Замужем за Церковью

                                 Предисловие



           О чем эта книга? О людях. Сначала я думала, что пишу книгу о Церкви, но потом, перечитав то, что настучалось на клавиатуре, поняла, что на самом деле я написала о людях. Ведь Церковь – это, прежде всего, люди. Без человека, каждого конкретного человека, нет Церкви.  Люди – главное богатство Церкви. Обычные люди, с их нелегкими характерами, непростыми судьбами, с их мыслями и поступками.
           Я не ставила перед собой задачи написать красивую сладенькую сказочку про то, как все в церкви замечательно. Я не хотела написать повесть в стиле «чернухи». Я хочу донести до людей образ Церкви таким, каков он на самом деле, с её святыми и несвятыми, с её строгими канонами и живой рекой жизни, о том, как все это, порою, кажется, совершенно несовместимое, переплетается,  уживается, сотрудничает и созидает.
           Я хочу рассказать о том, как приходят в Церковь, как в ней остаются, как из неё уходят. Я хочу рассказать правду о повседневной жизни духовенства. Наши священники и все, что с ними связано, окружено ореолом мифов, выдумок, додумок, сказок и сплетен. Я надеюсь, что мое скромное произведение хотя бы отчасти развеет эти мифы, позволит "человеку со стороны" по-другому взглянуть на Церковь, открыть для себя что-то новое.
                                                                                       
            
                                Как мы начинали


           Я родилась и воспитывалась в самой обычной, не сказать – типичной – советской семье. Состояла эта семья из матери и дочери. Они прожили вдвоем очень много лет. У бабушки был невероятно жестокий и деспотичный характер. Кажется, смыслом её жизни была демонстрация характера. Мама, задавленная постоянным жесточайшим контролем, сначала пыталась вырваться, пару раз она даже сбегала жить в другой город, но бабушка находила её и неизменно возвращала под свои железные крылышки. Безусловно, она желала добра своей дочери, но неправильно реализовывала это желание, поскольку считала, что единственное добро для неё – это она сама. Бабушка преследовала её везде и всюду, не отпуская её от себя погулять одну ни в 15, ни в 17, ни в 20, ни в 25, ни в 30… Поэтому мама так и не вышла замуж. Когда бабушка спохватилась, то дочка уже вплотную приблизилась к тому возрасту, в котором многие современные дамы обзаводятся внуками. Тогда она решила, что дочке немедленно следует обзавестись ребенком. Так появилась я.
         
            По моем появлении бабушка тут же отобрала меня у мамы (она же с ребенком не справится!) и занялась моим воспитанием. Надо отдать ей должное – она меня воспитывала разносторонне, аккуратно, посвящая мне все свободное время советской пенсионерки. Я помню прогулки по зимним скверам, где пузатые красные снегири прыгали по снегу, походы в кафе «Ромашка» за самым вкусным в мире пирожным с грибочками из крема, катание на каруселях и качелях в парке, обязательное чтение на ночь сказки «Храбрый заяц»…  Благодаря этому в 4 года я научилась бегло читать и стала самым юным абонентом городской библиотеки. А когда мне исполнилось 10 лет, библиотекарша, разведя руками (она все у нас прочитала!), посоветовала записать меня во взрослую библиотеку. Меня продолжали возить по театрам, выставкам и музеям. В 12 лет я знала, кто такой Роден, кто изваял скульптуру Давида, что пишут маринисты и что в Париже есть Эйфелева башня.
          
             Я закончила школу, немного по собственной лени не дотянув до серебряной медали и, ко всеобщему удивлению, пошла работать. Школа отвратила меня от всякой учебы и учится в институте или где-то еще я не хотела. Так я оказалась на крупном заводе в одном из отделов на должности художника-оформителя. Профессия была дефицитная, мало оплачиваемая, поэтому меня с моими художественными способностями с большой радостью взяли оформителем. Проработала я на заводе лет 6. Писала плакаты «Да здравствует 1-е мая» и «Все, как один выйдем на субботник!», рисовала поздравления ко дням рождений и к государственным праздникам, рисовала графики социалистического соревнования, штамповала профили дорогого Ильича к первомайским и ноябрьским демонстрациям. За такой профиль на дощечке размером 20х20 сантиметров платили рубль, поэтому художники демонстрации любили, за пару дней можно было заработать второй оклад. Оформители находились под непосредственной опекой КПСС и считались своеобразной элитой. Нас старались не привлекать к грязным работам типа прополки кормовой свеклы или уборки капусты на колхозных полях. Но эра КПСС закончилась и художники стали никому не нужны. Соцсоревнования и решения очередного съезда ЦК КПСС канули в лету, и мы остались без работы. Конечно, я по-прежнему писала поздравления к праздникам, но их было не так много. Зачастую мой рабочий день проходил полностью в полудреме, вязании или чтении. Вот так от нечего делать я и прочитала Евангелия.

           Евангелия произвели на меня необыкновенный эффект. Я открыла для себя, что, оказывается, есть совершенно другая жизнь и люди, живущие по совсем другим законам. Эта другая жизнь и эти другие люди казались мне прекрасными и лишенными всяких недостатков. Мое воображение рисовало мне идиллические картины христианской жизни. И я захотела быть среди этих людей, быть причастной их любви и их жизни. Где же их искать? Ответ был очевиден: в церкви.  И в ближайшую субботу я отправилась в только что открывшийся городской храм на вечернюю службу. Так началось мое пребывание в Церкви.
Я стала неукоснительно посещать все воскресные и праздничные богослужения. Удивительно, но я избежала проблемы, с которой сталкиваются многие, впервые переступившие порог храма: я сразу стала понимать церковно-славянский язык и практически сразу я стала читать на нем без ошибок. Наверное, по моему рвению Господь открыл мне это знание. Я не испытывала никаких затруднений в понимании богослужения.
 
          В церкви мне все казалось прекрасно, и мои хождения в храм только усилили мое желание находиться при церкви. Мне хотелось работать для церкви, созидать для церкви. Примерно через год я уволилась с работы и пришла устраиваться на работу в храм. Как оказалось, желание мое было как раз и вовремя. В храме начиналась масштабная реставрация, и рабочие руки были очень нужны. На вопрос настоятеля, что я могу делать, я сказала коротко: «Всё, что скажете!» Порасспросив меня о моей прежней работе и интересах, настоятель предложил мне работу с бригадой московских реставраторов.
- Вам же еще нужно и личную жизнь устраивать, - произнес он под конец нашей беседы странную для меня фразу. Я вообще не поняла, О  ЧЁМ  это он. И ответила, что замуж совершенно не рвусь.  А мне тогда и впрямь, одной было замечательно. Я тогда еще не знала, что в городе есть семинария и что находится она при этом храме.

           Так с легким сердцем я отработала реставратором 5 лет. Мне очень повезло с учителями – я попала в бригаду корифеев отечественной реставрации с богатейшим опытом работы. Они реставрировали Грановитую палату в Кремле, золотили стрелки курантов на Спасской башне, готовили раку преподобного Серафима к перенесению мощей и делали очень много других объектов. Меня научили делать левкас, работать с ним, восстанавливать утраты живописи настенных росписей и многое другое.
 
          К разным черным работам часто привлекали семинаристов. Подмести-помыть полы к приезду архиерея, принести-унести леса, сколотить щиты для нас, реставраторов… И вот как-то свежим майским днем кучка семинаристов полегла от усталости в зеленой траве. А мой путь проходил как раз через «лежбище».  Мне пришлось едва ли не перешагивать через тела «невинно умученных» бурсаков. Мое внимание привлекла копна пышных кудрявых волос. Я засмотрелась на эту шевелюру, и тут из-под руки на меня глянул любопытный глаз. Так мы и познакомились.

           Конечно, собственно знакомство произошло позднее и при других обстоятельствах. Через несколько месяцев меня вызвал к себе в кабинет настоятель, совершенно не к стати завел разговор о расценках на реставрационные работы…   И неожиданно резко поменял тему разговора.
- Вы хотите выйти замуж? – неожиданно спросил он. Такой вопрос, заданный прямо в лоб, меня смутил. А настоятель, не дождавшись моего ответа, продолжил:
- Меня тут один семинарист попросил аккуратно разведать…
Тут в моем мозгу все прояснилось. Я сразу поняла, о ком речь и дала свое согласие на продолжение знакомства.

           Спустя месяц этот молодой человек подошел ко мне после вечернего богослужения. Так прямо в храме состоялось наше первое свидание.

            «Гуляли» мы не долго. Наши свидания заключались в том, что мой жених, освободившись в 7 часов вечера от учебы и послушаний, имел полтора часа свободного времени. И в эти полтора часа он мчался ко мне, чтобы провести со мной всего лишь 40 минут. Дорога занимала времени больше, чем само свидание. А к 9 вечера он уже должен был быть в семинарии, в случае опоздания ему грозили крупные неприятности, как минимум – разбирательство у инспектора с написанием объяснительной. Иногда я  приезжала к нему в семинарию, но для меня это было неудобно – обратно приходилось возвращаться по темноте через неуютный черный парк, пользовавшийся дурной славой. Эти 40 минут мы проводили в беседах и прогулках. Я к его приходу старалась приготовить что-нибудь вкусненькое, ведь как не старались семинарские поварихи – а казенные харчи остаются казенными. Однажды я купила семгу, полную икры. Я сама почистила икру и засолила, а на следующий день, когда мой жених приехал ко мне в гости, поставила на стол пиво, вазочку с икрой и свежий белый хлеб. Это было пиршество! Настоящий праздник! Если для меня икра еще не была таким редким деликатесом, то вечно голодный семинарист  почувствовал себя просто на седьмом небе от счастья! Вернувшись в семинарию, он ко всеобщей зависти хвастался однокашникам, какой дивный ужин приготовила ему его девушка.  Этот вечер мы вспоминаем до сих пор. И скажу вам – что мой муж говорит, что больше он не ел вкуснее икры, чем та, приготовленная мною специально для него.

           В середине сентября мы подали заявление в ЗАГС, и в первых числах ноября расписались и обвенчались. Мой муж учился на последнем курсе, и вопрос рукоположения и назначения на приход просто висел в воздухе.      


                                     НАЧАЛО

           Как мы начинали… Эта весна, яркая, ослепительная и в то же время холодная, освежила воспоминания семилетней давности.
           Моего мужа рукоположили 8 марта на Торжество православия в сан диакона и определили служить сорокоуст в семинарском храме. Спустя неделю, на Григория Паламу,  я поехала его встречать со службы. В семинарском храме уже заканчивалась панихида. То обстоятельство, что ектеньи возглашал сам священник, повергло меня в полное недоумение и легкое беспокойство. Вышедший из алтаря пономарь, увидев меня, сказал, коварно улыбаясь: «Стол готовь!» - и умчался в даль. Тут я обратила внимание на то, что другие семинаристы, глядя на меня, перешептывались и хитро улыбались. Можно представить себе мои ощущения. Тут пономарь вновь показался в поле зрения, и я осадила его с вопросом: что произошло, а, главное, где мой супруг? Каково же было мое изумление, когда в ответ я услышала:
- В Москве. Вернется священником!
Так я побрела домой, испытывая смешение радости и недоумения.
Муж вернулся во второй половине дня. Едва он снял с себя пальто, я подошла под благословение. Он расстроился – хотел сделать сюрприз. Отчасти ему это все же удалось – после поздравлений и объятий он показал мне приказ о назначении. И на следующий день уехал на приход - искать жилье, а мне поручил готовиться к переезду.
 
          Тут следует подробнее остановиться на таком внезапном рукоположении во иереи. Кандидатов  предупреждают заранее, минимум за день-два, чтобы те могли подготовиться, исповедоваться (накануне рукоположения для каждого ставленника необходима ставленническая исповедь). Накануне вечером в семинарию был звонок из Епархиального управления. Звонок этот принял человек, который был за что-то зол на моего супруга. Бог ему судья, теперь он сам иерей и отец семейства. И этот человек скрыл от моего мужа, что завтра ему надо к 8 часам утра быть в Москве в Новодевичьем. Утром, когда там началась литургия, выяснилось, что один из кандидатов (мой муж) отсутствует. Митрополичий секретарь позвонил ректору семинарии, ректор – дежурному по семинарии. А время идет. Мой супруг, ничего не подозревающий, уже успел возгласить первую ектенью, как вдруг в алтарь влетел дежурный и сказал, что его ждет такси до кафедрального городского собора, что его срочно требует к себе ректор. А время идет! Отец ректор встретил его в крайнем возбуждении недоумении. Почему никто ничего не сказал?!  Дал он моему мужу 400 рублей и этот же таксист повез его в Новодевичий. Рукополагают до определенного момента литургии. Если опоздал – то всё. Едет мой супруг в такси и думает: «Успею – так успею. Не успею – ну не успею». Въезжают в Москву и тут таксист объявляет, что не знает, как проехать в Новодевичий. Едут в примерно нужном направлении, а время уже почти 10. И тут вдруг прямо перед ними как из-под земли вырастает патрульная машина ГАИ, из неё выходит блюститель дорожного порядка и тормозит такси. Вот не верь в Бога после этого – в таком огромном городе в нужном месте и в нужное время оказался свояк этого таксиста, который в этот день дежурил по улицам. Гаишник включил все имеющиеся у него мигалки, и  со спецсигналом проводил такси до монастыря. В соборе на мужа набросились пономари, наспех накинули на него облачение и вытолкнули к Владыке. Если бы он приехал на 5 минут позже – было бы уже поздно. Историю этого рукоположения до сих пор, спустя годы, рассказывают в семинарии новичкам, как легенду.

           15 марта мне пришла телеграмма, из которой следовало, что все устроено, и завтра муж заберет меня. Я посетила двух своих подруг, попрощалась с ними. Вернулась домой и едва успела снять пальто, как лихорадочные звонки огласили квартиру. Это прибыл мой супруг. Пробыв неделю без меня, он уже не смог вынести лишний день и немедленно отправился за мной, едва не опередив собственную телеграмму.

           Я, наверное, на всю жизнь запомню бесконечное заснеженное поле, кромку леса далеко впереди и белый, почти прозрачный, словно парящий в воздухе храм, виднеющийся из-за деревьев.
- А что это за церковь? – спросила я.
- А это наша церковь, - ответил мой попушка.

           Когда мы подъехали к калитке храма, мне смертельно захотелось развернуться и уехать обратно в родное гнездо, к своему письменному столу, своей зеленой настольной лампе, к своим обоям… Далекие мысли о том, что придется навсегда покинуть родной город, в котором я чувствовала себя, как рыба в воде, превратились в реальность. При чем, в пугающую реальность. Вот оно, передо мной. То место, где я проведу много лет, а, возможно, и всю свою оставшуюся жизнь. Больших усилий мне стоило не расплакаться.

