когда Герман встретился с ней взглядом, у него нехорошо зашлось сердце. «Опять… - подумал он. – Только не это». Он нащупал на груди крест и сжал его. Но его мысли уже полностью были заняты Ольгой. Он зажмурился, но воспоминания проносились в его мозгу, будоражили, кружили голову.
- Тебе нехорошо? – спросила Ольга, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. Он не ответил. Сгреб её, прижал к себе и впился в её малиновые губы жадным поцелуем.

              Лето заканчивалось. В семье Байковых по-прежнему царило странное перемирие. Ольга, как примерная жена, провожала по утрам Германа на работу, а вечером встречала. Герман жил в некотором напряжении – каждый раз, возвращаясь домой, он ожидал найти квартиру пустой, как это прежде неизбежно случалось. Но каждый раз, открывая дверь, он видел Ольгу в прихожей. Она ждала его. Он допускал, что жена успевает провернуть свои делишки в его отсутствие. Но просить Симанского проследить за ней ему не позволяла гордость и обычный житейский расчет. Он не мог позволить себе обнаружить свою слабость. В его отношении к жене уже не было той пылкости и того безумия, которыми была пронизана их совместная жизнь первый год брака. Но томная сладость от обладания этой женщиной вернулась к нему. И в то же время Герман стыдился своей слабости. Ему было неприятно осознавать, что Ольга вновь одержала победу. Оставалось делать вид, что все так и было задумано. Часто, когда он оставался один, и у него было время поразмыслить, его охватывала тоска по тому времени, когда жены не было рядом. Еще и еще раз Герман понимал, что без неё ему лучше и физически, и морально. И опять он оказывался перед глухой стеной: ему не хватало сил порвать отношения с женой.

                Осень в этом году удалась просто на диво. Стояла середина сентября, а деревья еще и не думали желтеть. Симанский, встретившись с Германом, сообщил, что, судя по всему, тревога была ложной. Заказчик больше никак не проявлял себя. «Может, это, действительно, Ольга? – подумал Герман. – Денег не давал – затрепыхалась. Вернулся – сошло с неё». Отношения у супругов были ровные. Но где-то в глубине души у Германа все же жило подозрение и недоверие. От мысли, что жена может его опять обманывать, только теперь более хитро, было больно. Тяжелее всего Герман переживал предательство. Как-то, совсем раскиснув, он поехал к отцу Николаю, у которого не был уже месяца четыре. Священник встретил его приветливо, даже с радостью
- Герман, вы так надолго пропадаете, что я иногда начинаю думать, что с вами что-нибудь случилось, - сказал он. – Как ваши дела? Все в порядке?
- Да ничего не в порядке, - ответил Герман. – Я опять с женой сошелся.
- Сошлись? Может, это хорошо?
- Нет, ничего хорошего в этом нет. Я просто вижу, что все время проигрываю ей. Для меня это невыносимо.
- Может, вам не стоит зацикливаться на этом? Ну сошлись, так и сошлись. По-моему, тут речи о выйгрыше-проигрыше быть не должно.
- Не в этом дело. Я думаю, что она опять мне изменяет.
- Почему вы так уверены в этом?
- Как вам сказать… У меня очень развита интуиция. Чувствую. Ну и еще некоторые вещи…
- Например?
- Ну… Например, у меня очень тонкое обоняние. Последнее время от неё иногда пахнет другим мужчиной. Знаете, очень слабый запах такой, но он есть.
- Как же, если не секрет, вы сошлись?
- Вы знаете, мне очень неприятно говорить об этом, но она опять взяла меня моей страстностью. Я ничего не могу поделать с этим. В этом плане я зависим от неё.
- Это бывает. Надо молиться, чтобы Господь избавил вас от этой страсти. Это нехорошо.
- Я молился. Один раз мне это помогло. Я же не жил с ней, как она вернулась. Почти год. А в этот раз… Почему-то Бог не помог мне.
- Кроме молитвы надо еще и прилагать собственные усилия. Вы же, я так понимаю, теперь живете дома? Зачем вы вернулись? Под одну крышу с этой женщиной? Вы умом от неё хотите отойти, а телом тянетесь к ней. Понимаете?
- Понимаю.
В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи у образов.
- Знаете, Герман, я сейчас скажу вам слова, за которые вы на меня, скорее всего, очень обидитесь. Возможно, даже больше не придете ко мне. Но я должен вам это сказать. Я очень надеюсь, что мои слова вам помогут. Может быть не сейчас, но когда-нибудь потом.
Герман поднял на священника тяжелый взгляд.
- Вы очень распущенный человек. В этом плане. Поэтому ваша супруга и имеет такое влияние на вас.
Прежде чем ответить, Герман долго молчал. То ли обдумывал услышанное, то ли подбирал слова. Наконец, он сказал тихо и четко, глядя в пол:
- Я все-таки отношусь к вам с уважением… Хотя вам может показаться, что это не так. Поверьте мне, к кому попало я на исповедь не пошел бы. И даже в какой-то мере я отношусь к вам как к другу… Но при всем этом… Я не готов обсуждать свою интимную жизнь ни с вами, ни с кем-либо еще.
Отец Николай покачал головой.
- Мне очень жаль вас, Герман. Вы хороший человек, но вы погибаете. Очень жаль.
- Я не могу понять одного – почему Бог не помогает мне.
- Может быть, Он помогает вам, но вы не видите этого или не хотите видеть? Или вы ожидаете совсем другой помощи?
- Другой? Зачем мне помощь, в которой я не нуждаюсь? «Помоги мне помыть машину!» - «Нет, давай я тебе картошку почищу!». Это что, издевка, что ли? – Герман поднялся со скамьи.
- Герман, я уверен в том, что Бог слышит вас и в свое время подаст вам все, что вы просите. Но прежде Он приготовит вас к этому.
- Да я не цыпленок, чтобы меня готовить! - довольно резко ответил Байков, но тут же спохватился, - Простите. Я разошелся. Что-то у меня последнее время нервы сдают. Извините. До свидания.

             Герман гнал к Москве. Меньше, чем через час он уже подъезжал к офису. Герман включил правый поворотник, и уже стал выворачивать руль, чтобы подъехать ко входу, как вдруг какой-то темный автомобиль на большой скорости, обдав его брызгами, пронеся мимо. Герман машинально резко дернул руль влево, мотоцикл стал крениться и через секунду упал на асфальт. Герман в последний момент сумел выдернуть из-под него ногу. Откатившись на пару метров, он, оглушенный падением, лежал на асфальте, оперевшись на локти, и смотрел, как вращается переднее колесо поверженного мотоцикла. Вдруг чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся. Тоненькая светловолосая девушка в цветастом платье с тревогой смотрела в черное стекло шлема.
- Вы целы? – спросила она. Герман попробовал встать, но резкая боль в правом боку заставила его издать короткий вопль.
- Кажется, я ребро сломал, - сказал он, аккуратно садясь на асфальт лицом к незнакомке.
- Позвольте, я посмотрю, - спросила девушка, и, не дожидаясь ответа, расстегнула молнию у него на куртке. Герман замер. Нет, ему, конечно, не привыкать, что женщины через секунду после знакомства желали его раздеть, но, сейчас, кажется, все было по-другому. Девушка быстро и очень бережно освободила из-под ремня рубашку Германа, несколько секунд просто смотрела на его ребра, а потом сказала:
- Я сейчас буду очень осторожно нажимать, а вы мне скажете, где у вас болит.
Тонкие нежные пальчики легко коснулись его тела. У Германа сильно забилось сердце. Он взял её за руку. Рука была теплая, нежная, аккуратная. Как будто предназначенная для того, чтобы о ком-то заботиться. Герман посмотрел девушке в глаза, и его сердце на мгновение замерло. Он медленно убрал её руку в сторону.
- Не надо, - сказал он.
- Почему? Надо посмотреть.
– Вы волнуете меня, - вдруг неожиданно для себя сознался он.
Девушка опять посмотрела на черное стекло шлема. Глаза у неё были спокойные и внимательные. Она смотрела на Германа так, словно хотела увидеть что-то сокровенное, скрытое в нем им же самим от посторонних глаз. «Интересно, она видит мое лицо?» - подумал Герман.
- Как вас зовут? – спросил он.
- Зачем это вам? – спросила девушка, одергивая на нем рубашку. Её лицо стало серьезным и даже немножко обиженным.
- Вы мне понравились.
- Я замужем, - сказала она, показывая ему тоненькое обручальное колечко на пальчике.
- Ну и что? Муж ничего не узнает.
- Как вам не стыдно говорить такое о человеке, которого я люблю? – спросила девушка, и Герману показалось, что она вот-вот заплачет.
- Не стыдно. Почему-то мне кажется, что он вас недостоин.
Девушка нахмурилась и посмотрела на него с укором.
- Я подошла помочь вам, а вы мне начали гадости говорить про моего мужа. Прощайте. Надеюсь, что я с вами никогда больше не встречусь.
Она встала и пошла прочь. У Германа стало нехорошо на душе.
- Девушка! – крикнул он. – Извините! Я не хотел обидеть вас!
Она не ответила. Герман потерял незнакомку из вида и снял шлем, чтобы лучше видеть. Но её уже нигде не было. Он достал сотовый и позвонил Симанскому.
- Колян, меня тут подрезали… Да нет, ребро, кажется, только сломал. Да, прямо напротив офиса… Да, не подниму. Хорошо, жду.
Через минуту три охранника подбежали к Герману, помогли ему подняться, поставили на колеса мотоцикл и сопроводили до дверей офиса. В холле его встретил Подгорин и, поддерживая под спину, помог подняться на третий этаж и дойти до кабинета. Герман снял куртку и рубашку, посмотрел на свой бок.
- Ну что? – спросил Виктор.
- Ребро, Вить. Точно. Прямо чувствую, как обломки ходят.
- Врача?
- Да нет, это не смертельно. Аптечку дай мне.
Герман порылся в коробочке с красным крестом, извлек оттуда таблетку анальгина и проглотил её, запив прямо из графина.
- Вызови мне водителя, - сказал он Виктору. – Домой поеду, полежать надо.

            Герман открыл дверь. И первое, что он понял – в квартире никого нет. Ольги не было. Герман скинул сапоги, бросил на пол грязную куртку, прошел в ванную, открыл кран и задумался, глядя на текущую воду. «Что-то не так, - подумал он. - Почему так болит сердце? Или это не сердце? Ребро?». Ему хотелось плакать, но слез не было. Скорбь по чему-то непонятному, неопределенному охватила его. «Все-таки я живу неправильно, - подумал он. – Неправильно. Я что-то делаю не так». Он умылся, вытер лицо, прошел на кухню, заглянул в холодильник. Пусто. Он вытащил из морозилки пару бараньих ребрышек, кинул их в печку СВЧ и позвонил Ольге. Она подняла трубку только после седьмого или восьмого гудка.
- Оль, а ты где ходишь? – спросил Герман.
- А что такое? – с вызовом парировала Ольга.
- Да так, ничего. Ты хоть бы поесть приготовила.
- Там на полке чипсы есть.
- Чипсы?! – Герман даже не нашел, что сказать на такое предложение. – Ты смеешься?
- Ну в ресторан сходи! – с раздражением сказала Ольга.
- Я не могу идти в ресторан. Я упал с мотоцикла и сломал ребро. Давай, домой приезжай.
- Я что - сидеть около тебя должна теперь? Ты ребро сломал, а я у твоих ног прислугой, что ли?
- Оль, Оль, подожди… Какая прислуга? Ну ты можешь элементарное внимание мне уделить?
- Гер, ты что меня достаешь, а? Ну ребро ты себе сломал, голова же на месте? Не ной, приеду скоро, - и она сбросила звонок.
Герман сел на тумбочку в прихожей. Его давило чувство безысходности. Все началось сначала. «Хотя, почему началось? – подумал он. – Продолжилось. Этого и следовало ожидать». Он посмотрел на свое отражение в зеркале. «Дурак ты, дурак!» - мысленно обратился он сам к себе. Перед глазами опять мелькнуло цветастое платьице. Он ощутил прикосновение нежных пальчиков. И опять в груди защемило. «Почему ж все так по-дурацки в жизни?- думал Герман. – Я иду не в ту сторону».

             Несколько дней Герман не находил себе места. Его мучила физическая боль и вместе с ней душевная. Ольга опять загуляла. Хотя не это было самым страшным. У него из головы не выходила эта девушка. Сначала он никак не мог понять, чем она так привлекла его. Понял он это только тогда, когда, придя на работу, открыл гардероб. Таинственная незнакомка, так лихо отвергшая сомнительное предложение Германа, была похожа на женщину с образка. Не то чтобы она была её копией. У них было нечто общее во взгляде. Байков настолько был поражен этим, что решил снять иконку и носить её с собой в нагрудном кармане, полагая, что это как-то поможет ему найти загадочную девушку. Тут ему в голову пришла простая мысль – надо показать образ отцу Николаю. Уж он-то должен знать, кто на нем изображен! Удивляясь, как это он не смог додуматься до этого раньше, Герман отклеил образок и поехал в храм.