           При церкви имелась сторожка – уродливое огромное кирпичное здание, на треть врытое в землю. Подходя к крыльцу, я обратила внимание на то, что уровень пруда, находящегося в метре от входа в подвальный первый этаж, гораздо более высок, чем уровень самого входа. Изнутри сторожка была еще более мрачной, чем снаружи. Тусклые лампочки едва освещали огромные 30-метровые комнаты. Всё в этом здании делалось из соображений жесточайшей экономии. Всё самое дешевое. Настолько дешевое, что трудно вообразить себе. Например, в ванной и на кухне – пластмассовые раковины. Исцарапанные, зажелтевшие от времени, покрытые известковым налетом и ржавыми пятнами. Качество сантехники вообще находилось за гранью добра и зла. Хуже могло быть только её отсутствие. Большое впечатление на меня произвела кафельная плитка на полу в ванной – положить её ТАК мог только человек, обладающий очень индивидуальным взглядом на мироздание. И известка. Бесконечная известка во всех помещениях. В одной комнате сохранились следы обоев, но, как заверили нас прежний настоятель со своей супругой – клеить их здесь бесполезно, ни один клей не мог зацепиться за известку и обои начинали отваливаться через неделю после поклейки. На кухне имелась газовая колонка, но какой от неё прок, если пользоваться ванной и прочими удобствами было очень нежелательно по той причине, что уровень выгребной ямы был выше, чем уровень первого этажа. И как только яма наполнялась, все так сказать, «добро» растекалось по первому этажу. И это был еще не предел. Поскольку дом находился в самой непосредственной близи от пруда, земля вокруг была пронизана сетью подземных токов и родников. Пресловутая яма наполнялась дней за 10, даже если никто не пользовался в доме водой – её наполняли родники.
- Но! – поучительно подняла вверх указательный палец матушка – Ванная здесь – очень хорошо. Во многих домах воды нет, не то что ванной.
Я проглотила это замечание и намек на вечную благодарность судьбе за наличие ванной. Повторюсь – какой от неё прок, если ею нельзя пользоваться?
Поселились мы временно в одной комнатке, пока прежние обитатели сторожки не освободили помещение от своего имущества. А с имуществом вышла не очень красивая история, подробности которой мы узнали только спустя некоторое время  отъезда прежнего настоятеля. Оказывается, для сторожки местными спонсорами был приобретен дорогой импортный холодильник,  хорошая газовая плита и новая мебель. Мы же ничего этого не увидели. Все более-менее хорошие предметы съехали из сторожки вместе со старыми хозяевами. Нам осталась кособокая пахнущая затхлым мебель, допотопная плита «Машенька» с отколотой эмалью и погнутыми противнями, и холодильник, состояние которого не подлежит описанию. У морозилки не было дверки, а низ был проеден мышами, которые в этом холодильнике жили. Когда я открывала холодильник, из морозилки выпрыгивала мышь. Все продукты я хранила в контейнерах и банках, которые ежеутренне приходилось очищать от мышиного помета. Новый холодильник мы смогли купить только в конце лета. И когда мы стали выносить из кухни старый агрегат, то при первой же попытке сдвинуть его с места, его ножки рассыпались в прах, настолько они проржавели. 

           Храм производил еще более тягостное впечатление. Хотя он и не закрывался, но был основательно разорен тщанием прихожан и прежних настоятелей. Стены, выкрашенные известью лет 15 назад, облезли. Через прорехи местами виднелись остатки прежней краски, исследовав которую, мы пришли к выводу, что храм в свои лучшие годы бывал и голубым, и зеленым, и желтым. Некогда шикарная лепнина, украшавшая колокольню и ротонду храма, была сильно повреждена. У херувимов были отбиты щеки и носы, волюты утрачены, штукатурка с колонн отвалилась почти полностью, обнажив старинную кирпичную кладку. А сами кирпичи, из которых были сложены и храм, и колокольня,  сгнили и вываливались огромными кусками.  На колокольне, оккупированной галками и голубями, - полное отсутствие лестниц. Зато там висели колокола. Когда-то их было восемь, ярославского литья. В прежнее время они находились на верхнем ярусе и, как говорили старожилы, их звон был слышен в радиусе нескольких километров. Но в 1937 году «по просьбам трудящихся» власти разорили колокольню, сбросив колокола на землю. Звон был запрещен. Годах в 80-х верующие устроили скромную звонницу на первом ярусе. Набор сделали из пары уцелевших колоколов и нескольких гильз от пушечных снарядов. Но это подобие звона распространялось разве что до первого перекрестка. Звук от треснувших колоколов был такой, словно долбили половником по сковородке. Звонарничала одна бабулька, которая была очень горда этим послушанием. Звонила она так: просто дергала за веревочки, извлекая из «подручного материала» какофонические звуки. А в доме напротив держали старую собаку, которая, едва она слышала эти звуки, впадала в жуткую тоску, и она начинала самозабвенно выть.
 
          Резная входная дубовая дверь, когда-то могучая, была в свое время взломана ворами и запиралась на довольно хлипкий замочек, язычок которого был прекрасно доступен через большую, пальца в два шириной щель. Двери в притворе были тоже истлевшими до нельзя. Помимо времени, над ними  еще усердно трудились жуки-короеды. Рамы огромных окон за свою долгую жизнь истлели до такой степени, что продавливались от нажатия пальцем. Зимние ветра сифонили через огромные щели. Иногда, зайдя в храм после метели, можно было увидеть на подоконниках небольшие сугробики. Окна в передней высокой части храма располагались в три яруса. И из них во время дождей поливало, во время снегов заметало, а во время ветров задувало так, что перед иконами гасли свечи. Не было в храме окна, в котором не было бы выбито хотя бы одно стекло. Подозреваю, что местные подростки тренировали таким способом свою меткость. Изнутри храм представлял собой еще более удручающее зрелище - подобие деревенской избы с алтарем. Грязные закопченные стены, облетающая хлопьями живопись, краска, свисающая с потолка пластами, сырость и плесень по углам, облезлые, истыканные кнопками киоты. В одном из трех алтарей был самый настоящий склад ненужной утвари. Баки с лампадным маслом, иконы, большое количество разбитых лампадок, пачки со свечами, какие-то кованые петли непонятно от каких дверей. И тряпки… Тряпки – одно из самых ярких впечатлений. Храм был просто заполонен тряпками. Они висели везде. На Кресте, на киотах, на иконах, на аналоях… Не было их разве что на иконостасе. Безобразные, расползающиеся в руках, никогда не ведавшие стирки тряпки. Ужасный гипюр, купленный, видимо, еще при Хрущеве, и истлевший  за это время в затхлом сундуке. Кто-то пытался украсить его какими-то блестками и бусинами. Блески от времени сильно облезли, бусины частично оторвались, частично тоже потеряли цвет. От всего этого и так более чем безыскусная вышивка приобрела совершенно ужасный вид. Полное запустение…      
 
          Кстати, о тряпках. Ими в храме заведовала женщина, еще советской закалки, из тех, кого обычно именуют «церковными бабками». Она была по-своему вредная и проявилась эта вредность в том, что она желала единолично распоряжаться этим ветхим приданым, никого больше не подпуская к нему на пушечный выстрел. Ей было страшно, что кто-то вдруг сравняется с ней в её значимости на приходе. Незадолго до нашего прибытия на приход она заболела раком. Когда уже стало ясно, что дни её сочтены, наши приходские женщины несколько раз ходили к ней, просили рассказать, где какое облачение лежит, как его стирать, как гладить, но она своих знаний так никому и не открыла. Пришлось нам самим разбираться. Дело оказалось нехитрое. Говорят, что когда она узнала, что мы разобрались во всем сами, то была очень расстроена. Кстати сказать, исполняла она свои обязанности, которыми так дорожила, очень плохо. Облачения были в жутком состоянии. Когда мы стали готовить одежды для переоблачения Престола, батюшка протянул мне какой-то клок ситца, бывший когда-то голубым, а ныне пожелтевший, РАЗОРВАННЫЙ в двух местах.
- На, погладь, - сказал он.
- Ты чего?! – удивилась я – Еще половые тряпки гладить будем?!
В ответ он посмотрел на меня через очки и с укором сказал:
- Это не тряпка. Это одежда на Престол.
Это был шок. ТАКОЕ на Престол!!! Но выхода не было. Брали, что есть, и кое-как мастерили из этого то, чем можно было бы обвернуть Престол  и жертвенник. Священническое облачение было не менее чудовищным. Оно было сшито тоже лет 30 назад из того, что смогли достать. Достать смогли розовую ткань с узором из люрексных ниток. Эти нитки со временем обтрепались и порвались. Когда батюшка шел по храму, за ним, как за кометой, тянулся сверкающий хвост обычного дождика, которым украшают елки. Атласная тесьма, заменявшая галун, вытерлась до дыр и загрязнилась просто до неприличия. А денег, чтобы купить новое, не было! Денег не было вообще, потому что это был приход без прихожан. На утреннюю службу еще могли прийти человек 15, а на вечерней обычно бывала только одна местная набожная старушечка Мария. Ах, как мы были благодарны ей за её неукоснительное посещение храма! Как же было приятно видеть хотя бы одного человечка, молящегося в храме! Царство Небесное рабе Божьей Марии! Пожертвование от вечерней службы составляло максимум 40 рублей. От дневной – 200-250. 400 – это уже было много. И тут на нас еще посыпались счета – электрики, газовщики, телефоны… Как мы тогда выжили – не могу понять. Каким-то образом мы еще находили средства на зарплату. Тогда мы жили на 1000 рублей в месяц. Хватало! К лету мы смогли накопить три тысячи и поехали в Москву за льном. Вот тогда мы сшили сами приличные одежды на престол и заказали первое облачение батюшке. Голубое. Потом, прослужив в этом облачении пару недель, мы его почти полностью распороли, я подсчитала, сколько нужно ткани на комплект, и мы поехали в Москву теперь уже за тканью на облачения. Все остальные батюшка сшил своими руками под моим руководством – тут очень кстати пригодились мои портновские навыки.

           Итак, мы стали полноправными хозяевами и огромного церковного дома, и храма. Я была в шоке. Чего стоила газовая колонка и выгребная яма! Мне, всю жизнь прожившей в благоустроенной квартире, это было в дикость. Но я утешала себя мыслями, что многие люди живут в куда худших условиях, тем более что местные жители нам сообщили, что ванная в доме в этом районе – вообще шик и предел мечтаний многих, и что у некоторых до сих пор ПЕЧНОЕ отопление, а из всех благ цивилизации только электричество. Так началась наша жизнь на этом приходе.
 
          На следующий после приезда день мы пошли в город. Выйти в город для местных жителей, не имеющих автомобиля  – целая эпопея. Автобусы ходят, как им хочется, можно на остановке ждать полтора часа. Самый надежный способ – вызвать такси, но на такси денег у нас не было. Оставался последний вариант - идти пешком через два моста. До черты города порядка двух километров. Мы пошли пешком. Одно из самых сильных впечатлений – от города. Серость. Всё вокруг было серым и сырым. Каша из снега и воды под ногами, такая же каша хлещет с неба, даже воздух казался пропитанным водой. Сам город, его составляющая вообще меня повергла в глубокое уныние. В то время уже кругом во всех приличных городах уже были чистые магазины-маркеты, огромный ассортимент товара, а тут… было ощущение, что время повернуло вспять, и я оказалась в брежневской эпохе пирамид из консервных банок на витринах. За каждым конкретным продуктом надо было идти в отдельный магазин, как 20 лет назад – молоко продавалось в магазине «Молоко», мясо – в магазине «Мясо», хлеб – в булочной. Я снова увидела картинки, которые, казалось, уже давно остались где-то в моем детстве: грязные прилавки, вонючие торговые залы и длинные клейкие ленты с прилипшими к ним мухами. Нормальные магазины появились только года три спустя. А пока пришлось мириться с тем, что есть.

           Весна все-таки потихоньку вступала в свои права. Дни становились все жарче, ослепительное солнце нещадно уничтожало снег. А ночью стояли морозцы -11, -15. Потом как-то быстренько погода переменилась и ночью уже стояла плюсовая температура. 26 марта мы проснулись от странных звуков. В подвале что-то громыхало. Явно железное. Батюшка, наконец, встал и открыл люк в коридоре.
- Вода! – закричал он – Вода в подвале!
Я подбежала к люку. Через щели входной двери в подвал фонтанами лилась мутная коричнево-серая вода. Она уже наполнила подвал где-то на полметра. Огромные 300-литровые баки для крещенской воды, стукаясь друг об друга, плавали по подвалу.
- Печати для просфор! – вспомнила я.  Они лежали внизу на стеллаже, в просфорне. Если их зальет водой, то придется покупать новые, они ведь вырезаны из дерева, а денег они стоят не малых. Муж надел сапоги  и спустился вниз. Вода мгновенно залила сапоги – её уровень уже был сантиметров 70. Печати мы все-таки спасли. Тут муж вспомнил о двух газовых котлах – горелки явно были залиты. Он отключил газ. Только он поднялся из подвала, как под напором воды входная двухстворчатая дверь распахнулась и вода хлынула в подвал могучим потоком. За 10 минут её уровень достиг метровой отметки. После этого уровни пруда и подвала сравнялись. Мы вышли на крыльцо. Две нижних ступени были залиты водой. Мы оказались на островке под названием «Церковная сторожка», полностью отрезанные от внешнего мира. Без отопления и без электричества. По подвалу плавали огромные жуки-плавунцы, тритоны и лягушки. Спасаясь от воды, мыши кинулись на верхний этаж. Поселились они в газовой плите. Кстати, газовая плита и газовая колонка – единственное, что работало. Дом быстро остыл. Находиться в нем можно было только в пальто. Спали мы, тесно прижавшись друг к другу, в одежде, под всеми имевшимися у нас одеялами и покрывалами. В доме температура держалась на уровне 10-12 градусов. Днем мы выходили греться на улицу – солнце разогревало воздух до +17. Четыре дня  мы, как я шутила, жили как баре – обедали при свечах в огромной зловеще-пустой комнате. Потом нам все-таки восстановили электричество. А вот отопление у нас появилось только 18 октября. Для этого пришлось менять все котлы. Но это – уже совсем другая история.

           Наше положение усугублялось еще и тем, что очень быстро всё, что было в доме, и сам дом напитались сыростью, и согреться было очень сложно даже под слоем одеял – они были сырыми. И это было еще не самое серьезное для меня испытание. У мужа начались выпускные экзамены в семинарии, и он с понедельника по пятницу проводил в другом городе за 200 км от меня. А я коротала безрадостные дни в тоскливом одиночестве. Ни друзей, ни знакомых - никого, с кем можно было бы поговорить, пожаловаться, получить поддержку. Как назло, весна была на редкость мрачная, не было в ней обычного торжества возрождающейся зелени, солнечного света, пения птиц. Странно, но на протяжении более чем месяца днем солнца не было вообще. Появлялось оно перед самым закатом, буквально минут на 20 освещая сырую холодную землю. Ночами небо было ясное, а к утру его опять затягивали тяжелые серые тучи, и начинал сеять мелкий колючий снежок.  Спасали меня занятия, которые я находила для себя по храму. Поскольку вся утварь была в жутчайшем запустении, фронт работ был обеспечен не на одну неделю.  Начала я с большого бархатного покрывала на гробницу для плащаницы. Шикарная ткань, которую сейчас в магазине не купишь, а если купишь, то за огромные деньги, была просто оборвана и длинные распустившиеся нити свисали безобразными лохмотами. Я купила красивой бахромы и обшила это покрывало. Потом вырезала из сукна крест, расшила его золотной нитью и пришила к покрывалу, обрамив с двух сторон аппликацией в виде растительного орнамента, купленной в обычном магазине тканей.  Потом перебрала все тряпки в огромном пахнущем плесенью сундуке. Сундук был огромный, обитый медными листами, украшенный чеканкой и большими увесистыми заклепками. В таких сундуках наши прабабушки хранили приданое. Часть тряпок, которые еще можно было реанимировать, взяла на реставрацию – подшить, подметать, отстирать, отгладить, а те, которые истлели до дыр, сожгла (по церковным законам ничего из того, что было в храме и тем более использовалось в качестве утвари выбрасывать нельзя, что можно сжечь – сжигают, что не сжигается – закапывают). Потом я с содой отмывала засаленные полы (к моему изумлению, плитка оказалась не желтой, а чисто-белой), начищала подсвечники, выметала из углов мусор, мыла окна, вытаскивала из икон гвозди и кнопки…

           Скрашивало мое одиночество единственное живое существо – бело-рыжий котенок. Обормот, трус и воображала. Но это в будущем. А тогда это был крохотный пушистик, едва научившийся есть. Нам его подкинули прямо под забор. Назвали мы приемыша Тимоном. Котик проявил завидную смекалку. Спасаясь от холода, он приспособился забираться в рукав моего пальто, висящего на вешалке. Он вцеплялся в ткань когтями и так спал, в висячем положении. Зато не мерз! А однажды… Он слишком настырно лез на стол. Я рассердилась и выставила его в коридор, закрыв дверь на кухню. Только я села за стол… ба-ба-бах!!!  В коридоре рухнул отсыревший потолок. Я открыла дверь. На полу – огромная куча кусков штукатурки. Судя по всему, котенок оказался погребенным под ней. Я начала разгребать кучу и с удивлением никого под ней не обнаружила. Тут до меня донеслось тоненькое «Ми-и…» откуда-то снизу. Подвал! Точно. Я открыла люк. Тимон сидел на лесенке, оглушенный, перепуганный, но живой. Когда рухнула штукатурка, он кинулся бежать и угодил в щель у крышки люка. Пролетев 2 метра вниз, он провалился в воду. Сумел выплыть и забраться на  ступеньку. Я спустилась по лестнице в подвал и достала его. Он весь был в мазуте, в какой-то жирной грязи, так что пришлось его помыть. Он против бани не возражал. Видимо, настолько был рад своему чудесному спасению, что не придал значения водным процедурам и оглушительно мурлыкал, пока я поливала его водой и натирала туалетным мылом.
         
 
                                   ДАЛЬШЕ…

           Что было дальше? Изнурительные дни, наполненные подготовкой к Пасхе. Работали мы просто на износ. Складывалось впечатление, что прихожанам этот  храм совершенно не нужен. Они, похоже, заняли позиции наблюдателей. Смотрели, что мы будем делать? А мы работали, как ишаки. Тянули весь этот воз, не получая никакой помощи ни от куда и ни от кого.

           Но самым тяжелым для нас были интриги, раскручивающиеся среди прихожан. Во-первых, весь приход и даже вся деревня раскололась на два лагеря. Одна часть сельчан восприняла известие о сменен настоятеля в штыки, а вторая – в основном те, кто были обижены на прежнего батюшку – с радостью. Наши сторонники стремились нам всячески помочь, а противники в свою очередь искали, чем отравить нам жизнь. Например, звонили по телефону, а когда мы снимали трубку, то спрашивали прежнего настоятеля. Мы, естественно, отвечали, что он здесь больше не живет, на что выслушивали примерно следующее: «Очень ЖАЛЬ (многозначительно). Отец N был ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ БАТЮШКА. А вы кто такие – мы вас не знаем». Я уверена в том, что звонившие прекрасно знали о замене настоятеля и таким образом просто желали нас унизить или показать нам свое полное презрение. Кидали нам в почтовый ящик и оскорбительные записки, были и звонки с угрозами и оскорблениями. Однажды вечером кто-то сделал несколько выстрелов по окнам из мелкокалиберного ружья. По случайности никто не пострадал. Почему-то кое-кто решил, что мы сами по своей воле «подсидели» прежнего настоятеля, хотя до получения приказа о назначении мы даже не слышали об этом храме. Бывало, что нам даже в глаза говорили, что мы пришли на «все готовенькое». По непонятным нам причинам это место считалось «блатным». Судя по всему, такую славу ему стяжали имеющаяся при храме сторожка – невиданная роскошь для современных приходов, и тот факт, что этот храм никогда не закрывался, то есть вроде как в нем восстанавливать было нечего. Но это все было привлекательным только издали. О состоянии храма и сторожки я уже написала выше. Поэтому эти «радости» были весьма эфемерными. Были и звонки архиерею и благочинному – наши «доброжелатели» сообщали «новости» нашему начальству – буквально на второй день нашего пребывания на приходе они обнаружили, что мы украли золотой крест, чашу с бриллиантами и какую-то икону (естественно, в золотом киоте). Архиерей отправляла жалобщиков к благочинному, а благочинный только махал рукой и обещал «разобраться». Интересно еще и то, что среди наших противников в основном оказались те, кто в храм ходил в лучшем случае два раза в год – на пасху и на Крещение за водой. А вот по-настоящему церковные прихожане восприняли перемену настоятеля с мудрым смирением, следуя поговорке «нам что ни поп – тот и батька».  Со временем  страсти утихли, но и теперь батюшка, отдавая какую-нибудь икону на реставрацию, сообщает об этом прихожанам на проповеди, чтобы избежать ненужных домыслов и разговоров.

             Как любому священнику, пришедшему на чье-то место, моему мужу пришлось разгребать дела и делишки прежнего настоятеля. Нам звонили какие-то люди и просили сделать какие-то странные вещи. Например, несколько раз звонили с просьбой «почитать на удачу». На слова моего супруга, что Православная церковь таким не занимается, мы выслушивали нотации на тему «молодые-глупые-ничего не знаете, а вот отец имярек (имеется ввиду прежний настоятель) всегда нам читал и мы были очень довольны». Как-то в два часа ночи раздался звонок. В трубке какие-то полупьяные голоса с кавказским акцентом заявили нам, что желают причаститься. Батюшка сначала не понял, что к чему и начал им объяснять правила подготовки к Причастию. Но на том конце провода его довольно грубо оборвали и заявили, что приедут прямо сейчас. Батюшка сказал, что причащать их «прямо сейчас» он не будет.  И опять выслушал тираду о том, что вот прежний настоятель ни о каких правилах ничего не говорил, а всегда шел навстречу людям и все такое прочее. Мы пришли к выводу, что наш предшественник за деньги был готов хоть собаку отпеть. Кроме того, выяснилось, что прежний настоятель, а паче его матушка создали в среде прихожан целые группировки особо приближенных и особо отдаленных, любимчиков и нелюбимчиков. В приближенные входили члены так называемой двадцатки, приходского собрания. Настоятель за свои темные делишки вполне мог улететь не только за штат, но и из сана, поэтому он давал членам двадцатки «зарплату», чтобы их задобрить. Это порождало массу недовольства в приходе. Кто-то считал себя несправедливо обделенным, кого-то считали незаслуженно пригретым. В свою очередь это приводило к формированию кланов, интригам, противостояниям. Когда  мы пришли на приход, что двадцаточники заметно занервничали – ведь теперь они лишились своего «заработка».  Покрутившись около нас с пару месяцев, они даже послали к нам делегата, который достаточно красноречиво намекнул на прежние обычаи. Мы сделали вид, что ничего не поняли. Нам скрывать было нечего, поэтому и давать взяток мы никому не собирались.

            Попутно к нам буквально с первых дней хлынул поток желающих пристроиться на тепленькое местечко. Все, прикормленные некогда нашим предшественником теперь лишались своих приработков. Соответственно те, кто мечтал погреть руки на церковном добре, решили, что мы будем ковать собственные кадры и поспешили «забить место». С месяц к нам ходили всякие дедмиши и бабкати, в голос заверяющие, что при отце N они тут были старостами (в общей сложности мы насчитали под десяток старост) и что «если что», мы можем на них рассчитывать.  При этом они усердно поливали грязью конкурентов и обвиняли их во всех смертных грехах. То есть предвыборная кампания велась по всем правилам. Интересно было то, что все эти  кандидаты в ближайшие помощники к храму не имели никакого отношения ни сном, ни духом. За прошедшие 12 лет нашей жизни на этом приходе ни разу ни одного из них мы не видели на богослужении. Заодно скажу, что мы, к разочарованию очень многих,  прекрасно обошлись и без старосты.

             Еще одно неприятное обстоятельство, с которым нам пришлось столкнуться – чрезмерно пристальное внимание сельчан к нашей жизни. Если мой муж, будучи родом из деревни, еще как-то более-менее спокойно реагировал на бестактность наших прихожан, то я просто не находила слов от беспардонности некоторых особ.  Для начала о нас стали сочинять какие-то нелепые сплетни. Кто-то пустил слух, что я была послушницей в монастыре, познакомилась там с батюшкой и с ним сбежала из монастыря. Эта история в духе средневековья была даже в какой-то мере забавной. Потом начали говорить, что я – дочь известного протоиерея. Потом моего мужа возвели в племянники какого-то епископа… Но это все были цветочки по сравнению с тем, что церковные активистки устроили дежурство под нашими окнами и постоянно подслушивали, о чем мы говорим. Даже не таясь, они приходили к сторожке, садились на крыльцо и просто слушали. Несколько раз мы заставали их за этим делом. И на наш вопрос: «Что вы тут делаете?» без тени смущения отвечали: «Слушаем!» Одна мадам под предлогом выбросить бумажку обошла весь дом, заглянула в каждую комнату и даже сунула нос в корзину для белья. В окна тоже заглядывали. В почтовый ящик залазили – просматривали письма. Стоило какому-то слуху распространиться по деревне, как тут же местные сплетницы бежали к  нам проверять этот слух. Как-то утром мы открыли гараж, чтобы проветрить его после половодья. Неожиданно над воротами показалась голова Валентины, местной коровницы. Выпучив глаза, она висела на заборе, усиленно вглядываясь в тьму гаража.
- Что Вы там хотите увидеть? – спросила я.
- А мне сказали, что вы машину купили! – ответила она – Вот я пришла посмотреть. А чего-то нет у вас никакой машины
Мы посмеялись.
- Скажите хоть, какую машину мы купили, будем знать! – сказал батюшка.
- Белую! – с радостью сообщила Валентина – «Жигули»!
Вот так. «Без меня меня женили» - как говорится. Иногда это было смешно, иногда печально, иногда обидно. 

             Но главной интригой стала борьба за место свещницы. Свещницами называют бабушек, которые принимают пожертвования в храме, заведуют свечками, иконочками, книгами, лампадками и прочей утварью. Дело в том, что женщина, занимавшая это место ранее, была изгнана за воровство и за то, что собирала уже проданные, но не зажженные свечи и продавала их еще раз. И так до бесконечности. То есть одну свечу она могла продать три-четыре раза. Такие махинации обеспечили ей неплохое житье-бытье. Впоследствии она рассорилась с настоятелем, и он, припомнив ей все грешки, выгнал её вон из-за свечного ящика. Взамен отвергнутая стала засыпать архиерея кляузами, приписывая настоятелю все мыслимые и немыслимые грехи. Пиком её эпистолярного творчества стала жалоба, в которой она красочно расписывала, как настоятель каждое воскресенье напивается до зеленых человечком и голый пляшет на столе с девицами. Автор этих шедевров, тучная женщина с хитрым смуглым лицом первой оказалась у нашего крыльца, стоило нам прибыть на место служения. Сначала мы не поняли, кто она и почему так себя ведет. Когда мы на звонок открыли дверь, она поставила на крыльцо сумки и … стала целовать нам руки и рыдать, жалобно бормоча что-то невнятное. Мы поблагодарили её за угощение, но в дом не пустили, хотя было очевидно, что ей страшно хотелось зайти – между бормотаниями она вытягивала шею, пытаясь через наши спины заглянуть внутрь. В первое же воскресенье она появилась на богослужении. Народу тогда в храме было море. Увы, это не было свидетельством сугубого благочестия местных жителей. Просто поглазеть на нового попа пришло почти все население деревни. Вот тогда-то нам и сказали, кто такая эта Лида и чем она занималась. Старые прихожанки были настроены категорически против Лиды и тем более, против того, чтобы она стояла за ящиком. Мы заподозрили, что дело в конкуренции, что кто-то просто сам желает занять место свещницы. Но, к нашему удивлению, желающих не было. Все до единой бабушки, которым мы предлагали эту должность, отказывались от неё.

           Ситуацию прояснила казначейша – высокая сухая болезненная женщина. Оказывается, храму не везло со свещницами. Карьеры всех их до единой заканчивались скандалами. Ну не могли они никак удержаться, чтобы не запустить руку в церковные деньги. Дольше всех продержалась Лида. Но после изгнания она, как неожиданно выяснилась, подалась в целительницы и пообещала навести порчу на любого, кто займет место, которое, как она считала, принадлежит ей по праву. Вот почему бабушки отказывались от этой работы! Они попросту боялись. Тем более их опасения подтвердились, когда вставшая за ящик казначейша внезапно попала в больницу с приступом язвенной болезни. Правда, они не брали в расчет того, что казначейша болела язвой желудка уже лет 15 и периодически попадала на больничную койку и без свечного ящика. С этой казначейшей была другая беда – если та воровала, то эта изводила нас … своей честностью. Эта старая дева была необычайно честна и еще более необычайно горда тем, что она, как говорится, «ни копейки…». Она всегда старательно подчеркивала это. Её занудство в этом вопросе превосходило все разумные границы. Она не ленилась после каждой службы пересчитывать все свечи, чтобы выяснить, сколько свечек по два рубля было продано, сколько по три сколько по рублю… И пару раз вдруг выяснялось, что у неё в ящике обнаруживалась лишняя свечка. Она начинала стонать и жаловаться, ходила за мной с этой копеечной свечкой, не зная, что теперь с ней делать! Просто положить её назад в ящик она отказывалась. Приходилось созывать ревизионную комиссию и составлять акт в том, что найдена одна неоприходованная свеча стоимостью в 1 (один!)  рубль! Один раз точно так же нам пришлось составлять акт на… 50 копеек, оказавшимися «лишними» в её кассе. Через несколько месяцев она нас тоже покинула. Когда она оказалась в больнице, то нам пришлось поставить за ящик вторую свещницу. Между женщинами началась ревность, взаимные подозрения в махинациях, у них вечно то случалась недостача, то избыток, в которых каждая винила другую. Как-то в воскресенье свещница,  чтобы доказать свою невиновность и уличить в нечестности казначейшу, встала за ящик вместе с ней. В это день у них случилась недостача в два с половиной рубля. После службы возмущенная казначейша подошла к батюшке и, потрясая своими отчетами, начала говорить, что свещница нарочно это все подстроила, чтобы выжить её из-за ящика, она же знает, какое у неё, казначейшы, слабое здоровье, и что волноваться ей нельзя, и что недавно из больницы…   Батюшка, уставший от службы, а еще более от вечных разборок из-за каких-то несчастных двух рублей, не выдержал и сказал, что нельзя быть такой мелочной и такой подозрительной. Казначейша едва не захлебнулась от праведного гнева.
- Ну в таком случае, - процедила она сквозь зубы, – я уйду.
И ушла на самом деле. Больше она в нашем храме ни разу не появилась и что сейчас с ней, мы не знаем.

           Но интриги интригами, а ящик не работал. Из-за этого с финансами и материальными ценностями в виде свечей, книг, крестиков и прочего  был сущий бардак. Свечи брали, кто сколько хотел, денег оставляли тоже – кто сколько хотел. Никто не мог сказать определенно сумму пожертвований за записки, за отпевание, за крестины. Немного потыкавшись носами в разные стороны, мы поняли, что кроме как на свои силы, рассчитывать больше не на кого, и пришлось за ящик встать мне. Эта новость мгновенно облетела деревню. Порою, принимая записки, я слышала, как переговариваются прихожанки: «За ящик встала…Да конечно, они молодые,  им деньги нужны… Да все они одинаковые! Что, не известно, что ль!...Нет, эти другие, я тебе говорю… Да вон, смотри, какие другие? Видишь, вон как деньги-то ловко пересчитывает!...» Они считали, что все средства, которые поступают в храм, забирает себе тот, кто стоит за ящиком. Я старалась не обращать внимания на эти глупые разговоры и просто делать свое дело. Разубедить мне их вряд ли удалось бы. Но когда одна из таких осудительниц в глаза мне сказала, что мы наживаемся на народные деньги, я ей предложила занять мое место.
- Вставайте Вы, - ответила я, выходя из-за ящика – Уступлю Вам это место с удовольствием. Наживетесь сами. Пожалуйста! Мы же спрашивали – кто хочет работать свещницей? Вы же не идете! Никто из вас не захотел сюда встать.
Больше никто мне таких слов не говорил, по крайней мере, в лицо.
 