             Отец Николай вышел из алтаря, заслышав шаги в храме. Перед солеей стоял Герман.
- Что случилось? – спросил священник. Герман мотнул головой и шумно выдохнул.
- Посмотрите, пожалуйста. Кто здесь изображен? – Байков протянул ему образок.
Отец Николай взял иконку, присмотрелся.
- Это великомученица Елизавета Феодоровна. Великая Княгиня. Откуда у вас этот образ?
- Нашел на улице.
- Что хотите с ним сделать?
- Оставил себе.
Священник кивнул.
- Это хорошо. Вы спасли образ от поругания. Господь воздаст вам добром.
- А как?
Отец Николай был удивлен таким вопросом.
- Я не знаю, как именно. Может быть, у вас что-то изменится в жизни. Может, еще что-то. Я не могу сказать.
- А Бог может выполнить мое желание?
Отец Николай пожал плечами.
- Я не знаю… Смотря какое оно.
Герман вздохнул, насколько позволило сломанное ребро. Отец Николай по выражению его лица понял, что с ним что-то происходит.
- Что? – спросил он. – Опять что-то стряслось?
- Я встретил женщину, - сказал Герман. Отец Николай смотрел на него с недоумением.
- Нет, не то, что вы думаете, - продолжил Герман. – Я упал с мотоцикла, она шла мимо и подошла помочь. Медик, наверное, я не знаю.
- Молодая?
- Очень. Моложе меня лет на десять.
- И что же?
- Я хотел познакомиться с ней, а она просто ушла. Я виноват, я сказал плохо о её муже…
- Так она замужем? Зачем же вы стали предлагать ей знакомство?
- Она очень понравилась мне. Когда она посмотрела на меня, у меня внутри все перевернулось… У неё такие глаза… Смотрит, как будто видит душу. Я таких еще не встречал.
- И вы решили по привычке попытать счастья.
Герман кивнул.
- Вы привыкли к тому, что женщины, независимо от их семейного положения, желают близких отношений с вами. И, наверное, первый раз в жизни получили отказ. Вам больно, вы страдаете. Но страдаете вы не потому, что вам отказали, а потому, что вы столкнулись с другим миром. Вы столкнулись с чистотой человеческой души, с человеком, который не хочет марать себя грехом.
Герман посмотрел в глаза священнику.
- Может, это и так. Не в этом дело. Я допустил ошибку. Но почему Бог не позволяет мне исправить её?
- Подождите. Вы хотите, чтобы Бог свел вас с замужней женщиной? Вы хотите, чтобы Господь допустил вас до очередного греха?
- Разве любовь – это грех?! – с отчаянием воскликнул Герман.
- Любовь сама по себе не грех. Грех желать любви с замужней, не принадлежащей вам женщиной. Это самое прямое нарушение заповеди – «не пожелай жены ближнего своего». Да и вообще – как-то очень легко вы заговорили о любви. У меня ощущение, что вы идете по проторенной дорожке. Почему вы так уверены в том, что это та самая настоящая любовь?
- Я не могу этого объяснить. Я чувствую, что это моя женщина. Мне плохо, понимаете, плохо без неё!
- Это искушение, Герман. Вы то же самое говорили о своей жене.
- Это не искушение. Я знаю – это не искушение! Она не выходит у меня из головы. У меня такое первый раз. Все то было иначе, - Герман закрыл лицо руками. – Как она смотрела на меня… Её глаза…
- Герман, надо молиться, чтобы это искушение отошло от вас.
- А я не хочу, чтобы оно отходило! Такой человек не может быть искушением! Я уверен в том, что она могла бы дать мне то, что я так долго ищу!
- А чего вы ищете? Я столько времени общаюсь с вами и, откровенно говоря, так и не смог понять, чего вы ищете.
Герман посмотрел на него.
- Любви, простой человеческой любви я ищу. И сочувствия хоть немного. Понимаете? Простого человеческого отношения к себе. Я семью хочу нормальную, чтобы дети бегали. Чтобы жена рядом была. Я устал, я не могу приходить в пустую квартиру и каждый раз ломать голову над тем, где мне разыскивать свою жену. Я скажу, почему я знаю, что это настоящая любовь. Ни с одной из моих женщин я не хотел иметь детей. А с этой – хочу.
- Удивительно. Вы виделись пару минут, и вы уже хотите иметь с ней детей? Поразительное легкомыслие. И знаете, Герман, вы в своей жизни сделали все, чтобы у вас не было той семьи, о которой вы говорите.
Герман отвел взгляд в сторону.
- А я соглашусь с вами, - тихо сказал он, вновь поднимая глаза на священника. – Я, наверное, на самом деле последняя сволочь... Но разве я не могу начать все сначала? Ведь и псы едят крохи от стола своих хозяев. Разве я хуже собаки? Почему мне нельзя оказать милость? Не за какие-то заслуги, а просто, как нищему бросают монету в кружку. Не за что-то, а просто потому, что он её просит…
- А потом нищий берет эту монету, идет в ближайший магазин за водкой и надирается до поросячьего визга. А утром опять идет к паперти и с мольбой в глазах просит милости. Милостью, как и деньгами, надо уметь распоряжаться. Вам уже давали шанс начать все с нуля. Я имею ввиду ту девушку, которая вас любила, и которой вы отказали. Отказав тем самым и себе в этой милости.
Герман покачал головой.
- Даже если и так… Даже если я такой тупой, что не понял этого… Не смог преодолеть свой страх… Меня теперь надо топить?
- Герман, я уверен в том, что и с этой женщиной, окажись вы вместе, произошла бы та же история, что и с десятками других. Страсти поутихли бы, эмоции улеглись, и вы побежали бы искать новых впечатлений.
- Вы не можете знать за меня.
- Я не вижу другого объяснения тому, что с вами происходит. Вы задаете мне вопрос: «Почему?». Я отвечаю вам в силу своего понимания и опыта. Вы не первый, у кого возникают подобные проблемы. А решаются они тогда, когда человек внутренне готов смириться с Божьей волей. Вы не готовы. Вы живете своим «Я хочу – я не хочу». Гордому Господь противится.
- Вы хотите сказать, что нормальные естественные желания человека – это грех перед Богом?
- Герман, вы никак не можете понять, что люди приходят к вере не для того, чтобы их желания исполнялись.
- Я это понимаю. Я не могу понять, почему Бог не может сделать мне одну маленькую уступку. Для меня это очень важно. А такое ощущение, что просто дверь закрыли перед носом. Да, я не святой. Я сделал в жизни очень много плохого. Но почему я не могу быть с ней? Я всего лишь хочу быть вместе с человеком, который так запал мне в душу. Я хочу быть с ней, но не могу! Почему? Я бы исправил все, я начал бы новую жизнь. Почему Бог не дает мне этой возможности?
- Возможность начать новую жизнь есть у каждого и всегда. В любой момент вы могли исправиться. Для этого не обязательно ждать какой-то особенной встречи или события. Если бы вы задумались об этом хотя бы месяц назад, может, все было бы и по-другому.
- То есть, если бы я месяц назад перестал бы вести прежний образ жизни, она осталась бы со мной?
- Совсем необязательно. Я думаю, что Господь попустил вам эту встречу для того, чтобы вы, наконец, поняли, в какой яме сидите.
- Нет, не может быть! Зачем Богу нужно видеть мои страдания? Вы же все время говорите, что Он есть любовь! В чем тут любовь? – крикнул Герман, и сильная боль в боку вынудила его застонать и опереться рукой о стену. Священник помог ему сесть. У Германа сбилось дыхание – от боли он не мог сделать глубокий вдох, ему не хватало воздуха. Отца Николай поддерживал его, чтобы он не упал. Наконец, Герман отдышался.
- Как вы себя чувствуете? – спросил священник. Герман не ответил. Он сидел, прислонившись спиной к углу, и смотрел погасшим взглядом в одну точку. По его виску медленно ползла слеза.
- Герман, может быть, вас отвезти в больницу? – опять обратился к нему священник. Герман медленно покачал головой.
- Вы не можете дать ответы на мои вопросы, - тихо сказал он.
- Я могу только предполагать, - ответил отец Николай. – Павел говорил, что мы смотрим, как сквозь туманное стекло.
- Не цитируйте мне Писание, - сказал Герман. – Я знаю его не хуже вас.
- Вам надо подлечиться и отдохнуть. Приходите, когда будете хорошо себя чувствовать.
- Я больше не приду, - ответил Герман. Он закрыл глаза, посидел так еще минуту, потом с трудом поднялся и медленно пошел к выходу.
- Герман! - окликнул его священник. Он обернулся. – Не делайте необдуманного шага.
- Я не приду, - повторил Герман.
- Вам предлагался наиболее простой путь, возможный для вас. Вы отказались от него. Господь приведет вас к Себе, но через страдания.
- К страданиям я уже привык, - ответил Герман и вышел из храма.

            Герман вернулся домой. В гостиной перед телевизором сидела Ольга. Герман подошел к ней, несколько минут молча стоял рядом, потом спросил:
- Где была?
Она обернулась и посмотрела на него с довольной улыбкой.
- Гуляла.
- Мы, кажется, с тобой договаривались… Я тебе говорил. Не испытывай мое терпение.
Ольга встала и развязной походкой приблизилась к нему, дохнула в лицо винным запахом.
- Да? И что ты сделаешь? На цепь меня посадишь? К стене прикуешь?
- Я разведусь с тобой.
- Ты? Разведешься? – Ольга захохотала. - Ты же не можешь без меня, Гера! Не можешь! – она погрозила ему пальцем. - Ты мой! Мой, понимаешь? Мой!
- Знаешь, почему-то мне кажется, что смогу. 
- А как же твои принципы?
- На таких, как ты, они не распространяются.
- Зачем ты оскорбляешь меня? – глаза Ольги сузились.
- Оскорбить тебя? Что ты, милая, это не возможно!
Ольга размахнулась и влепила Герману пощечину. Она хотела ударить его второй раз, но он перехватил её руку и сдавил запястье. Глаза у него горели темным огнем, на скулах ходили желваки.
- Больше никогда не смей поднимать на меня руку, - хриплым голосом сказал он.
Герман прошел в ванную. На щеке кровоточила глубокая царапина. Дверь открылась, вошла Ольга.
- Ой, Гер… ты извини… Это я тебя так? – суетливо тараторила она. – Кольцом, наверное. Дай, посмотрю.
- Не надо, - глухо ответил Герман. Ольга не отстала, прикоснулась к ране. Герман отвернулся.
- Больно, Гер?
- Отстань.
-  А давай, я тебе сейчас пластырем…
- Отстань!
- Ну Гера…
- Отвали, сказал! – он смыл кровь, прижал к ране носовой платок и направился в прихожую. Ольга побежала за ним.
- Гера, а ты куда? А, Гер? А ты не останешься?
- Не подходи ко мне. Я подаю на развод, - с этими словами он вышел из квартиры.

            Спустя полчаса он был у травматолога в кабинете. Сергей осмотрел рану на лице.
- Ну что я могу тебе предложить… Рана небольшая, накладывать шов нет смысла.
- Болит.
- Естественно, болит. Давай я тебе пластырем это все заклею. Достаточно будет. На тебе же все, извиняюсь, как на собаке… Если шрам останется, потом можно будет шлифануть. Кто тебя так?
- Не важно.
- Да ладно, что я, не вижу, что ли? Вон, у тебя следы от пальцев видны. Вся щека распухшая. Дамская ручка. Кольцом, поди, деранула?
- Ребро посмотри, - перевел тему Герман.
- Ложись.
- Не могу.
Сергей помог ему лечь, провел пальцами по нижнему правому ребру. Герман охнул.
- Все, все, не трогаю. Перелом. Ну, тут лечения никакого. Только покой и обезболивающее по показаниям. Я бы тебе вообще предложил бы на недельку в больницу лечь. Что скажешь? Давай в травму положу тебя. Тебе отдохнуть надо, выглядишь очень плохо, - он подал Герману руку и тот сел.
- Серег, да некогда мне в больницах лежать.
- В любом случае – три дня покоя. Хотя бы дома, - сказал Сергей, прикладывая стетоскоп к груди Германа.
Герман фыркнул.
- Понятно. Ну в офисе поживи хотя бы. Тебе надо отвлечься. Гер, я все понимаю, тяжело тебе. Но если ты не будешь думать о своем здоровье, ты до сорока можешь не дотянуть. Тебе сейчас сколько?
- Тридцать четыре.
- Ага, а с тридцати пяти и до сорока пяти у мужиков самый инфарктоопасный возраст. Я тебе серьезно говорю. Себя надо беречь. Что-то мне легкие твои не нравятся. Куришь много?
- Как всегда.
- Бросай. И сердечко зажато. Давай-ка, к кардиологу сходи.
- Не пойду я никуда. Какая разница, от чего сдохнуть.
- Разница такая, что можно в сорок в ящик сыграть и ничего после себя не оставить, а можно в восемьдесят. Успеешь и на внуков полюбоваться, и правнуков понянчить, - Сергей ударил его ребром ладони по спине, заглянул в лицо, - Ну, хоть с почками все в порядке.
Герман схватился за голову:
- Такое ощущение, что нахожусь на собственном вскрытии! Я к тебе зачем приехал? Ребро посмотреть и царапину! А ты меня тут как лягушку препарировать готов!
Он встал с кушетки, держась за бок. Сергей смотрел на него, сморщившись.
- Боли будут дней десять. Потом утихнут, когда схватится там все. Дышать, чихать и кашлять будет больно. Творогу ешь двести граммов в день. А то другие кости похрупчать могут. Горячий костный бульон. Стакан-два в сутки. Обезболивающим особо не увлекайся. Вот тебе таблеточки. На ночь принимай по одной, чтобы поспать. Двенадцать часов спокойной жизни гарантирую. Ну а днем уж как-нибудь перетерпи. Идет?
- Идет, - проворчал Герман, застегивая куртку и направляясь к двери.
- И три дня покоя! – крикнул ему вслед Сергей.

              Герман недели две прожил в своем кабинете. Возвращаться домой он не хотел. Здесь было спокойней. Последние трудоголики покидали помещение около шести, и до восьми часов утра Герман мог отдыхать. Рана на лице затянулась, ребро стало меньше ныть. Как-то под вечер, когда он уже готовился заснуть, ему пришла смска. Посмотрев имя отправителя, Герман швырнул телефон на стол и отвернулся к стене. Но через пятнадцать минут, успокоившись, он открыл сообщение. «Пожалуйста, вернись». Он положил сотовый рядом с собой на диван и лежал, слушая, как в висках стучит кровь. Через полчаса сотовый опять запищал. Герман взял его, открыл сообщение. «Прости», - прочитал он. Он вздохнул и закрыл глаза. Злость пропала. Осталась боль и горечь. Он начал дремать, но мелодия телефона заставила его очнуться. Он, не глядя, ответил на вызов.
- Да…
Несколько секунд в трубке было тихо, а потом знакомый голос умоляюще произнес:
- Гера… Вернись, пожалуйста… - в трубке послышались приглушенные всхлипывания.
Байков сел, помолчал немного, обдумывая ответ. Ему опять вспомнилась девушка в цветастом платье. И он понял, что надо ответить.
- Я вернусь, когда посчитаю нужным, – отчеканил он и сбросил звонок.

             Через пару дней в выходные Андрей пригласил Германа закрыть роликовый сезон. Они встретились в парке Горького, довольно долго катались, потом купили мороженого и сели на скамейку.
- Кто тебя так? – спросил Андрей о царапине. – Кошку, что ли, завел?
- Ага, кошку, - сказал Герман. – Двуногую.
Андрей посмотрел на него круглыми глазами.
- Ты что? Позволяешь бабе себя бить?
- Не позволяю. Не ожидал просто.
- Ну ты даешь. Я бы развернулся после такого и ушел бы на все четыре.
- Я и ушел.
- Ну и чего тогда?
- Да ничего. А недавно я встретил девушку… Помнишь, я тебе говорил, о какой женщине мечтаю? Недавно я такую встретил. Вот она такая, без заморочек. Простая, но очень верная, и сердце у неё любящее.
- Ну, Гера, тебя можно поздравить!
- Нет, поздравлять не с чем. Она замужем. И я еще вдобавок повел себя как дурак. По привычке начал её клеить.
- И что?
- Развернулась и ушла. Даже не сказала, как её зовут.
- Ну что я могу сказать? Молодец. Вот на таких и надо жениться.
- Мало их, таких. На всех не хватает. Да и потом такая, я думаю, не поведется ни на мою красоту, ни на мое красноречие… У них принципы другие.
- Ну и что ты теперь с женой? Разводиться будешь или все-таки опять уступишь?
- Если быть откровенным, то я не знаю точно. Я знаю, что не люблю её. Я знаю, что жизни с ней не получится. Ты знаешь, я её даже как женщину… не хочу. Вообще никаких эмоций.
- Ты на ту запал.
- Да. И знаешь, я лица её не помню, что интересно. Знаю, что светленькая. Как ты, чуть посветлее. И глаза большие, серые. Или голубые.
Герман вздохнул всей грудью и охнул – ребро все еще давало о себе знать.
- Ты что? – спросил Андрей, заметив, как он морщится.
- Ребро сломал. С мотоцикла навернулся.
- И как ты это сумел?
- Да так. Подрезали меня. Тогда, кстати, я эту девушку и увидел. Подошла узнать, не нужна ли мне помощь.
- Значит, отзывчивая.
- Да. Она так боялась за меня. Так в лицо мне заглядывала … Видно, что переживала.
- И что теперь?
- Ничего… - Герман помолчал. – Из головы не идет.
- Пройдет, Гер. Я тоже так влюблялся, особенно в старших классах… Все, туши свет. Любовь-морковь… А потом – все проходит, - махнул рукой Андрей. – Ерунда все.
- А я вот так не влюблялся. Даже когда с Ольгой это все случилось… Не было такого. Да, я сходил с ума, я на потолок лез… Но это было другое.
Герман тяжело вздохнул.
- Ладно. Спасибо тебе за… - Герман запнулся, подбирая слово, - В общем, за то, что ты есть.
- Да ладно, - улыбнулся Андрей. – Не грусти. Жизнь прекрасна.
- Ага. Прекрасней некуда. Как в сказке – чем дальше, тем страшнее.

              Он приехал домой через три дня. Ольга вышла ему навстречу. В уютном домашнем платьице. Герман даже помнил, где купил ей его. В Марселе. Оно просто очаровало его своей изящной простотой. Ольга подошла к нему, помогла снять куртку. На мгновение у Германа помутилось в голове и, чтобы не упасть, он сел на пол. Ольга заглянула ему в лицо. Герману на мгновение показалось, что он видит ту девушку. Он открыл глаза и понял, что на несколько секунд отключился. Собравшись с силами, он поднялся и пошел в свою комнату. Ольга шла рядом, поддерживая его. Она помогла ему лечь на диван, принесла воды. Герман сделал несколько глотков и вернул ей стакан. Ольга немного помолчала, глядя ему в лицо, а потом сказала:
- Гера, прости меня… Когда ты ушел, я поняла, что ты дорог мне. Я неправильно себя вела. Или уже поздно?
Герман не ответил. Он сделал вид, что спит.