          Но одна желающая встать за ящик все-таки была. Это, конечно, Лида. Она просто ждала, когда за ней придут т позовут её на «доходное место». Женщина, которая дружила с ней, поведала нам, что Лида недавно сказала: «Я подожду, когда они придут и сами меня попросят». Но прошел месяц, потом другой, а её так и не позвали. Тогда она сама предприняла ряд попыток напомнить о себе. Стала нас обхаживать, петь нам дифирамбы, рассказывать, как стойко она защищает нас от нападок сплетников, и какие невыносимые скорби терпит за свою стойкость. Опять она рыдала, опять принималась целовать руки…  Мы только улыбались ей в ответ. Вопрос о том, чтобы дать ей это место вообще не поднимался. Тем более что к нам все чаще стали приходить люди от «бабы Лиды», ибо эта особа всерьез занялась целительством.
 
          А дело было так. Лишившись дополнительного дохода от места свещницы, Лида, давно отвыкшая жить на одну пенсию, тут же изобрела способ неплохо подзаработать. Она купила пару молитвословов и стала ходить по богатым домам дачников-москвичей, живших в деревне. Им она говорила, что место, на котором они поставили дом, плохое, нечистое, надо бы его почистить, а то болеть будете… И предлагала напуганным жильцам свои услуги. «Почитать». Слух о бабушке, которая «читает», быстро распространился по городу, и вскоре у Лиды уже образовалась очередь из клиентов. При этом «для имиджа» ей было очень важно слыть церковным человеком. Она не переставала ходить на службы и даже пыталась исповедоваться. Но практически сразу священник ставил перед ней вопрос о её занятиях целительством. Она плакала, каялась, клятвенно обещала, что больше не будет, получала разрешение грехов и… вернувшись домой, тут же начинала прием клиентов. Скоро батюшка перестал допускать её до Причастия, а потом и до креста. Но она и тут не сплоховала, и в ответ на вопрос клиентов «А почему же её не допускают до Причастия?» отвечала: «А меня Сам Господь Бог причащает и Пресвятая Богородица». Кроме того, она стала распускать слух, что чудесные способности ей передала блаженная Матрона.
 
          Бегала она потом из храма в храм, пыталась водить дружбу со священниками, пыталась выбить благословение на свою магию, но так ничего у неё и не получилось.

           А к тому времени, убедившись, что я, заняв «проклятое» место, осталась жива и здорова, успокоились и наши прихожанки. Нашлись две женщины, пожелавшие работать посменно за ящиком. Проблема решилась. Правда, и им пришлось вытерпеть оскорбления от завистниц, но Бог миловал, все утряслось.
 
          Пришлось немного повоевать с властительницами прихода, храмовыми хозяйками. Это чудовищное уродливое порождение советской эпохи – кошмар любого прихода. Кучка бабок, считающих, что храм – их вотчина и что они вольны делать в нем все, что им заблагорассудится. Это они обругивают зашедших в храм людей за то, что те «не так» стоят, «не так смотрят», «не так» одеты-обуты. Это они лезут с назойливыми замечаниями по каждому пустяку и гонят со «своего» места людей. По их мнению, церковные законы и каноны на них не распространяются, а посему они имеют право на все. Например, один батюшка рассказывал, что ему, когда он пришел на приход, стоило большого труда выгнать из алтаря старостиху. По традиции Православия женщинам в алтарь входить нельзя. Он же обнаружил, что тетка, занимающая должность старосты, только и шныряет в алтарь, когда захочет. В ответ на его замечание она парировала: «А я староста!» Тогда батюшка нашел простой способ не пускать её в алтарь: попросту врезал замки в диаконские двери и держал их всегда запертыми. Старостиха подергалась-подергалась, да и оставила свои попытки.

           У нас в храме было две таких хозяйки. Одна, правда, быстро сообразила, что подул ветер перемен и отказалась от своих привилегий добровольно – характер у неё был полегче. Зато другая… Понадобилось полтора года, чтобы избавиться от неё. Про себя она говорила, что исполняет миссию. Миссия заключалась как раз в том, чтобы бдительно следить за прихожанами – кто как крестится, кто как свечку ставит и при малейшем «не так» с руганью кидаться на «преступника». На все замечания батюшки она твердила: «Я выполняю свою миссию!». Кроме того, она возложила на себя почетную обязанность обходить молящихся во время службы с тарелкой – собирала на храм. Делала она это целых семь раз за литургию, причем выбирала самые важные моменты богослужения. И вот представьте, что за картина – читают Евангелие или поют Херувимскую, а она ходит от человека к человеку со своим блюдом и настойчиво сует его под нос молящимся. И попробуй не положи на него монетку – будет назойливо трясти перед твоим носом тарелкой, а если ты и после этого не раскошелился, то таким взглядом одарит тебя, что сразу понятно -  не видать тебе райских блаженств как собственных ушей. Щелканье кошельков и звон монет нарушали благолепие службы, люди отвлекались от молитвы, но уговорить миссионерку оставить свое занятие не было никакой возможности. Она поджимала губы, с оскорбленным видом молча отходила прочь, а на следующей службе опять ходила с тарелкой. Все разговоры батюшки с просьбами не ходить с тарелкой во время службы так и  оставались только разговорами. Миссионерка упорно продолжала свое тарелочное обхождение. Однажды батюшка спрятал злосчастное блюдо, надеясь, что хоть это остановит её. Но ничего не вышло – она мгновенно приспособила под это дело поднос, на котором обычно стояла малая водосвятная чаша.
 
          Закончилась эта эпопея очень просто, правда, не обошлось без скандала. В один из праздников миссионерка подошла к исповеди и, не назвав ни одного греха, просто преклонила голову под епитрахиль. Когда батюшка спросил её, в чем она собирается покаяться, она искренно изумилась – по её мнению, её за особые заслуги перед храмом к причастию должны были допускать без исповеди. Настоятель сказал – или исповедуешься, или приходишь в следующий раз подготовленной. Она сначала попыталась уговорить священника, мол, да ладно Вам, я тут тридцать лет миссию выполняю, мне уж так можно. Но, когда поняла, что этот номер не пройдет, устроила скандал. На весь храм она кричала, что ноги её тут больше не будет, что батюшка сам к ней скоро на коленочках приползет прощения просить, да она еще подумает, возвращаться ли ей…  Громко хлопнув дверью, она навсегда покинула храм. Потом нам рассказывали наши прихожанки, навещавшие её, что на все предложения вернуться в храм и  покаяться она отвечала: «Пусть батюшка ко мне на коленочках приползет и сам просит меня вернуться. А без этого ноги моей в этом храме не будет!» Само собой, на коленочках к ней никто ползти не собирался. Более того – она получила по своему слову и даже более того  – ноги её больше не было ни в каком храме вообще.  Через несколько месяцев она заболела так, что по сей день не может покинуть своей квартиры.
 
          Параллельно разворачивалась другая крупная интрига с хором. Как выяснилось, все они были приверженцы прежнего настоятеля. Из восьми человек была одна дама, которая попросту верховодила всеми остальными. Очень быстро она убедила хористов отказаться от пения в нашем храме. И они перестали ходить на службы. На клиросе остались две старушки, две родных сестры, Антонина и Валентина. Ой, натерпелись мы с ними! Одной было под 80, другой – за 70. Старшая плохо видела, младшая почти ничего не слышала. Зато младшая отлично разбиралась в уставе и на зубок знала порядок любой службы, а старшая могла хоть как-то петь. Но у младшей была особенность – она постоянно опаздывала ровно на полчаса, притом, что обе сестры из дома выходили одновременно. Просто старшая шла в храм, ни на что не отвлекаясь, а младшая…  Однажды я специально вышла на улицу, чтобы посмотреть, почему же эти сестры преодолевают одно и то же расстояние с такой разницей во времени? Поскольку их дом находится буквально в пятидесяти метрах от храма, я имела возможность наблюдать всю картину. Валентина давно пересекла финишную черту и рылась в богослужебных книгах. Антонина же, размахивая сумкой, как первоклассница портфелем, подволакивая ноги, не спеша брела по улице. Она останавливалась около каждого столба, изучая наклеенные на них объявления, она заглянула за каждый забор, она погладила кошеньку у одной соседки и покормила сухариками собаченьку у другой. Поболтала с коровницей, перекинулась парой слов с местным пьянчужкой, спросила у Алексевны, взошли ли огурцы у Петровны. Сорвала цветочек, рассмотрела его и бросила в траву. Зашла к Николавне за семенами тыквы и только после этого подошла к дверям храма. Но и тут она нашла повод задержаться – посмотрела направо, посмотрела налево, поковыряла пальцем щелочку в штукатурке и наконец-то переступила порог церкви.

           На клиросе она появлялась, когда Валентина своим скрипучим сопрано выводила едва ли уже не антифоны, и тут начиналось… Антонина с ходу врывалась в богослужение и первым делом отбирала у сестры книгу:
- Это что ты поешь?
- Вот это.
- Это не это! Надо вот это!
- Почему вот это? Сегодня же преподобному поем!
- Преподобному вчера пели, а сегодня Пророку!
Или другой излюбленный предмет для споров. Одна из сестер начинала читать псалом. Прочитав строчки две-три, она внезапно останавливалась, зависала пауза, а потом слышался голос:
- Это что я сейчас читаю?... Это я что-то не то читаю!
- Как же не то, когда то?
- Да посмотри же, какое то, когда надо вот это читать!
- Да никакое не это, а вот это!
- Дай, я в книге посмотрю!
- Нет, я сама посмотрю! – и тут они начинали тянуть книгу каждая в свою сторону. Это спектакль мог продолжаться минут 5-10. А поскольку они обе были глуховаты, то переговаривались в полный голос. Каждое их слово было слышно и в алтаре, и в самом храме. Служба прерывалась и все, включая настоятеля, ждали, пока сестры разберутся со своими книгами.

           Как-то батюшка спросил у Антонины – почему она все время опаздывает?
- Не успеваю, батюшка, - с горечью сказала она – Дел-то сколько! То надо сделать, сё надо сделать…
- Ну, может быть, начинать служить на полчаса позже? – спросил батюшка.
- Ой, батюшка! – Антонина молитвенно сложила на груди руки – Вот  если бы на полчасика попозже! Вот тогда я точно бы успевала!
Ей пошли навстречу. Вечернее богослужение стали начинать не в пять часов, а половина шестого… И Антонина стала являться в храм ровно в шесть.
 
           Если вдруг сестры заболевали, то из-за того, что некому петь, вставала на клирос я.  А что делать? Служба должна быть! Где знала как – пела, где не знала – читала. Иногда бегала с клироса за ящик, чтобы, пока батюшка читает молитву, успеть дать людям свечки. Позже пришел в храм молодой местный предприниматель. И стали мы с ним петь вдвоем. Жуть! Гласов не знали – из восьми я знала только 6й и 4й. Предприниматель вообще ничего не знал и тянул за мной, как мог. Трубил он как слон во время брачного периода. Но хоть было, кому читать, потому что к концу службы я оставалась просто без голоса. В Уставе мы тоже ровным счетом ничего не понимали.  Приходилось мне брать домой все богослужебные книги и составлять полный список службы, что называется, наряду, даже указывала страницу, откуда петь или читать и начальные строки стиха. На одну службу уходила полностью школьная тетрадка в 12 листов. Так стало значительно легче. А потом через полгода вернулись хористы. Не смогли они без храма.
 
             Вот к чему я до сих пор не могу привыкнуть – так это к тому, что любое наше слово тут же передается, трансформируется и истолковывается в совершенно ином ключе. Что могут выдумать женщины из совершенно ничего не значащей фразы – просто невозможно предугадать. Как-то на один из престолов не смогли найти ключа от боковой храмовой двери. Пришлось сбить замок, чтобы крестный ход мог пройти как положено. Одна из бабушек пожаловалась мне на это обстоятельство, на что я безо всякой задней мысли ответила:
- Так всегда бывает, когда много народа.
Придя со службы, муж сообщил мне, что, оказывается, я «отругала бабушек и сказала, что гнать вас всех отсюда надо, народу много, а толку от вас никакого». Другой раз в разговоре с прихожанами я сказала, что чтобы поменять священника на приходе, архиерей должен подписать соответствующий указ.  Кто бы мог подумать, какой эффект произведут эти мои невинные слова! Несколько месяцев весь поселок и даже весь город судачил о том, что матушка САМА сказала, что их отсюда скоро уберут, и что приказ уже есть!  Не спасает даже то, что, наученная горьким опытом, я стараюсь каждое свое слово тщательно подбирать, чтобы не смогли переврать. Все равно перевирают.


           Когда мы приехали на приход, один пожилой протоиерей сказал: «Первые три года будут самые трудные для вас. Сможете их пережить – значит, всё будет хорошо». Не так давно мы с мужем вспомнили это всё. Да, эти первые три года были самые тяжелые. Но и самые благостные. Эти трудности сплотили нас, и в дальнейшем этот запас помог нам удержаться в том смерче, которым нас захлестнула жизнь. Потихоньку храм наполнился людьми. Пустые службы с бесконечным препирательством сестер на клиросе ушли в прошлое. Появились пономари. Приобретена вся необходимая утварь. Куплен набор новых колоколов и помещен на свое законное место – на верхний четвертый ярус. Наш звон слышен, как и прежде, за несколько километров. Сделан ремонт фасада. Теперь наш храм бело-голубой с золотыми куполами. Приведена в нормальное состояние и сторожка. Но это всё будет потом. А сначала – тяжелый труд, переживания, интриги, острая нехватка денег. 

           Мало нам было проблем с приходом - практически сразу к нам хлынул поток родственников и знакомых, желающих поиметь от нас денег. Они шли толпами. Дай-дай-дай… Нашим объяснениям, что самим едва хватает на жизнь, они не верили, поскольку стереотип богатого попа, у которого карманы набиты золотом, за 80 лет советской власти усвоился у людей очень прочно. Смертельно обижались. Переставали с нами общаться. Почему-то они все считали, что мы им ДОЛЖНЫ. Одна родственница вообще заявила, что переедет жить к нам, поскольку ей у себя в провинции наскучило. Да, мы еще должны взять её на работу и обеспечить её «хорошей» зарплатой. Шли еще и за тем, чтобы попросить устроить их личные дела. Люди считали и считают по сейчас, что мы обладаем невиданными связями и что для нас  выбить квартиру, повышение пенсии или вытащить кого-то из тюрьмы – пара пустяков. Объяснениям, что это не в нашей власти, не верили. И обижались.

           Пасху в тот первый год мы встречали в жутком холоде. Прихожане за столом сидели с синими носами, окоченевшие. В тот год Пасха была 11 апреля. Я помню это чувство – как будто пережили нечто очень серьезное, вроде войны. И дожили до Пасхи. Сейчас это – как полузабытый сон. Но он хранится где-то в наших душах, этот первый год на приходе. Из всех событий, которые затем были, и которые еще, надеюсь, будут, эти – самые скорбные и самые сладкие. Все эти трудности давали нам удивительное чувство единства. И сейчас это – наши самые приятные воспоминания. Бывает, иногда вечером, когда уже уложим спать детей, сядем вдвоем, помолчим немного, а потом кто-нибудь обязательно скажет:
- А ты помнишь, как мы начинали?
- Конечно, помню…


                      Поп, попадья, поповы дети


Откуда берутся батюшки

           Не раз приходилось слышать от несведущих, что все священники сами – из священнических семей. Это неверно, как неверна мысль, что все священнические сыновья становятся священниками. Большинство нынешних священников – из самых обычных семей, от самых обычных пап и мам. Скажу даже более того – многие и многие батюшки из неверующих семей. Просто в какой-то момент жизни они уверовали и пошли своим путем. К сожалению, этот путь далеко не всегда приветствуется родителями и родственниками вообще. Знаю одного священника, которого прокляла коммунистка-мать, когда узнала, что сын поступил в семинарию. Другого родная мать отвезла в психушку,  стоило ему заикнуться о Боге. Нередко близкие родственники, наслышанные о благосостоянии попов, воспринимают весть о том, что сын, внук или племянник захотел пойти по духовному пути, делают только один вывод – денег у него теперь будет – завались, а значит, им самим можно не работать – богатенький родственничек будет обеспечивать их всем, чего они только не пожелают. И начинается поток претензий - купи нам квартиру, купи нам машину, купи нам то, купи нам се… И откровенно желают сесть на шею молодой семье. Поэтому у тех, кто решил стать священником, еще до принятия сана начинаются искушения.