             Следующие две недели прошли в молчаливом вместежительстве. Ольга ухаживала за Германом, даже начала готовить довольно сносные обеды. Байков с осторожностью принимал эти знаки внимания со стороны жены. За день они перебрасывались от силы тремя-четырьмя фразами. Герман много курил и все время молчал. Он молча уходил на работу и так же молча приходил, обращая внимание на жену только тогда, когда она приносила ему поесть. Он все время держал в уме ту незнакомку, свой короткий разговор с ней. И в этих воспоминаниях черпал силы для борьбы со своей страстью. В этой мимолетной встрече ему открылось очень многое, а, главное, она вдохновляла его и помогала отгораживаться от порочного обаяния жены. Первый раз за почти три года брака Герман чувствовал равнодушие к ней. Болезненная ненормальная страсть исчезла. И тем ласковей и заботливей вела себя Ольга. Но Герман не отвечал ей взаимностью. Он хорошо усвоил преподнесенные уроки. Каждый вечер он спокойно засыпал в одиночестве на своем диване, а Ольга отправлялась спать в свою комнату. Спустя некоторое время она все же решилась на более смелые шаги в попытке вернуть расположение мужа. Дожидаясь, когда он заснет, она входила в его комнату и ложилась рядом с ним. Но и эта хитрость не удалась. Как только она оказывалась рядом, Герман поворачивался к ней спиной и благополучно продолжал наслаждаться сном. Все его мысли по-прежнему были заняты таинственной незнакомкой. Он все время думал о ней, в ушах у него звучал её голос. Постепенно ему начало казаться, что именно с ней и только с ней он смог бы быть счастливым. Его сердце разрывалось от тоски и от понимания того, что дверь, ведущая к чему-то необыкновенному, благополучному, красивому, была для него закрыта. Герман всегда сам строил свою жизнь. Встречался, с кем хотел и когда хотел. Пожалуй, первый раз он оказался бессилен что-либо изменить. Происходящие события первый раз оказались неподвластны ему. Он стал мрачен и задумчив. В офисе потихоньку перешептывались, строя догадки о причинах депрессии у председателя и старались лишний раз ему на глаза не попадаться. Андрей переживал за Германа и пытался расшевелить его. Он звал его кататься на роликах, на тренировки в спортзал, даже на стрельбище. Но Герман либо отмалчивался, либо на все отвечал одним словом:
- Не хочу.
Теперь, зайдя в кабинет, Андрей чаще всего заставал Германа стоящим у окна и задумчиво смотрящим на улицу, на тот перекресток, где все произошло. В тайне Герман надеялся увидеть девушку еще раз. Если она однажды проходила здесь, то, предположил он, вполне возможно она появится тут опять. Он простаивал около окна часами. Но девушка не появлялась. В один из дней, в очередной раз увидев Германа, смотрящим в оконное стекло, Андрей немного потоптался на месте, а потом предложил:
- Гер, ну, если так все у тебя… Попроси Симанского. Он найдет её. Всех ментов на уши поднимет. Скажешь ей все. Срастется – не срастется – не знаю. Но тебе же легче будет. Чем ты вот так себя изводишь неизвестно по чему.
Герман вздохнул, затушил окурок и покачал головой:
- Во-первых, ничего не получится. Такие женщины мужей не бросают даже ради таких смазливых, как я. Во-вторых,что я скажу Коле? Я даже лица её не смогу описать. Ничего не запомнил, только что глаза светлые. И в-третьих....Не знаю, как тебе сказать. Я нутром чувствую, как она недосягаема для меня. Знаешь, я бы все отдал, все, что у меня есть… Только бы увидеть её еще раз. Лицо её запомнить… Каждую черточку. Узнать, как зовут. Поговорить с ней. Просто поговорить. Безо всяких там…
- Да-а… Серьезно тебя зацепило, если ты хочешь познакомиться с женщиной «безо всяких там».
Герман кивнул.
- Серьезно, Андрюха. Очень серьезно. Я же говорил – такого у меня еще не было. Ты знаешь, мне кажется, что это та женщина, в общении с которой интим не главное. Душа. Мой отец говорил мне: «Герка, когда будешь искать себе жену, не смотри на грудастых и длинноногих. Ищи такую, чтобы ты почувствовал, как её душа разговаривает с твоей душой». Понимаешь?
- Да понимаю… Только где её искать такую?
- Да вот ты понимаешь, найти-то, оказывается, мало. Надо, чтобы и по остальным пунктам сошлось.
- А ты уверен в том, что все это не твое воображение? Ты же романтик. Может, ты нафантазировал просто себе, а теперь страдаешь?
Герман сел в кресло, подумал.
- Почему-то я уверен в том, что нет. Ты знаешь, я взял её за руку… И как будто какая-то волна прошла. Я ничего подобного раньше не испытывал. Нас как будто что-то соединило. Ты знаешь, она мне даже снится. Дурацкая ситуация. У меня есть все. И в то же время ничего нет. Барахло это все — туфта. Не в этом жизнь. Помнишь, у де Вега? «Но ведь не в этом наслажденье, а в том, чтобы душа могла осуществить свою надежду».
Герман то ли всхлипнул, то ли усмехнулся.
- Честное слово... Все отдам. Все забирайте! - он махнул руками. - Возьмите все. Только отдайте мне человечка моего...
Он опять замолчал, потом спохватился:
- Ну, а ты что зашел? Проблемы?
- Да… - замялся Андрей, - не знаю, как сказать. В общем, уйду, наверное, я с работы, - сказал Андрей.
Герман удивленно посмотрел на него.
- Уйдешь? Куда?
- Своим бизнесом хочу заняться.
- Своим? Андрей, тебе рано. Больше, чем у меня, ты не заработаешь. А для большего у тебя мало опыта.
- Ну, Гер, надо же начинать с чего-нибудь. Пусть меньше. Потом вырасту.
Герман с сомнением взглянул на друга.
- Ой, Андрюха… Это дело такое… Очень опасно. Ты же, я так понимаю, не ларек хочешь ставить?
- Да нет. Одежду хочу импортировать.
- Импортировать? Да брось ты.
- Зря ты так скептически. Кое-где она пользуется спросом.
- Несерьезно. Нет, я тебя не понимаю. Ты здесь на хорошей должности, зарплата – позавидовать. В доле. И пускаешься в какую-то авантюру неизвестно с кем. Подставить могут.
- С одеждой подставить? Как?
Герман пожал плечами, закурил. Он был расстроен.
- Ну, ты отпустишь меня? – спросил Андрей.
Герман развел руками.
- Когда ты хочешь уйти?
- Да хоть сейчас.
Герман посмотрел на него с удивлением.
- Неужели вот так просто? Оставить все, что ты тут делал и – «хоть сейчас»?
- Ну почему просто? Не просто. Только как ты сам говоришь – решения надо принимать быстро. А то потом сомневаться начну.
Герман кивнул и подал ему чистый лист бумаги.
- Пиши.
- Гер, да не расстраивайся ты. Я же не уезжаю никуда. Как виделись, так и будем видеться.
- Это ты сейчас так говоришь. А потом закрутит тебя… Хорошо, если не забудешь на день рождения позвонить. И вообще. Я теряю хорошего компаньона.
Герман поставил резолюцию на заявлении.
- С завтрашнего дня. Вообще-то по идее ты должен продать мне свои акции. Но что-то мне не хочется их у тебя отбирать. Десять процентов – не очень много. Роли не сыграют, а тебе подспорье. Поэтому ты по-прежнему в доле.
- Спасибо. Извини, что еще добавляю тебе…
Герман махнул рукой.
- Чего уж там. Не могу же я привязать тебя.
- Извини, Гера. Но ты понимаешь ведь все.
- Понимаю, - со вздохом сказал Герман и, загладив руками волосы назад, откинулся на спинку кресла. Он окинул Андрея печальным взглядом.
- Ну, давай… Топай.
- Спасибо, Гера.
Когда Андрей был уже в дверях, Герман окликнул его:
- Андрей, если что – звони, помогу.
- Договорились, братан!