           Стать священником можно разными путями. Самый распространенный – окончить духовное училище, семинарию или православный институт (или университет). Но бывает, что рукополагают человека и без богословского образования, если он, по итогам собеседования покажет себя человеком искренно верующим, грамотным в богословских вопросах и способным к совершению служения. Но сейчас все чаще таким «выходцам из народа» все чаще в священстве отказывают с формулировкой «рекомендуем получить богословское образование». Требования к уровню образования священников возрастают с каждым годом. Это вполне естественно, потому что паства молодеет, священник должен разговаривать с прихожанами на одном языке. А богословский уровень некоторых прихожан превосходит уровень многих и многих приходских священников. Кроме того, современный батюшка должен быть в курсе всех новомодных явлений, хотя бы для того, чтобы знать – позволительно христианину пользоваться теми или иными услугами, предметами, методиками или нет.
 
          Для тех, кто собирается принять священный сан, есть еще очень важное условие – решение семейного вопроса.  То есть человек должен или жениться, или принять монашество. В противном случае не видать кандидату сана, как своих ушей. Жениться после принятия сана запрещено.  Существует еще такая форма священства, как целибат. Пришла она к нам из католичества. Священники-целибаты не принимают монашества, но и не вступают в брак, на всю жизнь оставаясь одинокими. Но сейчас стараются целибатов не рукополагать во избежание многочисленных искушений. Неспроста в церковной среде ходит поговорка – «целибат – цель для баб».
 
          Может ли разведенный стать священником? Может. При условии, что повторно он в брак не вступит. Вопреки бытующему мнению, священник может и развестись (если развод состоялся не по его вине), опять же без права вступления в повторный брак. Если же он хочет создать другую семью, то должен сначала оставить сан и только потом жениться. То же самое правило касается и вдовых священников. Если священник или диакон вступают второй раз в брак, не сняв с себя сана, то их лишают священства безо всяких разбирательств.

           Помимо этого существует ряд канонов, которым кандидат в ставленники должен соответствовать. Не может быть рукоположен второбрачный, убийца, занимавшийся колдовством, имевший судимость, еретик, само собой, не верующий. Однако есть небольшое «Но». Если человек вел такую греховную жизнь до крещения, а потом уверовал и раскаялся, принял святое Крещение в лоне Православной Церкви, то будет считаться, что он как бы начал жизнь заново. Поэтому иногда, видя горячее искреннее желание кандидата служить, могут пойти на то, чтобы рукоположить второбрачного (если первый брак был расторгнут до крещения), или бывшего колдуна. Например, всемирно известный богослов англичанин Серафим Роуз до крещения был очень серьезным приверженцем оккультизма.  После того, как он принес покаяние и крестился, он был рукоположен. Это отступление от канонов называется икономия. Допускается оно в исключительных ситуациях, в условиях, например, отсутствия кандидатов на рукоположение вообще.  Тогда вместо правила «лучшие из лучших» начинает действовать другое – «лучшие из худших». Но сейчас такие отступления от канонов уже большая редкость. Желающих принять священный сан достаточно. Теперь стали переходить от количества к качеству. За качеством следят очень строго. Ставленник, прежде чем принять сан, подает прошение на имя архиерея, к которому прилагает анкету. В анкете желающий принять священство дает ответы на ряд вопросов, исходя из которых будет решаться, достоин ли он быть священником, пастырем. Он указывает, который брак у него по счету, вступал ли в брак он вообще, были ли разводы или он вдовец, какое образование имеет помимо семинарского, работал ли где-нибудь и кем. На эти же вопросы должна ответить и супруга кандидата (если она есть). К анкете прилагаются ксерокопии паспортов. Как вы сами понимаете, самое пристальное внимание уделяется именно семейному положению ставленника. Обманщики караются по церковным законам. Преступивший канон лишается сана. Например, иногда находятся умники, которые путем нехитрых махинаций вводят архиерея в заблуждение, например, относительно второбрачия своего или своей супруги. То есть предоставляют поддельные ксерокопии. Несколько лет назад извергли из сана священника, прослужившего около двух лет, который именно так и получил священство – представил поддельные ксерокопии паспорта своей жены, которая до него уже побывала замужем. К счастью, такое случается раз в несколько десятков лет, поэтому говорить о том, что это – проблема – нет оснований. 

           В священстве могут отказать и тому, кто болен каким-либо заболеванием, препятствующим служению. Например, человеку с одной рукой. Или слепому (само собой). Знаю молодого человека, которому несколько раз отказывали в рукоположении по причине тяжелого заболевания печени. Дело в том, что священник обязан после литургии потребить все оставшееся Причастие, состоящее из вина, разбавленного с водой. А с больной печенью – какое вино? Даже разбавленное. Сахарный диабет тоже может стать препятствием к рукоположению, потому что литургия совершается натощак, а диабетик, не покушав с утра, может впасть с диабетическую кому и умереть.

           Препятствием для принятия сана может стать и несогласие супруги на рукоположение мужа. В анкете есть отдельная строка, в которой жена ставленника должна написать, не возражает ли она тому, что муж собирается стать священником. И под своим ответом она поставить отдельную подпись, чтобы потом не возникло недоразумений.   

           Но для того, чтобы стать священником, мало иметь отменное здоровье, решить семейный вопрос и соответствовать канонам. Семинарию надо еще закончить! Нагрузка в семинариях очень высока. Студенты изучают от 30 до 40 предметов на протяжении 4-5 лет. И чему же, интересно, учат там будущих попов? Казалось бы – что им, кроме молитв, нужно знать? А знать нужно очень много. Преподают им и психологию, и экономику, и несколько языков (обязательно греческий и латинский, церковно-славянский, а еще английский, а еще могут и иврит преподавать), историю Церкви, учения богословов, жития и творения святых отцов, догматику, Священное Писание, учат пользоваться богослужебными книгами. Есть у них еще один интересный предмет – литургика. Литургика конкретно учит их совершать богослужение – то есть студенты буквально учат, где в какой момент священник или диакон должен стоять, куда повернуться, какие слова произносить, когда и в каком порядке обходить храм с кадилом и т.п.
 
          Дисциплина в семинариях строгая. Даже местные жители обязаны жить в семинарии, несмотря на то, что дом рядышком. Это нужно для того, чтобы ректор и его помощники могли лучше узнать студента, все его положительные и отрицательные стороны, что в дальнейшим самым непосредственным образом скажется на его судьбе. Если учащийся вдруг без уважительной причины не является в родные пенаты ночевать, то ждет его потом такой разбор полетов – мало не покажется. Обычно такой фортель заканчивается исключением из семинарии (на языке студентов это называется «величание пропели»). Строжайшим образом караются пьянки, драки, прогулы занятий, уклонение от послушаний. Учащийся, за которым водятся подобные грешки, если и дотянет до окончания семинарии, то будет отправлен на не самый хороший приход. А многие не «дотягивают». Отсев из семинарий очень большой. На моей памяти несколько классов, в которых из 30 поступивших закончило семинарию только 5-6 человек. Основная масса отсеивается на первом году обучения. Это те, кто разочаровался, те, кто поступил в семинарию, надеясь весело провести время или без хлопот получить бумажку об образовании, те, кто пошел туда по желанию родителей. Надо сказать, что во время экзаменов мамочки, страстно хотящие видеть своих сынков священниками, просто облепляют кабинет ректора в надежде хоть как-то повлиять на исход собеседования, но этот номер не проходит, не туда попали. Именно такие ученики, как правило, отсеиваются в первую очередь. Случаются и откровенно больные личности. На церковном языке их называют «прельщенные» - они начинают слышать «голоса ангелов»,  их посещают видения, могут даже начать пророчествовать… Для таких гениев просто ищут удобный способ отчисления. Одного такого «пророка» прямо из семинарии отвезли в психушку. В процессе дальнейшего обучения в основном отсеиваются нарушители дисциплины и - реже - те, чьи жизненные обстоятельства складываются так, что они не могут продолжать учебу.

           Но и из тех, кто благополучно закончил семинарию, не все становятся священниками. Обычно это студенты, которые так и не решили свой семейный вопрос и к моменту окончания семинарии ни монахами не стали, ни узами брака себя не связали. Хотя таких бывает мало – одни-два человека на несколько выпусков, они все же бывают. Обычно они возвращаются в тот храм, в который ходили до поступления в семинарию, несут послушание чтеца, певца  или алтарника. Если в дальнейшем он и оженится, то получить сан ему будет несколько сложнее, чем, если бы это произошло в семинарии. Поэтому ректоры и помощники ректоров очень содействуют тому, чтобы студенты обзаводились женами еще во время учебы.


Откуда берутся матушки?

           Многие уверены, что нашим православным священникам запрещено жениться. Это не так. Православное священство всегда было женатым и многосемейным. Более того, матушке, жене священника, тому, как сложатся её отношения с батюшкой, уделяется очень серьезное внимание. Некоторые архиереи, рассматривая кандидатуру ставленника, даже в большей степени смотрят на качества будущей матушки, чем будущего батюшки. Ведь, как известно, «хорошая жена дает мужу крылья». Семья в понимании Православной Церкви – малая церковь, отношения в которой должны строиться по образцу отношений Христа и церкви, то есть на основе взаимной любви, жертвенности, готовности положить свою душу за другого. Опытные духовники даже говорят, что от того, насколько гармоничные отношения сложатся между священником и его женой, настолько гармоничная обстановка будет и на приходе.  Есть такое выражение в среде духовенства – матушка – щит для батюшки. Казалось бы, какой щит может представлять из себя женщина? А вот такой. Когда измотанный бесконечными горестями чужих людей священник приходит домой – кто его приголубит-пожалеет? Матушка. Кто осушит слезы, кто помолится за изнемогающего супруга? Матушка. Кто утешит, приласкает? Конечно, матушка. К священнику идут десятки и сотни людей – поплакаться, пожаловаться.  А он один.  Ему некому приклонить главу, некому поплакаться на собственные горести, кроме как родной жене. Вот и прикрывает она его как щит. Иногда матушке приходится давать от ворот поворот разным особо навязчивым просителям. Ведь не все понимают, что священник не стожильный, да и болящих на голову встречается достаточно. Очень часто матушка выполняет роль буфера между приходом  и священником. Ведь если отказал в беседе священник – могут и благочинному нажаловаться, а если это сделала матушка – какой с неё спрос? Она никому не подвластна, разве что собственному мужу. Вот и решает супруга всякие «неудобные» вопросы, принимая огонь людского негодования на себя. Помню, как осаждал нас какой-то мужчина, звали его Борис, который почему-то решил, что батюшка должен искать ему участок под дом. Вот, представьте себе, так он решил. И стал названивать нам через день, требовать батюшку и подолгу выяснять – искал ли он, смотрел ли, было ли что подходящее? Хотя, конечно, никто ему никакой участок искать не собирался, мой муж терпеливо отвечал на его вопросы. В конце-концов, он поспросил меня поговорить с этим Борисом. И на очередной его звонок (ура определителю номеров!)  подняла трубку я. На его вопрос, не нашел ли батюшка ему участок, я ответила, что даже и не собирался искать и попросила больше не звонить. Проблема исчезла.
 
          Как же будущие батюшки находят себе жен, в просторечии – матушек?
Любой брак начинается со знакомства. Знакомятся семинаристы со своими невестами кто где. Один семинарист познакомился с будущей супругой в электричке. Она убегала от контролеров, потому что ехала зайцем, а он просто её увидел. И она увидела. И вернулась в этот вагон, села напротив, и они долго сидели так и молчали. Любовь с первого взгляда! Другой поехал на каникулах к дальним родственникам в глухую деревню, а оттуда вернулся с прошением на брак – увидел соседскую дочку и понял – вот оно, счастье. Некоторых студентов знакомят со своими дочерями пожилые протоиереи. Нередко студенты женятся на девушках из своих родных краев, с которыми были знакомы с детства. Но чаще всего со своими будущими супружницами семинаристы знакомятся … в семинарии. Вообще – на любую молодую девушку, появившуюся в семинарском  храме, студенты смотрят как на потенциальную матушку. Это только кажется, что они носятся по храму, никого вокруг не замечая. На самом деле постоянно в среде семинаристов идет обсуждение – видели ли новую девушку, которая была сегодня на службе? Кто знает – у какого священника она исповедуется? Не была ли замужем? Сколько ей лет? Наконец, похожа она или не похожа на настоящую матушку? А руководство духовных учебных заведений намеренно предпочитает брать на работу молодых девиц – секретарями, поварами, уборщицами, библиотекарями, кастеляншами… При некоторых семинариях организуют даже курсы регентов или иконописцев, на которые набирают исключительно юных незамужних барышень. Почему такое внимания семинарским невестам? Да потому, что и кандидатка в жены священника тоже должна соответствовать канонам. Самый важный из них – она должна быть девственницей.  Ни разведенной, ни вдове, ни заимевшей вне брака ребенка, ни просто «пожившей», даже если «это» было всего один раз и по молодой глупости, стать матушкой «не светит». Поговаривают, правда, что в некоторых исключительных случаях архиереи благословляют некоторым семинаристам жениться на не девственных дамах, но лично я ни одного такого случая не знаю.

           Возникает вопрос – а как же установить факт девственности? Как только семинарист сообщает ректору о своем намерении связать себя брачными узами, его невесту вызывают для собеседования к ректору или к одному из его помощников. Кое-где правящий архиерей  лично беседует с кандидаткой в матушки.  На собеседовании выясняют мировоззрение девушки, отношение к вере, к тому, что её жених, возможно, станет священником и задают вопрос о её «прошлом», то есть о наличии или отсутствии такового. Справку из консультации, естественно, никто не требует, полагаются на совесть кандидатки. Если же вдруг после свадьбы вскроется обман, то семинаристу-неудачнику путь в священство будет закрыт (если только он не разведется с женой).

           Бывает, что семинаристу приглянулась не девица, а женщина, бывает, что и  с парой детишек в придачу. В таком случае перед ним встает выбор – или сан, или женщина. Большинство выбирают сан. Но бывает, что семинарист отказывается от сана ради брака. Таких случаев очень мало. На моей памяти за 10 лет – всего два. Один я помню очень хорошо. Он познакомился с женщиной на своем родном приходе. Она была старше его, разведенной, с двумя детьми. Понимая, что на такой брак даже не стоит подавать прошение, этот студент решил не приезжать на выпускные экзамены. Он обвенчался со своей возлюбленной. Потом, правда, ректор его вызвал в семинарию и предложил хотя бы сдать экзамены, чтобы получить диплом. Кажется, он так и сделал. Разумеется, священником он не стал, и последнее, что я о нем слышала – устроился он в какой-то храм чтецом.
 
          Будущая жена священнослужителя должна быть еще и верующей, при чем не просто верующей, а православного исповедания.  Но, как ни странно может это показаться, могут благословить на брак и с девушкой очень далекой от Церкви, если видят, что она готова разделить все тяготы супружества со священником. Как правило, такие девушки начинают тянуться за мужьями и очень скоро воцерковляются.
 
          Итак, по итогам собеседования ректор или архиерей благословляет (разрешает) или не благословляет (не разрешает) студенту жениться на представленной кандидатке. Процентов 90-95 благословение на брак получают, потому что с канонами знакомы все, и студенты заранее, прежде чем заводить отношения, стараются узнать о девушке как можно больше. Делается это обычно через духовников – тех священников, у которых девушка исповедуется. Стукачества в этом нет, нарушения тайны исповеди тоже нет. Просто студент задает вопрос – можно ли ему познакомиться вот с той девушкой ближе? Духовник, конечно, понимает, о чем речь, и отвечает «можно», если девушка может быть матушкой. Или советует обратите свое внимание на какую-нибудь другую девушку. Студент понимает, что что-то с этой девушкой не так и устремляет свой взор в другую сторону. Впрочем, если студенту порекомендовали посмотреть на другую, это не значит, что девушка канону не соответствует. Бывает и так, что и канонам соответствует, и верующая, и замуж за священника хочет, а вот все же ректор, как опытный человек, видит, что не получится у этого студента именно с этой девушкой хорошей семьи, не подходят они друг другу. Зато вполне возможно, что другому семинаристу  на брак с ней же разрешение дадут.

           Надо сказать, что неблагословение на брак не есть абсолютный запрет, а, скорее, рекомендация. Студент может и не послушать ректора, и жениться на своей избраннице, но ничего хорошего из этого, как правило, не выходит. Точнее сказать, я не знаю ни об одном удачном браке, совершенном против слова ректора. Помню два таких эпизода. В первом случае студент вопреки мнению ректора продолжил знакомство с подругой, но, к счастью, вовремя всплыли некоторые подробности – девушка и покуривала, и могла нецензурное словцо пропустить, так что в итоге студент все равно её оставил и женился на другой. А вот второй случай – молодой человек, даже можно сказать юный, 20-ти лет, познакомился с работницей церкви Наташенькой. Смуглой миниатюрной красавице с соболиными бровями и смоляно-черной толстой косой было уже 28 лет.  Честно говоря, не очень понятно, почему она на тот момент не была замужем – казалось бы, при такой внешности женихи должны табунами ходить за ней. Но тем не менее. Наташенька была девицей. Юный семинарист влюбился в смуглянку до беспамятства, она ответила взаимностью, и, «погуляв» несколько месяцев, студент отправился к ректору за благословением на брак. Ректор, который, собственно, уже был в курсе их отношений, сразу сказал, что Наташенька ему не пара. Во-первых, разница в возрасте, во-вторых… У Наташеньки очень строптивый характер. Женщине с таким характером надо выходить замуж за старшего мужчину, а никак не за младшего себя.  Но студент не слушал. Любовь! Мы любим друг друга, мы все преодолеем! В конце-концов, после нескольких месяцев осады, ректор сдался – ведь канонических препятствий для брака не было. Их повенчали, через несколько месяцев семинариста рукоположили и отправили на приход в захудалый городишко. Беременная Наташенька съездила на приход и тут же вернулась назад к маме.  Жилья при приходе не было, денег на хорошую съемную квартиру тоже. Семью согласилась приютить одна прихожанка. Дала комнатку в квартире без удобств и даже водопровода и газа. Жить так Наташенька отказалась наотрез. Ей была нужна благоустроенная квартира.  Тем более что приближалось время родов. Муж расстроился, но возражать не стал. Отпустил жену. Скоро родился ребенок. Муж приехал за женой в роддом и хотел везти её с ребенком на приход. Но Наташенька сказала категоричное «Нет!». С ребенком, в такие условия? Нет! Тут подключилась еще и теща – свою девочку да еще с младенцем в хижину она не отпустит! Батюшка уехал один. Несколько раз потом он возвращался, просил, уговаривал Наташеньку ехать с ним, но та стояла на своем. В конце-концов, Наташенька поставили мужу условие: или сан, или семья.  И муж, поразмыслив, подал прошение о снятии сана и устроился на работу в какую-то котельную слесарем. Но самое печальное – Наташенька так и не вернулась к нему. Она и её мама получили желаемое – Наташенька побывала замужем, родила законное дите, а больше их ничего не интересовало. Воспитать ребенка они смогут и сами.
 
          Однако не все и благословленные браки бывают удачными. Бывает, что никак не складываются между супругами отношения. Бывает, что заканчивается либо раздельным жительством, либо даже разводом. Причины для развода такие же, как и у простых смертных – отсутствие взаимопонимания,  плохие отношения с родственниками, недостаточное обеспечение семьи, новая любовь… Могут быть и более специфичные поводы для расторжения брака. Например, отпадение от Православия одного из супругов. Случается и такое, хотя очень редко.

           В постсоветское время на фоне острой нехватки духовенства было рукоположено большое количество людей далеко не молодых и даже пожилых.   Хиротония в 35-45 летнем возрасте в 90-е годы ХХ века была нормой. Так уж получилось, что многие пришли к вере в зрелом возрасте. Как же быть с канонами для таких людей, ведь некоторые из них до рукоположения вели небезупречный образ жизни? Тут опять вступала в действие икономия. Если не было совсем уж грубых нарушений канонов супругами до того, как они уверовали, то на менее значительные нарушения закрывали глаза и благословляли рукополагаться.  Могли рукоположить и второбрачного, и женатого на второбрачной. Но сейчас такие исключения практически сошли на нет.


Скороспелки


           Есть одна беда, общая для всех семинарий – скороспелые браки студентов, которые уже заканчивают семинарию, и им нужно рукополагаться. А девушку по сердцу они так и не нашли. Тогда семинарист  может жениться на любой подвернувшейся ему девушке. Как правило, это скороспелые браки, предваряющиеся кратким знакомством месяца в два-три.  Обычно такой брак заканчивается печально. Бывает, конечно, что ответственные серьезные супруги понимают, на что они добровольно согласились, и несут такое супружество вполне достойно, да еще могут стать образцом для иных пар, соединившихся по большой любви. Но бывает и совсем наоборот. Причем чаще сдаются мужчины. А для супруги, которая в один момент поняла, что она нелюбима и нежеланна, такое замужество превращается в трагедию.

           Девушка познакомилась с семинаристом. Повстречались-повстречались, и через три месяца он сделал ей предложение. Она согласилась. И замуж хотелось, и жених вроде выгодный, да и полюбила она его. Семинариста быстро рукоположили, начал служить в большом соборе. Однако вскоре молодой муж как-то резко охладел к жене и перестал интересоваться ею как женщиной. Она сначала попереживала, потом мысли всякие в голову полезли, не выдержала – стала спрашивать мужа, что да почему? И услышала в ответ, что, дескать, она – не то, чего он хотел, что вообще он всегда мечтал быть монахом, а она ему жизнь испортила тем, что согласилась стать его женой (!!!). И теперь он намерен исполнить свою мечту и подать прошение на уход в монастырь. Пожалуй, для женщины нет страшнее вести, чем узнать, что она нелюбима. Так и живут они теперь – он иногда появляется в доме, а она все время тоскует и горюет, переживая предательство мужа.

           С церковной точки зрения такой брак может быть расторгнут по причине уклонения одного из супругов от интимной жизни. Но кому хочется разводиться? Вот и терпят. Хотя, бывает, и не терпят, а все-таки расходятся и бывшая матушка выходит замуж второй раз – на неё запрет повторного брака не распространяется, ей в алтаре не стоять. А бывший муж продолжает служить. Хотя я не могу припомнить ни одного эпизода, когда такой человек надолго задерживался священстве. Бог шельму метит.
          


ХБМ

           Если расшифровать эти «три буквы», то получится «хочу быть матушкой». ХБМками называют девиц определенной категории – охотниц за рясами. Скорее всего, это начинающие рясофилки. В статусе матушки они видят прежде всего почет, достаток, возможность не работать, а главное -  возможность быть причастной к особому миру священства. ХБМки есть при каждой семинарии и при каждом храме, в котором несут послушание молодые холостые пономари (плох тот пономарь, который не мечтает стать священником). Поэтому, выйдя замуж за пономаря, они получают неплохой шанс когда-нибудь стать матушкой. ХБМок легко выделить из толпы молящихся – они стоят с наисмиреннейшим видом, но глазами стреляют в сторону семинаристов. Их голова занята не псалмами, а отслеживанием «суженых-ряженых»: кто куда прошел, кто понес облачения, кто побежал звонарить, не взглянул ли кто из семинаристов на неё, а, главное, не взглянул ли на какую-нибудь другую такую же соискательницу, не повезло ли какой конкурентке больше? Но семинаристы тоже лыком не шиты. На ХБМках  жениться особо желающих нет, потому как эти девицы выходят замуж не за человека, а за сан. Поэтому жизнь с ними, как правило, не клеится – ХБМки не выдерживают трудностей священнического быта и нередко сбегают назад под мамкино крылышко. В советскую эпоху ХБМки специально ездили в Троице-Сергиеву Лавру «гулять» - ловить семинаристов. Сейчас семинарий много, ХБМок еще больше. Во время моей работы при храме мне пришлось наблюдать таких девиц. Зрелище было презанятное. Они сбились в кучку – было их 5 человек – и по очереди преследовали семинаристов. Отношения внутри этой кучки можно было охарактеризовать как дружба на основе конкуренции. Охотились они все вместе за кем-нибудь одним. Способы заманивания семинаристов  сети были у них примитивны – они попросту выставляли напоказ свои прелести, столь умело подчеркивая их «пристойными» юбками и платьями, что обвинить их в чем-либо было затруднительно. Едва объект их вожделений женился, как они тут же избирали себе другую жертву, и все начиналось сначала. Из пяти только одна стала матушкой – самая старшая. Видимо, она была поумней и в рядах этих более юных особ оказалась просто «за компанию». К несчастью для ХБМ семинаристы предпочитают брать в жены девушек простых, часто внешне совсем не сексуальных и даже некрасивых. Главное требование – верность и мудрая простота. А вот интриганки и красавицы с обложки не котируются.

           Справедливости ради надо сказать, что страдают ХБМством не только юные девицы, но и вполне зрелые, нажившиеся и разочаровавшиеся в мужчинах дамы. Причины все те же – «пить-курить-гулять» не будет, все мужики «сво…», а эти хоть порядочные да и при деньгах. На женских форумах  нет-нет, да и поднимается эта тема, иногда оформленная более конкретно: «Я влюбилась в священника, как мне привлечь его внимание?» Ужас состоит в том, что некоторые на самом деле начинают добиваться внимания священника, порой даже не понимая того, какое черное дело творят.


ХДМ



           Отдельного разговора заслуживают матери, которые Хотят, чтобы Дочка стала Матушкой. Всеми правдами и неправдами они стремятся окрутить какого-нибудь студентика, некоторые даже прибегают к не очень честным приемам. Чаще всего ХДМ встречаются среди работниц храмов. Точнее сказать, если работница храма имеет дочку на выданье, то она непременно желает в будущем видеть её матушкой. Начинается все с того, что дочка такой мамы становится частым гостем  у неё на работе. Ну а чего такого? Пришла девочка посмотреть, где мама работает. Затем дочку «случайно» представляют ректору, и берется благословение дочке «помогать» маме по работе. Особо ловкие устраивают дочек на работу какими-нибудь уборщицами или за свечной ящик продавщицами. Да хоть свечки подносить. Теперь дочка на полных правах может присутствовать на территории, где водятся семинаристы, едва ли не круглые сутки. Рано или поздно её заметят.  А затем приглянувшегося семинариста начинают приглашать в гости – чайку попить. Некоторые, поняв, в чем дело, сбегают. Если дочка приглянулась семинаристу – то приглашения принимаются. Но бывает и так, что попадается студент, особой догадливостью не отличающийся. Так и начинает ходить в гости «на чаек», а потом ему предъявляются претензии – тортик кушали? Чаек пили? Извольте, как честный человек  жениться! Вы же девочку мою скомпрометировали! Все же думают, что Вы жениться на ней хотите! К счастью, такое случается редко. И, как правило, ректор таких ловких мамаш увольняет с работы вместе с их дочками. Но, бывает, доходит и до скандала. По крайней мере один такой эпизод мне известен.

           Работали в семинарии украинцы, целая бригада. Среди них была женщина-штукатур с дочерью 18-ти лет. Работали они, работали, и стали потихоньку выглядывать себе жениха из семинаристов. Присмотрели одного. Мать сама подошла к нему и предложила познакомиться с дочкой поближе. Так, мол, и так, дочурка у меня – золото, женихов не меряно, да не про них моя девочка, любить тебя буду как родного сына, будешь, как в масле сыр кататься. Семинарист согласился. Стали они  с этой дочкой встречаться. Время идет, а семинарист как-то не торопился делать девушке предложение. При всех достоинствах девушки не лежала у него к ней душа. Он сильно сомневался в том, что сложится у него с этой девушкой жизнь. Мать, заподозрив неладное, стала как-то так ненавязчиво, но ощутимо подталкивать его к женитьбе. Да, видно, перегнула палку. Семинарист, поняв, что его просто хотят женить как можно быстрее, сказал подруге, что хочет сделать перерыв в отношениях, чтобы получше разобраться в своих чувствах. Девушка сообщила об этом матери. Та выбрала момент, когда семинарист находился в комнате один, приступила к нему с претензией. «Ты что же это, слинять надумал? – сказала она – Ничего у тебя не выйдет. Если ты не женишься на моей дочке, я сейчас же пойду к ректору и скажу, что ты соблазнил её и отказываешься жениться!» Семинарист сперва опешил от такого натиска и от такой разительной перемены – милая «мама» мгновенно превратилась в фурию, готовую его просто растерзать на месте. Но он был не из робкого десятка. «Ах, так!» - сказал он и сам направился к ректору. Там он рассказал обо всем. Ректор тут же вызвал к себе штукатуршу и приказал на следующее же утро покинуть семинарию и больше никогда в ней не появляться. А после того, как они уехали, рабочие, которые были их односельчанами, рассказали, что эта девушка славилась распутным поведением, пила, курила, сделала несколько абортов, почему на ней в её местности никто и не хотел жениться. Мать увлекалась астрологией и черной магией, а жениха они выбирали по форме головы.
           А тот семинарист очень скоро нашел свою матушку и рукоположился.



Не все то золото…


           Почему же так гоняются за семинаристами? А потому, что в представлении обывателя – брак со священником не жизнь, сплошные апельсины.  Все знают, что священнику пить-курить-гулять нельзя, поэтому наивные девочки и их не менее наивные мамаши полагают, что муж духовного звания будет их на руках носить, цветы дарить, всю зарплату отдавать, тещу мамой называть, ну и как там дальше в той песенке. Да еще и добавьте фантазии о доходах духовенства – вот вам и  сложился образ идеального мужа.  Сколько раз слышала разговоры мам и бабушек с их дочками и внучками: «Ты давай, не зевай! Матушкой будешь – хорошо-то как!» А верующие мамочки воображают, что замужество за священником – одна сплошная духовность и благочестие. На самом деле все далеко не так сладко. Замуж надо выходить не за сан, а за человека. Принятие духовного сана не делает автоматически человека святым – все его недостатки остаются при нем. Если человек был благочестив до рукоположения, то он останется таким и после него. А если человек горд, вспыльчив, мелочен, недалекого ума, то очень мала вероятность того, что после рукоположения он изменится. Вот и получается в бочке апельсинов изрядная доля дегтя, да такая, что никакого благосостояния не захочешь, а бежать куда подальше. Ежемесячно только в Московской области отправляют под запрет одного-двух священников. Это очень много. За год получается десять-пятнадцать человек. А рукополагают за это же время около 100 человек. Путем нехитрых подсчетов приходим к выводу, что не менее 10% духовенства – «производственный брак». И это только те, кто совершил каноническое преступление. А добавьте к этому различные семейные нестроения, за которые сана не лишают, но которые изрядно портят и даже ломают жизнь. Достаточное количество священнических семей живет  раздельно или под одной крышей, но как соседи - такой негласный развод. Во многих семьях портят жизнь супругам свекрови, тещи и прочие родственники. Матушка нашего знакомого священника, подстрекаемая матерью и бабушкой, которая двоих мужей свела в могилу, а третий от неё просто сбежал в неизвестном направлении, постоянно устраивала концерты с разводами – и в общагу уходила, и к маме уезжала на полгода, и архиерею писала жалобы, и сплетни про собственного мужа распускала. Эпопея закончилась со смертью бабушки. Когда стало некому влиять, все проблемы снялись сами собой.
Один знакомый пожилой священник, которому прихожанка жаловалась на неверующего мужа, и сказала: «Мне бы надо было замуж за священника выходить!», ответил ей, махнув рукой: «Не все то золото, что блестит!». Золотые слова!