              После увольнения Андрея Герман еще острее стал чувствовать одиночество. Ему не хватало тех мимолетных встреч с Андреем, когда они на бегу, сталкиваясь в коридорах, успевали крикнуть друг другу «Привет!». Герман потерял интерес к бизнесу, на автомате приходил домой, даже не замечая жену, вившуюся около него вьюном и пытавшуюся лаской обратить на себя его внимание. Ольга стала раздражать его. Ему до смерти тошно было смотреть на её пухлые губы, грамотно обведенные карандашом, на её волосы, раз в неделю менявшие цвет, на её круглые белые плечи с татуировкой в виде бабочки. Все это было искусственное, продуманное, ненастоящее, призванное только к одному – распалять и соблазнять. Герман постоянно находился в размышлениях. Он думал о своей судьбе, почему у него в жизни все вышло именно вот так. Почему он, влиятельный, богатый, почти всесильный, оказался абсолютно беспомощен для того, чтобы разобраться в собственной жизни и устроить её. Неужели Тот, кого он называл Богом, распорядился его жизнью именно так? Неужели это Он решил наградить его такой судьбой? За что? Почему? Почему, наконец, в его жизни, в которой и так не сладко, произошла эта странная встреча, так глубоко ранившая его сердце?

                Герман лежал, глядя в темный потолок, и курил. Ольга во сне вздохнула и положила руку ему на живот. Он даже не заметил этого. Он думал о той девушке. Он и прежде западал на женщин с первого взгляда, закручивал сумасшедшие романы с трехдневными бросками в Париж или в Вену, с упоительными ночами, с поцелуями при свете луны и охапками букетов утром под окно. Схема была отработана до мелочей и никогда не давала сбоев. Он гарантированно знал, что женщина будет его, что она будет счастлива, что, расставаясь через пару недель, он оставит у неё о себе только прекрасные воспоминания. И впервые он не знал, как привлечь к себе внимание. Его схема не сработала. Ему отказали. Первый раз в жизни женщина ему отказала! Она даже отказалась назвать свое имя. Почему?
- Герман, сколько тебя можно просить не курить в постели? – сквозь сон проговорила Ольга. Он глянул на неё, переложил её руку на одеяло и, морщась от боли в боку, встал.

               В гостиной стояла умиротворяющая тишина, и главное – не было Ольги. Герман прикрыл дверь и повернул щеколду. Он не хотел никого видеть. Он стоял посередине комнаты и думал. О себе, о своей жизни, о том, что что-то в ней не так. Внезапно он очнулся от своих раздумий и поднял голову. Его взгляд встретился со спокойным взглядом Спасителя. Герман затушил окурок и подошел ближе к иконам. Он пристально смотрел на темные лики, пытаясь увидеть в печальных глазах святых ответ на свои вопросы. Герман сел на колени и сидел так перед иконами, задумавшись. Внутри что-то болело, и это было не ребро. Эта боль стояла комом в груди и не давала глубоко вздохнуть. «Почему я не снял шлем? – подумал Герман. – Хотя нет, я правильно сделал. А она просто ушла… И я больше никогда не увижу её… Да что ж так тошно-то?!» Он покачал головой, словно хотел отогнать терзающую его боль, но она не уходила, а напротив, душила его еще сильней. Герман подался вперед, оперся на руки. Тяжелый крест закачался от этого движения, толстая цепочка заерзала по шее. Герман сидел так на полу минут двадцать, не замечая ничего вокруг себя, а потом встал, снял с себя крест и положил его к иконам. Некоторое время он постоял, глядя в печальные лики, а потом пошел в ванную, умылся, переоделся и пошел в гараж.

             Каждую ночь он бесцельно гонял по пустым трассам до рассвета. Заезжал в какие-то деревни, поднимая на брех полусонных собак, распугивал диких уток по берегам прудов, сворачивал в поля и носился по кочкам. Часам к четырем утра он подъезжал к офису, останавливался на этом перекрестке и подолгу стоял там, словно надеялся, что каким-то образом ему удастся вновь оказаться в том дне, когда его плеча коснулась ласковая рука и тихий голосок спросил: «Вы целы?» Потом он ложился спать у себя в кабинете, а к девяти уже был опять на ногах. Он осунулся, похудел и все время был в плохом настроении. Подгорин, обеспокоенный его состоянием, как-то выбрал момент и зашел поговорить.
- Герман, ты бы хоть сказал бы, что у тебя не так? Ходишь – на тебя ведь смотреть страшно. Ты как зомби. Может, тебе к врачу надо?
Герман молча слушал его.
- Гер… Я серьезно. Если бы речь только о тебе шла… Предприятие тоже страдает. Сдаем позиции. Давай, у меня есть психолог хороший… Записать тебя?
- Да не нужен мне психолог, - наконец, отозвался Герман.
- Ну почему?
- Почему? Потому что психологи проблем не решают. Наши проблемы решить можем только мы сами. А оттого, что я поговорю с психологом, ничего не изменится.
- Ну так реши свою проблему. Если ты знаешь, в чем она заключается.
Герман усмехнулся.
- А вот то-то и беда. В чем проблема – я знаю. Устранить её хочу. Но, представь себе – не могу, - с грустной усмешкой развел он руками. - Потому что бессилен я в этой ситуации.
- А в чем дело-то? Со здоровьем что-нибудь?
- Да нет…- отмахнулся Герман.
- Личное? – с сочувствием спросил Виктор. Герман кивнул.
- Ну, это да… В этом вопросе помочь тяжело. Могу только посочувствовать. Ну ладно, извини.
Подгорин ушел. Герман сел за стол. «Что мне делать с моей болью? – подумал он. – Что мне делать с моей любовью?» Он неожиданно понял, что эти две строки очень похожи на стихотворные. В его голове роились какие-то строки, которые вдруг начали выстраиваться в нечто ритмичное. Это было что-то новое. Прежде Герман никогда не писал стихов. Он взял чистый лист, ручку и стал записывать то, что у него получалось.

- Что мне делать с моей любовью?
Что мне делать с моей болью?

Рифмы находились как будто сами собой. Герман вписал между первой и второй строкой еще одну, потом дописал четвертую. Перед его глазами возникали образы, они тут же оформлялись в строки, какие-то странные картины мелькали одна за другой, картины не из прошлого. Это были картины из будущего. Герман увидел себя далеко отсюда, среди зелени садов в незнакомом месте. Он был не один. С ним был кто-то родной и близкий, которого он чувствовал, но не мог увидеть, но он знал, что этот человек дарит ему чувство легкости и радости, то, что называют счастьем . Потом перед его глазами возникло видение старого заброшенного кладбища, занесенная снегом могила с дубовым крестом, и он почувствовал безысходное, бесконечное горе другого человека, с которым его связывало нечто необъяснимое и незримое. Смертельная тоска охватила его. Он писал и плакал. Его слезы падали на белый лист, оставляя на нем разводы. Он стирал их, но они все равно падали на бумагу, и он продолжал писать, перенося в стихотворные строки свою боль и скорбь. Наконец, все прекратилось. Голова гудела. Герман хотел умыться, встал из-за стола и в ту же секунду в глазах у него помутилось, и он потерял сознание.

                 Герман открыл глаза. Он не знал, сколько времени он пролежал на полу. Сквозь шум в голове он услышал, как в кармане запищал сотовый, но ответить не смог. Ползком он добрался до дивана и лег. Сотовый опять начал пищать. Герман, наконец, вытащил его из кармана. Это звонил Андрей.
- Слушаю.
- Гер, у меня проблема, - сказал Андрей, и Герман даже не узнал его голоса.
- Что случилось? Умер кто-то? – Герман сел.
- Пока еще нет. Но, наверное, меня скоро похоронят.
- Что такое?
- Не по телефону. Надо встретиться.
- Где?
- Помнишь кафешку, где мы с тобой тот раз пакетики с чаем жгли?
- Понял. Жди.