           Да и апельсинов в священнической жизни как-то не особо много. Почему-то распространено заблуждение, что священникам неведомо слово «проблема», что все у них шито-крыто-чисто-гладко. Не жизнь, а сплошное счастье. Я сама много раз сталкивалась с такими рассуждениями. Начинает кто-нибудь жаловаться на какие-то неурядицы, трудности, я в ответ говорю что-то вроде «Да, проблем очень много, у нас вот то-то и то-то», а на меня смотрят с недоверием или как на человека, который хочет обмануть: «Ой, да уж у вас-то какие проблемы!» Люди считают, что священники и их домочадцы не подвержены никаким бытовым горестям – не болеют, не ссорятся, ничего не боятся, всегда в отличнейшем настроении, не имеют никаких неприятностей по службе или работе, что их дети от рождения обучены хорошим манерам и просто сгорают от желания делать уроки и мыть посуду. Конечно, все не так.

          
           Тут стоит сказать о еще одном «ХБ». ХБМС. То есть – хочу быть матерью священника. Для некоторых мам принадлежность сына к духовному званию – своего рода престиж, повод особой гордости за себя. Все по тем же причинам какой-то выгоды они желают, что бы их сыновья во чтобы то ни стало приняли сан. В этом случает мать получает возможность «погреться в лучах славы» сына и именоваться Матерью Священника. Такие дамы, стоит сыну получить место, немедленно первыми устремляются на приход, ставят себя в положении избранной и начинают перетендовать на сугубое уважение и почитание от паствы сына. Как правило, они, где бы не появились, тут же стремятся обнародовать свое родство со священником имярек и требуют особого отношения к себе от окружающих. Только потому, что она – Мать Священника, такая женщина считает, что в магазине её должны пропустить без очереди, в больнице оказать ей куда большее внимание, чем другим пациентам, прихожане сына просто обязаны подвозить её до дома и оказывать ей материальную помощь. Нередко такие мамаши быстро берут приход полностью в свои руки, начинают распоряжаться средствами, стройматериалами, диктуют сыновьям, кого взять на работу, кого уволить и даже позволяют себе влезать в исповедь прихожан, давать советы «от себя». Знакомый иеромонах несколько лет воевал с собственной матерью, которая спешила дать свою рекомендацию пришедшим за советом, не давая сыну рта раскрыть. После того, как не помогли уговоры и наставления, сын был вынужден прибегнуть к более радикальным мерам – стал давать маме епитимьи – по десять земных поклонов за каждое такое влезание. Мама смертельно обижалась, лила слезы, но все же в конце-концов, отступила и перестала лезть не в свои дела. Но чаще сыновья-священники не имеют никакого влияния на своих родительниц, воспитанных в духе советской эпохи и способных на скаку не то что коня – локомотив остановить. И очень часто эти мамаши начинают конкурировать с невестками (матушками) за право быть первой леди при священнике. Помнится скандал, который устроила одна мать, когда при ней к жене сына обратились «матушка». «Почему она – матушка?! – возмущалась она. – Это я – матушка!» Такие родительницы – тяжелый крест как для самого священника, так и для его семьи, и даже, случается,  для всего прихода.

           И вот, наконец, когда решены все вопросы, кандидат во иереи начинает готовиться к рукоположению. Сначала его посвятят в чтецы (так называемая малая хиротония). Затем – в диаконы и только после этого – во иереи (священники). Нельзя стать священником, не став предварительно диаконом. Если для чтеца канонические требования не столь строги и чтец еще волен решать семейный вопрос по своему усмотрению, то для диакона все точно так же строго, как и для священника. Сейчас сложилась практика посвящать в чтецы и диаконы за одной литургией. Очень многие ставленники в 9 утра становятся чтецами, а в   11 – уже диаконами. А вот между диаконской и иерейской хиротонией может пройти несколько месяцев, а то и лет. Но, бывает, что и неделя. Жестких правил на это счет нет.



Батюшка – какой он?

           Итак, если не все то золото, что блестит, то что же представляют собой священники?
           Прежде всего нужно понимать, что священники – не выходцы с другой планеты. Это наши с вами соседи, одноклассники, бывшие сокурсники и сотрудники. Они живут в нашем мире, рядом с нами и являются детьми нашей эпохи, нашей общей морали. В глазах прихожан, а особенно прихожанок священник зачастую предстает таким сказочным идеалом, помесью между доброй феей и ангелом. Батюшка-де, и никогда не ошибается, и едва ли не прозорливец, и добрый, и мягкий, и любезный, и слова грубого от него не услышишь, и всегда-всегда он с улыбкой. Происходит это потому, что они видят его только в одной обстановке, когда он общается с ними как официальное лицо, представитель Церкви. Они не видят его в обычной домашней обстановке, когда он приходит домой, отдав все свои силы, всю свою любезность прихожанам. Приходит уставший, может быть и раздраженный, и даже злой. Тогда он может и на детей накричать, и на жену сорваться, или уйти спать часиков пять.
 
          Быть священником всегда было тяжело. Это только непосвященному кажется, что духовенство всегда жило припеваючи и забот не знало. В каждую эпоху были свои собственные трудности и свои камни преткновения. Например, до распространения христианства по миру и признанием его государственной религией в Византии и других странах священник первым шел на плаху по указу императоров-язычников. В России ввиду многочисленности духовенства священнические семьи всегда жили очень бедно, за исключением служащих в больших городских соборах. До 18 века священников не назначали митрополиты, а выбирали прихожане. Нередко они, пользуясь своим правом, попросту изгоняли неугодных батюшек и выбирали священника «под себя». Батюшки, служившие в храмах, стоящих на помещичьих землях, были перед лицом помещика абсолютно бесправны, и их положение было немногим лучше положения крепостного человека. Помещик по своему усмотрению составлял расписание служб, разрешал или запрещал служить, а мог и самостоятельно без архиерейского суда расправиться с неугодившим попом. Зависимость духовенства от барина ставила священников в невыгодное положение, когда священнику под угрозой наказания, а то и смерти приходилось и преступать и каноны, и  церковные законы  в угоду самодуру-хозяину. Вспомним лесковского «Тупейного художника» или венчание девушки с покойником из «Каменного пояса». В послереволюционное время быть священником стало так же опасно, как и в эпоху римских гонителей. Сотни тысяч священников и диаконов сложили свои головы в концентрационных лагерях  и тюрьмах только за то, что были верующими. Послеперестроечная эпоха унесла эти проблемы, но принесла другие. Несмотря на то, что открытых гонений на верующих сейчас нет, быть священником все так же трудно, если не сказать – наиболее трудно именно сейчас, в наши дни. Если раньше 50 или 80 лет назад мир был четко разграничен на черное и белое, все было предельно просто – вот верующие, вот неверующие, вот свои, а вот враги, с которыми надо бороться, то сейчас главный враг человека находится внутри его самого. То есть главный враг – сам человек. Основная проблема современного духовенства и современных верующих вообще – поиск золотой середины между этим миром и Евангельской истиной. Мир несет множество соблазнов. Верующему человеку очень сложно удержаться, остаться невредимым в потоке общей разнузданности и вседозволенности. Конечно, грех был есть и будет всегда. Наивно полагать, что это сейчас люди стали такие развратные и распущенные. Все это было во все времена, в любые эпохи, при любых правителях. Только кто-то с удовольствием или с печальной констатацией факта личного падения уступит и пойдет по широкой дороге, а кто-то приложит все силы для того, чтобы сохранить свою душу незапятнанной. Но современная жизнь искушает, помимо всего прочего, и большими возможностями. Труднее всего удержаться, когда хочется и при этом еще есть возможность. Когда нет возможности, то и бороться со страстью легко. А вот если есть… Если человек слабоват, то он пооглядывается-пооглядывается на Христа, а потом рукой махнет и переступит заветную черту. Мы же тоже люди! Не избегают этого и многие священники. Происходит такое от высоко поднятой личной духовной планки, когда человек, начитавшись духовных книжек, делает такой широкий шаг навстречу христианскому подвигу, что не может устоять на ногах и падает. Когда человек, желая оставить этот мир, одновременно глубоко внутри жалеет о нем и на самом деле горюет оттого, что приходится лишать себя многих развлечений и радостей, простительных неверующим. И, скорее всего, наступит момент, когда соединятся два условия – желание, загнанное далеко в глубь души и возможность. Поэтому главное искушение современных священников – финансы.
 
          Перефразируя любимца детворы – деньги – очень  занятный предмет. Они либо есть, либо их нет. Нередко у священника, нашедшего хороших благотворителей, желающих оказывать помощь по восстановлению храма, возникает соблазн попользоваться этими финансами самому. Конечно, его можно понять – семья, куча ребятишек, порой не хватает на одежду и еду, а уж о такой роскоши как автомобиль и мечтать не приходится. А тут – вот они, средства. И большие. Ну возьмет он себе долларов 500 … Так ведь  на семью же! Хоть детей одеть к зиме… Обычно богатые спонсоры не возражают против этого, все же понимают, насколько тяжела сейчас жизнь, тем более, у человека детей 5-6… Беда в том, что не все могут остановиться и удержать от коварного «еще немного». И увлекаются. Несколько лет назад под запрет отправили священника, который увлекся настолько, что практически все спонсорские деньги потратил на себя. Благотворители ждали-ждали, когда же начнется реставрация. Да и не дождались. Написали жалобу архиерею. А тот без разбирательств отправил попа под запрет.

           Другое искушение священника – власть. Так уж исторически сложилось, что на батюшку многие верующие, особенно пожилые прихожанки смотрят как на земное божество, идеал человека. Возражать или, не приведи Господи, осуждать слова и действия священника не принято. Священник, имеющий духовную власть, может привыкнуть к наличию этой власти и к тому, что в глаза ему никто против ничего не скажет. Если эти зерна упадут на благоприятную почву – т.е. человек изначально был властолюбив, то через некоторое время может попросту снести крышу. И человек уже сам начинает смотреть на себя, как на божество, как на непогрешимого. На церковном сленге это называется «войти в прелесть» - то есть попасть под дьявольское влияние. Наверняка любой из нас встречал в своей жизни людей, считающих каждое свое слово законом и не допускающих ни малейшей критики в свой адрес. Для священника такое состояние сугубо опасно потому, что он является учителем, пастырем для своих прихожан. И, войдя в состояние прелести, он уже будет доносить до своих пасомых не слово Божие, а свое собственное слово, свое собственное мнение. Мне приходилось встречать батюшек, которые, видя себя непогрешимыми, оправдывали свои самые неблаговидные поступки и оправдывали такое же поведение людей, обращавшихся к ним за советами.
 
          Третье искушение священника – женщины. Вокруг священников всегда много женщин. Есть соблазн, что батюшка, уставший от вечно беременной, не успевающей следить за собой матушки, да еще если и не очень-то с ней жизнь ладится, попадет под чары какой-нибудь молоденькой, еще не успевшей располнеть от многочисленных родов прихожаночки. Надо сказать, что и мамки таких прихожаночек не дремлют. Зачастую они в церковь идут не на молитву, а за выгодным женихом для доченьки. Знакомый монах выгнал с прихода одну мамашу, которая сначала пристроилась на службы ходить, потом – на исповедь, потом затеяла некое подобие дружбы, а потом привела к нему свою 16 летнюю дочку: «Я считаю, что вы друг другу очень подходите. Вы, батюшка, не беспокойтесь, у неё ни с кем ничего не было, она девочка. Вот справочка от доктора». Он немедленно указал им на дверь и запретил приближаться к своему храму. Но такой решительностью обладают не все.  Ежегодно нескольких священников лишают сана согласно 17-му апостольскому правилу.
 
          Как-то в разговоре с одним сотрудником внешней разведки на пенсии, я услышала от него такую фразу: «Священник прежде всего тоже человек». Мне эта фраза не понравилась. Она не отражает истинного положения дел. Я бы сказала – что священник – это человек, имеющий духовный сан. То есть в какой-то момент он прежде всего священник, а в какой-то - прежде всего человек. Священство – это долг, точнее, образ жизни, а человек – биологический фактор. Вернувшись из храма домой, священник не снимает свой сан вместе с рясой. И при этом остается человеком с обычными человеческими нуждами и потребностями.



Матушка – какая она?

           При слове «матушка» благодаря стараниям наших литературных классиков, у многих формируется незавидный образ попадьи. «Матушка» в представлении многих и многих наших сограждан - это такое непременно толстое существо, не смеющее при муже рта раскрыть, страдающее ограниченностью ума на религиозной почве, не могущее двух слов связать, умеющее только креститься и головой в пол бухаться. На самом деле среднестатистическая современная матушка представляет из себя довольно бойкую особу, нередко с высшим, а то и не с одним высшим образованием. Детей у неё не менее трех, она почти наверняка водит автомобиль, скорее всего, имеет музыкальное образование и поет на клиросе, вполне может работать в каком-нибудь светском учреждении и даже делать карьеру. Она активный пользователь Интернета, само собой – сотовой связи, разбирается в современных технологиях, политике и отчетах в налоговую. Среди современных матушек встречаются и искусствоведы, и медики, и богословы, и иконописцы, и преподаватели, и журналистки, и писательницы, и даже рекламные агенты.

          Конечно, матушки бывают разные. Не всем везет жениться на искусствоведке или переводчице. Один наш знакомый священник, выходец из города,  женился на девушке из глухой сибирской деревни, не обученной строгим манерам. Незатейливая сноха вводила в шок свёкров своими чересчур простыми манерами, а сам батюшка только вздыхал, когда матушка ставила его в неловкое положение своей невоспитанностью. Спустя лет 15 брачной жизни можно сказать, что не столько изменилась матушка, сколько окружающие привыкли к ней и перестали обращать внимания на недочеты в её поведении.
 
          Еще больше эта разница была заметна в советское время, когда кандидаты в священники с большим трудом могли найти себе невесту, отвечавшую всем каноническим требованиям. Довольно большая их часть вступала в брак с «комсомолками-спортсменками-активистками». Большинство их о церковной жизни не имели никакого представления, и шли замуж «за попа» из чисто меркантильных соображений. Тут уж – если повезло, то повезло, а если нет – то нет. Жена, воспитанная в духе морали строителей коммунизма, становилась тяжким крестом для священника. Такая матушка могла и всю жизнь гулять от мужа, и часто имела по десятку абортов, и продавала церковное имущество, а уж залезть в церковную кассу для неё было святым делом. К счастью, эти времена позади, сейчас много верующих девиц, которые с радостью готовы нести и многочадие, и как святыню – верность своему супругу, и готовы терпеть материальные трудности.