             Через полчаса Герман подъехал к кафе. Он вошел в помещение и сразу увидел Андрея. Он сидел в углу, словно прятался от кого-то. Герман быстро подошел и сел за столик. Андрей был бледен, под глазами синяки. Он курил сигареты одну за другой. Руки у него дрожали.
- Что случилось?
- Влип я конкретно. Те мужики, с которыми я одежду хотел вести, оказались торговцами оружием. Они под тряпки напихали «калашей» и гранат каких-то. А на таможне это все нашли. Скорей всего, по наводке. Они смотались, а мне куда деваться? Там все подписи мои, печать моя. Дома уже менты побывали. Гер, по полной ведь пойду. Что делать-то?
- Сотовый дай свой, - Герман быстро пробежался по телефонной книге, выписал на салфетку самые важные номера, потом вытащил из телефона симку, переломил её и утопил сам сотовый в вазе с цветами. Андрей смотрел на него круглыми глазами.
- Местонахождение любого человека можно определить по сотовому. Нет телефона – нет проблемы. Держи, - он дал ему один из своих телефонов. – Симка оформлена на меня, подозрений не будет. У тебя загранпаспорт с собой?
- Дома он. Идти боюсь.
- А обычный?
- Обычный со мной.
- Едем.

              На мотоцикле Герман привез Андрея в паспортный отдел, немного покрутился в фойе, куда-то исчез, потом появился и, махнув ему рукой, пригласил следовать за собой. Они пришли в какой-то кабинет. Герман передал ожидавшей их там женщине паспорт Андрея.
- Надо срочно.
- Полчаса.
- Ждем.
- Анкету заполните и фотографии сделайте, по коридору направо. Скажете, что от меня, за десять минут сделают.
Пока они ждали паспорт, Герман по телефону заказал билет в Канаду.
- Смотри, - он записал на листе бумаги адрес, телефон и имя, - ты ведь английским владеешь?
- Да.
- Сразу, как только прилетишь в Канаду, позвонишь по этому телефону. Спросишь вот этого человека. Это мой дальний родственник. Скажешь, что от меня. Он тебя возьмет на работу. Они наши компаньоны, для тебя будет хорошее место. Банковской картой своей не пользуйся хотя бы полгода.
- Гер, я на мели. У меня с собой тысяч пять и то не будет.
Герман достал из бумажника свою карту и дал ему.
- Возьми. Тысяч тридцать баксов там есть. Код в сотовом под буквой «К». На первое время тебе хватит.
- Слушай, я все верну.
- Вернешь, конечно. В Россию пока никому не звони и никому не говори, даже родителям, где ты. Я тебя сам найду. Долю в корпорации я оставляю за тобой. Еще пригодится, когда вернешься.
- Слушай, Гер, я тебе по гроб обязан…
- Не болтай ерунды. Ты бы тоже мне помог. Что еще … - Герман быстро анализировал ситуацию. – Так… Жилье там снимешь. О себе никому ничего не рассказывай. Ну, сориентируешься на месте. Ты парень головастый, не пропадешь.
Дверь кабинета открылась, и та самая женщина передала Герману готовый паспорт. Он быстро просмотрел его, кивнул, и они с Андреем вышли на улицу.
- Вылет у тебя в одиннадцать утра, - сказал Герман. – Домой тебе идти нельзя, поедем ко мне. Переночуешь, и завтра я тебя в аэропорт подкину.
- А Ольга твоя не против?
- Ольга… Знать бы где она, эта Ольга, - Герман закурил. – Курить будешь?
Андрей кивнул, взял сигарету.
- Гер, может, мне остаться? Сам-то как?
- Не думай обо мне. Тебе надо сейчас себя спасать. А я со своими бабами разберусь. За это не сажают.
             Герман привез Андрея в свою квартиру. Андрей пошел в душ, а он быстро приготовил ужин. Они подливали себе коньяк и так же молча пили. Слишком много всего надо хотелось сказать, а выбрать главное было невозможно. Потом Андрей заснул, а Герман прибрал на столе, допил коньяк, вышел на балкон и долго стоял там с сигаретой в зубах и смотрел на ночной город. Потом он взял сотовый и набрал номер.
- Коль, это я. Помнишь Андрюшку Германа? Да, в «рекламе» работал. Беда у парня. Попал в поле зрения... Да подставили его. Ты там ситуацию возьми под контроль. Ну хоть как-нибудь… Да-да-да. Не забудь. Это моя личная просьба. В долгу не останусь. Давай, - он вернулся в комнату, швырнул сотовый на кресло и лег спать.

            Утром в аэропорту они получили билет и прошли в комнату ожидания. Герман курил, молчал. Андрей тоже молчал.
- Никому не звони и территорию аэропорта не покидай. Все, что тебе нужно, здесь есть. Не переживай, нормально все. Я тут посижу с тобой.
- Гер, а сколько мне там… придется?
Герман пожал плечом.
- Не знаю. Срок давности три года. Поэтому ориентируйся на этот срок. Но я думаю, что о тебе тут через годик должны уже как бы забыть… Я похлопочу, чтобы забыли… Ты не грузись, Канада это не колония.
- Да я понимаю.
- Сначала тяжеловато будет, а потом привыкнешь. Главное, работай хорошо, и много не болтай.
Они опять замолчали.
- Как же ты так, Андрюха?
Андрей покачал головой:
- Не спрашивай.
- Не надо было тебе уходить. У тебя опыта еще мало. Работал бы себе и работал. Я же тебе говорил – в бизнесе друзей нет.
- Но ты же мне друг.
- Это я тебе здесь друг. А в офисе – начальник. Понесла тебя нелегкая. Хотя, говорить теперь бессмысленно.
Опять наступила мучительная тоскливая пауза.
– Я позвонил Симанскому, он там по своим каналам разберется – сказал Герман.
- Замять сразу, может, и не получится, но на тормозах спустят. Но я все равно не рекомендовал бы тебе возвращаться раньше трех лет. Мало ли что.
- Гера, спасибо тебе. Даже и не знаю, как благодарить.
- Живой останься. Вот и благодарность.
Андрей видел, что Герман нервничает, да и сам был не в своей тарелке. Сколько теперь они не увидятся? Год? Два? Или никогда? Герман молча курил, глядя за окно. У Андрея на душе скребли кошки.
- Я, как освобожусь, прилечу в Канаду, - сказал Герман. – Рыбу половим. Там форели обалденные.
Андрей кивнул. Герман что-то достал из кармана и дал Андрею. Это были два диска. «Для друзей» - прочитал Андрей. «Казачьи песни и классические русские романсы в исполнении Германа Байкова».
- Записал все-таки?
- Да. Мало ли, захочешь меня вспомнить, послушаешь. Ну, ладно, - Герман затушил окурок. – Скоро регистрацию объявят.
Они поднялись. Герман молчал, как будто что-то хотел сказать, но не решался.
- Давай, Андрюха, - наконец, сказал он. Они пожали друг другу руки и крепко обнялись.
- Гер, увидимся же еще? - спросил Андрей, чувствуя, как начало щипать глаза.
- Конечно, о чем речь. Три года быстро пролетят, - ответил Герман. Он смотрел на Андрея пронзительным, полным тоски взглядом. Андрея охватило чувство, что прощаются они навсегда.
- Береги себя, - сказал Герман.
- Ты тоже.
- Ладно. Бывай, - Герман хлопнул друга по плечу, повернулся и пошел к выходу. Андрей стоял и смотрел ему вслед. Ему хотелось вернуть Германа, удержать, но через секунду тот скрылся в толпе людей.

             Герман сел на мотоцикл и выехал из гаража. Он долго мчался по шоссе к Москве, потом свернул на какую-то тихую дорогу, выехал в поле, остановился, сорвал с головы шлем, швырнул его на землю и сам бросился рядом на пожелтелую траву. Грудь раздирало болью, он задыхался. Несколько минут он корчился на земле, потом смог встать на четвереньки, не то всхлипывая, не то издавая стоны, прополз несколько метров вперед, и сел на колени. Он ударил кулаками по земле и поднял голову к небу.
- Господи!!! – его крик разнесся над полем и затих где-то под голубым куполом. - Я не могу больше! Если Ты есть, сделай хоть что-нибудь!!!...

              Герман открыл дверь квартиры. В лицо пахнуло ароматом сигарет, коньяка, какого-то дорогого мужского парфюма. Сквозь музыку до него донесся смех. Он прошел по коридору, мельком глянул в спальню. Голова Ольги поднялась над кроватью. Герман презрительно фыркнул и прошел в свою комнату.
- Герман, а ты что, ты откуда? – раздалось за спиной. Он обернулся. Ольга суетливо запахивала халатик.
- Я думала, ты на работе…
Герман взял из письменного стола деньги и пошел к выходу. Поравнявшись с женой, он остановился и вдруг, протянув руку, обхватил её шею и сильно сжал, но через мгновение отпустил. Молча он вышел из квартиры и захлопнул дверь.

                Мотоцикл мчался по ночной дороге. Стрелка спидометра стремительно ползла вправо. 120, 140, 160… Герман упорно сжимал ручку газа. 180. «Все прахом! – думал он. – Теперь и Андрюхи не будет. Не могу, не хочу! Надо развестись. Разведусь и уеду на Тибет. Не могу больше, сил нет». 200. Внезапно к шуму двигателя примешался посторонний звук, более высокий. Герман оглянулся. К нему стремительно приближался белый спорт-байк. «Кто это?» - успел подумать Герман. Водитель в пестром под шахматную доску шлеме, поравнявшись с ним, неожиданно резко вывернул руль и ударил дорожник Германа в переднее колесо своим колесом. Оба мотоцикла отскочили друг от друга, водитель спорт-байка, профессионально сгруппировавшись, выпрыгнул с падающего мотоцикла, приземлился на спину, и, перекувырнувшись несколько раз, встал на ноги. Дорожник, скрежеща и высекая искры об асфальт, вылетел с дороги и всей своей двухсоткилограммовой массой вдавил водителя в толстый ствол какого-то дерева. Человек в пестром шлеме немного постоял на обочине, потом подошел к изломанному телу, откинул ногой расколотый надвое черный шлем, посмотрел на залитое кровью лицо, нагнулся и прижал артерию на шее. Секунд десять он так постоял около Германа, а потом, вытерев о траву кровь с пальцев, набрал номер сотового.
- Все сделано. Пульса нет, я проверил. Так что пуля ваша не понадобилась… Хорошо.
Через десять минут к нему подъехал черный пикап, вдвоем с водителем машины они погрузили разбитый спортивный мотоцикл в кузов и уехали.

                                      ***

             За полторы сотни километров от этого места молодой мужчина проснулся в своей постели от того, что почувствовал непривычную пустоту рядом с собой. Он поднялся с кровати и прошел в соседнюю комнату. Маленькая худенькая девушка стояла перед иконами и шептала молитву.
- Что случилось? – недовольно спросил мужчина. – Ты опять?
- Не могу заснуть, - извиняющимся тоном ответила супруга. – Помнишь, я тебе рассказывала про мотоциклиста, которого сбила машина? Он что-то мне вспомнился, и очень захотелось за него помолиться. Почему-то мне кажется, что ему нужна помощь.
- Опять ты со своими фантазиями! – раздраженно сказал мужчина. – Иди спать!
- Да-да, сейчас… - девушка повернулась к иконам и скоро закончила молитву:
- … спаси, сохрани и защити его, и помоги ему сейчас, где бы он ни был, что бы с ним не происходило, его же имя Ты знаешь, Господи!
Её муж нетерпеливо барабанил пальцами по дверному косяку:
- Иди спать, Лиза! – с неудовольствием повторил он.

                                  *******


Что мне делать с моей любовью?
Как привыкнуть мне к настоящему?
Что мне делать с моей болью,
Так жестоко сердце щемящею?


Как то так получилось, родная,
Нас судьба раскидала по весям.
Между нами пропасть без края.
В этой жизни не быть нам вместе.


Не ласкать мне тебя, не тешить,
Не будить ранним утром, любимая.
Не дарить мне тебе поцелуев
Под шумящими летними ивами.


Не скорби и не плачь, дорогая,
Может, я не такой уж хороший.
Только в сердце твоем, я знаю,
Крест дубовый и холм припорошенный.


Я тебя обниму летним утром,
Свежим дождиком, мнущим колосья.
Обойду майских рос перламутром,
Ветерком растреплю тебе косы.


Тихим вечером зори играют.
Подними свой взор в поднебесье.
Ты услышишь в душе голос ангела.
Это я пою тебе песню.







         


Рецензии
Здравствуйте!
Прочитала вот наконец Ваше легендарное произведение, которое неизменно попадается на глаза, если заходишь к Вам на страницу, и которому на форуме (не знаю, каком, просто запомнила, что Вы говорили) почитатели даже актеров подбирали. :)

Во-первых, раз это по реальным событиям, то крутые пируэты, конечно, жизнь закладывает... Не знаешь, что и сказать. Только если спросить: "Андрей" и "Лиза" правда поженились? а про усыновление Германа-младшего - это жизнь или художественный вымысел? А про похищение в Египте и поиски?

Во-вторых, хорошо написано. И даже "бокалы", к которым народ тут придирался, на мой взгляд, на своем месте: они такой не-столичный колорит повествованию придают. Аутентичность, вот. :)

В-третьих, я бы назвала произведение женским романом со всеми его характерными чертами (Вы и сами где-то в рецензиях так о нем говорите), и мне показалось, что две первых части, которые от женского лица, получились органичнее, чем последняя, которая как бы только про мужчин.

В-четвертых, мне ужасно понравилась композиция и то, как одна и та же история показана с разных сторон. Странно было читать начало третьей части, я уж было подумала, что притормозивший на мотоцикле Герман - это взрослый усыновленный Герман-младший и мы имеем дело с чем-то вроде семейной саги, но отчество меня смутило - и правильно, как оказалось. И тут-то я беру назад свои слова о женском романе, потому что роман романом, а промыслительность всех событий здесь аккуратно вписана между строк, и эта ненавязчивость мне тоже очень понравилась: для человека с христианским мировоззрением узелки на жизненном пути героя хорошо видны (и я тут не про встречи родственных душ), но при желании (или нежелании) их можно и не заметить и прочитать произведение в ином ключе, и это очень здорово.
Уж не знаю, удалось ли мне свою мысль донести...

Еще должна сказать, что Герман из первых частей и Герман из "Пули" в моем восприятии - как будто два разных героя. Да и Андрей тоже. Предполагаю, что показать духовное перерождение персонажей как раз и было задачей автора, но я воспринимаю эту разницу между ними скорее в духе "вот что делает с людьми взгляд любящей женщины". :) Тоже не уверена, что мыслю нормально выразила...

И блиц "Самое-самое":
Самый захватывающий эпизод - про похищение и поиски Андрея.
Самый трогательный - письмо Германа из синей коробочки (и его последние дневниковые записи) и то, как Андрей готовился "к передаче бизнеса".
Самый симпатичный герой - угадаете, кто? ;) Симанский. Вы голосовалку на тему "самого-самого" героя не устраивали?

Спасибо за труды и за интересное произведение!

Кс Мещерякова   31.08.2017 21:50     Заявить о нарушении
Добрый день, Ксения.
Спасибо за такую объемную и развернутую рецензию. :)

Да, роман женский, я никогда этого не скрывала и даже всегда подчеркивала это. :)
Герман в третьей части и Герман в первой части - да, он разный. Общая мысль произведения - Бог дает просимое. Как он хотел начать с чистого листа, так и начал, только не так, как он это себе представлял. Просил - и получил. И Лизу, и чистый лист. Но какой ценой. И тут, скорее, не "взгляд любящей женщины", а молот и наковальня, приобретенный опыт и взросление.

Симанский списан с реального человека с аналогичной биографией. давно с ним не общалась, но он такой и есть.

Вторя и третья часть - полностью вымысел. По реальным событиям написана только первая.

Как-то так. :)

Лилия Малахова   01.09.2017 07:46   Заявить о нарушении
Да, общая мысль понятна, но, по-моему, прелесть произведения в том, что эту мысль можно в нем и неивычитать.

Спасибо за разъяснения относительно реалистичной базы "Души". :)

Кс Мещерякова   01.09.2017 12:23   Заявить о нарушении
Не вычитать (дурацкий телефон).

Кс Мещерякова   01.09.2017 12:23   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.