           Матушка на приходе, как правило, – правая рука своего мужа. По конторам побегать, на клиросе попеть, праздничную трапезу на Пасху приготовить, последить, чтобы за ящиком было достаточно литературы и свечей… Она – первая помощница мужу, его опора. А на ней еще и дети, и быт. И… прихожане. Один священник сказал мне перед свадьбой: «Почему матушку называют матушкой? Потому что как её муж, батюшка, отец своим прихожанам, так и матушка в какой-то мере должна быть матерью для прихожан». И, правда, – через матушку часто решаются какие-то специфические вопросы, которые, например, юная девушка или молодая жена стесняется задать священнику. Вот тут матушка и подскажет, посоветует, как можно поделикатнее оформить такой «неудобный» вопрос, поддержит, по-женски где-то утешит и посочувствует. И ничто так не греет душу бабушек-прихожанок, как сердечный вопрос матушки: как там Ваша козочка? А как муж? Все так же болеет? Как Ваша спина, руки, ноги? Старикам не хватает внимания, и та матушка, которая может поинтересоваться, выслушать и искренно посочувствовать какой-нибудь старушке, будет пользоваться бесконечной любовью пожилых прихожанок.

           Но, занимая положение правой руки, для матушки очень важно не переступить границ и не превратиться в «мать-настоятельницу», в ежовых рукавицах держащую весь приход во главе с батюшкой. Встречаются такие «генерал-матушки», которые подминают под себя и своего мужа, и прихожан. Ничего хорошего из этого не получается.



Слово к будущим матушкам

           Мне хочется сказать несколько слов тем девушкам, которые хотят стать матушками, может быть, уже готовятся к этому.

           Меня часто спрашивают – как оно – быть матушкой? Часто говорят об особом кресте жены священника. Я всегда говорю – муж он и в Африке муж. Честно говоря, я не вижу особой разницы между жизнью жены священника и жизнью жены любого другого человека – в каждой профессии есть собственные нюансы, которые осложняют совместное житье-бытье. Точно так же, на мой взгляд, несправедливо утверждать, что женам, допустим,  милиционеров в моральном и духовном смысле живется лучше, чем женам священников или женам ветеринаров. Возникает вопрос – если муж, будучи шофером, вдруг захотел стать священником – многое ли изменится в отношениях между ним и его женой? Заботы все те же самые – накормить, постирать, погладить, утешить, приласкать, прибраться в доме, встретить гостей…Иногда говорят об особой жертвенности, на которую должны быть готовы те девушки, которые собираются, хотят стать матушками. В принципе, женщина в России – одна сплошная жертва – ради мужа, ради детей, ради еще чего-то…  Но все-таки, наверное, у мирянок остается нетронутым некое личное пространство, в котором они вольны поступать так, как им хочется. Что касается матушек, то они, как образец для подражания, такого личного пространства практически не имеют. Например, матушке трудно купить себе что-либо из одежды. Потому что не хочется выглядеть кулемой, этакой Рязанью косопузой, и в то же время нельзя дразнить гусей, то есть прихожанок, слишком короткой юбкой, слишком яркой расцветкой, слишком модным покроем. Помню, как в 35 градусную жару я пошла в храм в тонком крепдешиновом платье с рукавом чуть пониже локтя. Стою у двери, слушаю чтение и вдруг одна из наших всеведущих старух, проходя мимо, пренебрежительно и даже с озлоблением кидает в мою сторону: «Вот, а нам все говорят, с коротким рукавом нельзя!» Могу себе представить, какой фурор произвело бы мое появление на людях с косметикой на лице. Эх, а я так любила косметику! Иногда мне до сих пор снится, что я захожу в косметический магазин и выбираю тушь, тени, румяна… Но что поделаешь – менталитет прихожан нужно учитывать.
 
          Но все же, пожалуй, можно выделить несколько моментов, которые как раз являются «камнями преткновения» для священнических жен.

Три главных искушения матушек:
Общественное внимание.
Ревность.
Быт.


Общественное внимание

Самый первый камень – священническая семья всегда находится под самым пристальным вниманием окружающих. На приходе ли, дома ли, в кафе ли, просто на улице – появление семьи священника всегда вызывает нездоровый интерес. Нужно быть готовой услышать любую гадость в свой адрес, любую глупость – что угодно. Если сейчас человек  в рясе среди бела дня на улице уже не такая экзотика, то еще лет 8-10 назад на священника оборачивались, показывали пальцем, могли запросто что-то крикнуть вслед; не стесняясь, вслух начинали обсуждать. Сейчас такого откровенного хамства меньше, но посудачить о священстве охотников не убавилось. Согласитесь, тяжело жить, когда знаешь, что за тобой пристальнейшим образом следят.  Когда откровенно желают покопаться в твоем белье (иногда в буквальном смысле). Однажды, выбирая мне костюм, мой муж неосторожно по привычке назвал меня матушкой. Продавщица сразу встрепенулась и ринулась в примерочную, где я как раз в этот момент собиралась примерить юбку, откинула рукой занавеску и жадным взглядом стала рассматривать меня с ног до головы. Приятно? Жизнь священника отчасти можно сравнить с жизнью звезды шоу-бизнеса. Священников знают в лицо, у них есть собственные «фанаты» и «фанатки», которые могут осаждать его звонками, визитами, подарками, обхаживанием, которые любят попадаться на глаза, отвлекать по всяким пустякам только ради того, чтобы получить для себя капельку драгоценного внимания. Кроме того, окружающие самым пристальным образом следят за семьей священника. В чем проехал, с кем разговаривал, к кому заходил, какое выражение лица сегодня с утра было у матушки… находятся даже такие пинкертоны, которые будут подсчитывать, когда матушка зачала дитя – уж не согрешили ли постом? Да и был ли батюшка в это время на приходе, или отъезжал куда? Сплетни и злое осуждение – постоянные спутники жизни священства. Выпьет батюшка рюмочку за столом на праздник – скажут – упился до беспамятства. Купит батюшка «убитые» «Жигули» - скажут, что купил новенький «Мерседес». Поставит домушечку 5Х6 – скажут – хоромы выстроил. Помню, как-то раздавали мы гуманитарную помощь. И вот те, кто выходил от нас с полными сумками этой помощи, тут же и поливали нас грязью. В тот момент жили у нас рабочие, которые восстанавливали крышу, их «копейка», ржавая до безобразия, стояла под нашими окнами; стоял еще старый «Москвич» - подарок одного родственника, а рядом – еще один полуразобранный «Москвич», который  нам отдал знакомый на запчасти. И вот одна из получивших помощь высказала: «Весь двор машинами уставили! На народные деньги-то!»
 
          Знакомый священник рассказывал, что, начав жизнь на новом приходе, они снимали комнатушечку у бабушки. Старушка оказалась не в меру любопытной – в смежной стене она поделала гвоздиком пару дырочек и подсматривала за квартирантами, а потом хвасталась перед подружками своей осведомленностью в самых пикантных вопросах жизни молодых супругов. Они законопачивали дырочки, но неутомимая старушка сверлила новые. Так и прожили они под «бдительным оком» несколько лет, пока не перевелись на другой приход, где уже была сторожка, в которой они и поселились.
 
          Жена священника, само собой, под особенным зорким пытливым взором прихожан и сельчан. Поскольку приходы в основном состоят из женщин, то они её по-женски и обсуждают. Как одевается, какая у неё прическа, какая обувь, как разговаривает, кому их прихожан улыбнулась больше, чем, на их взгляд, положено – и чего это она ему улыбается? К чему бы это? Увы, эти женщины, проведшие в основном не безупречную жизнь, всеми способами ищут в матушке то же, что и  в себе. Будут приписывать и мифических любовников, и скажут, что видели её пьяную, и все, что угодно. Обязательно найдутся такие добродейки, которые намеренно будут ссорить матушку с мужем. Ей будут говорить, что батюшка погуливает, а ему – что она, де плоха, да Вас, батюшка, не достойна, и не последит за Вами, не обстирает - не обштопает, да и накормить, поди, толком не сможет. Говорятся такие вещи от зависти, от элементарной человеческой злобы. На нашем приходе тоже была такая доброжелательница. Она была влюблена в прежнего настоятеля, и так вымещала на нас свою злобу на архиерея, приказом которого его сняли с настоятельства, а назначили моего мужа.
 
          Что касается «личного пространства», о котором я писала, то его может не быть и физически. Одна женщина, сын которой священствует в отдаленном от столицы городке, рассказывала о печалях снохи:
- Живут в церковном доме, в двух комнатках впятером. Рядом в одной комнате  - строители. В другой – казначея, а дети – им-то что… То один в коридор выскочил, то другой. А она же так просто в ночной рубашке за ним не побежит. Да и ходят постоянно – то один, то другой – всем поговорить надо. Устала - не устала – всех надо принять; в комнаты вошли – сразу смотрят, как - убрано - не убрано, что на столе, что в тарелках… ей бы спать давно лечь – а как при посторонних-то?

           Другая матушка рассказывала, что соседка из дома напротив имела привычку забираться на чердак и наблюдать за тем, что происходило в их спальне. Еще одна матушка рассказывала, что стоило ей вывесить сушиться  белье, как одна прихожанка тут же под различными предлогами устремлялась к ним во двор. Обсматривала все, что вывешено, а после докладывала соседкам – что постирано и как постирано, с синькой или без синьки, открахмалено или нет.                         

           Бывает, матушка не выдерживает такой «народной любви», срывается. Знаю пару священнических семей, не прошедших через это искушение. В одной семье последовал развод, в другой – муж подал прошение о снятии сана, чтобы так сохранить семью. Некоторые священники «прячут» своих жен от соблазнов подальше. Ездят они в другой храм, где никто не знает, кто она такая и огорожена от бестактных вопросов, сплетен и прочих искушений.



Ревность

Ревность  поселяется в сердце частенько – вокруг мужа преимущественно женщины, из которых часть реально тайком (и не особо тайком) вздыхает по батюшке. Понимание этого может стать серьезной проблемой, если между супругами нет уверенности друг в друге. Батюшка всегда – завидный мужчина. Как из шоу- и кино-звезд делают идеал, так и из батюшек делают точно такие же идеалы. Ах, и он ТАКОЙ!!! И вот ТАКОЙ!!! И смотрит вот так,  и говорит вот так, и ходит вот так… И взгляд у него орлиный, и сердце льва, и мудрость змеи. В голове у женщины или девушки рисуется образ идеального мужчины. Инстинкт заставляет преследовать вожделенный объект. Конечно, от супруги ничто не скроется. Конечно, она это всё видит. Нет-нет, да и западет в сердце мысль – а устоит ли он? А замечает ли эти поползновения? А если замечает – не услаждается его сердце лестью? И не в угрозе физической измены дело, а в согласии мужа с этими знаками внимания, в получении удовольствия от них. В конце-концов, некоторые распутные женщины откровенно начинают соблазнять священника. Некоторые просто потому, что видят в нем прежде всего мужчину, и у них срабатывает инстинкт самки. А некоторые из спортивного интереса  – им интересно соблазнить именно попа, возбудить к себе интерес, хотя и до дела-то не дойдет, а просто сознание своей победы над добродетелью, желание посмеяться, поглумиться: «Нам говорят, а сами-то!...»  Конечно, непросто это все знать, видеть и тем более непросто быть выше всего этого. Потому, что покушаются на самое сокровенное, на самое дорогое. Особую категорию представляют собой рясофилки. Подобно тому, как есть женщины, которые заводит военная форма, есть женщины, которые заводятся при взгляде на рясу. Им все равно – молод или стар священник, хорош собой или нет – их цель одна – отвоевать местечко как можно ближе к нему, полностью завладев его вниманием и временем, даже если для этого придется «подвинуть» его законную жену. Обратиться батюшка с просьбой к матушке – а обожательница уже тут как тут: «Я Вам, батюшка, сделаю!»  Отец Глеб Каледа говорил, что таких особ надо гнать с приходов в три шеи. Такие охотницы за рясами вполне могут разрушить семью. Поклонницы в своем стремлении привлечь внимание священника порой доходят до настоящего безумства. Могут подбрасывать любовные записки, звонить по ночам, напрашиваться на «поговорить» или «чайку попить», и белье погладить под предлогом помощи матушке, а то где же ей одной за всем усмотреть… Одному батюшке такая обожательница подбросила в квартиру свое нижнее белье. Как она сама потом призналась – хотела развести его с матушкой. У другого священника поклонница повадилась преподносить дорогие подарки, присылать букеты. В конце-концов, однажды она пришла в храм на исповедь. Священник принимал исповедников в специально отведенной в храме коморочке. Едва за почитательницей закрылась дверь, как она бросилась на священника со страстными объятиями и поцелуями. Едва он смог оторвать её от себя и выставить вон.


Быт
 

          Об этот камень преткнулось не мало священнических семей. Мужу как бы и все равно, он может и в избушке на курьих ножках перекантоваться. А вот матушке надо думать, куда она приведет своих деток, где разместит, не будет ли капать дождик с потолка, где ей готовить, как обустроить кухонку, будет ли горячая вода в доме, и будет ли она вообще. Или придется печку топить дровами и мыться в тазике.  А сейчас большинство священников приходят просто на голые стены. Надо то, надо сё, храм надо восстанавливать, денег нет… Какое уж тут жилье! Найти бы уголок у какой-нибудь бабушки, чтобы пустила за ради Христа со всем семейством. Неустроенность семей – очень серьезная проблема современного духовенства. Матушке, как любой женщине хочется свить свое собственное гнездышко, чтобы было уютно, а такая возможность есть далеко не у всех. Часто этот вопрос решается так – батюшка приезжает на приход на службы, а матушка с детьми остается у себя, там, где есть благоустроенное жилье, нередко – в другом городе, за несколько десятков километров. И такая ситуация тоже может нанести урон семейному счастью.

           Хорошо, если есть квартира, которую можно продать и взамен приобрести другое жилье радом с приходом. А если нет? Ведь далеко не каждый приход имеет возможность предоставить священнику жилье, да тем более благоустроенное. Сам по себе переезд – большой стресс, а переезд в неустроенное место – вдвойне. Представьте себе, как тяжело горожанке вдруг оказаться в деревенской глуши, где воду – ведерочком из колодца, готовить – в русской печке, «удобства» на улице,  а ванная – неслыханная роскошь. Ни магазинов тебе, ни супермаркетов, в лучшем случае – грязная лавочка, в которой всегда вчерашний хлеб и мухи, размером с лошадь, ползающие по прилавку.
Такие они, реалии жизни!

           Но все-таки, самым страшным искушением помимо перечисленных, является одиночество.  Большинство жен священников оказываются в изоляции, когда и пооткровенничать не с кем. Судите сами – матушка, как правило, следует за своим мужем на приход. Чаще всего – в совершенно незнакомое место, вдали от родительского дома, бывает – за много десятков, а то и сотен километров. Резко обрываются все связи. Ни мамы, ни подружек – словом перемолвиться не с кем. Она оказывается одна в четырех стенах своего жилища, при неустроенном быте, в окружении не очень-то миролюбиво настроенных людей. Заново приходится осваивать жизненное пространство, где нет любимых магазинов, привычных родных улиц, где все по-другому, все чужое. А муж все время занят. То отпевает, то крестит, то уехал на собрание благочиния, то закупает кирпич для храма, то решает вопросы с отоплением… А матушка одна. И даже пожаловаться на свои печали ей не кому – не будешь же сор выносить из священнической семьи.  Потом пойдут дети. И скоро она обнаружит, что и с детьми ей помочь некому. Даже простой поход в храм на службу для неё вдвойне затруднителен, потому что другим женщинам мужья помогают одеть-собрать-привести всю ораву на литургию, а её муж давно уже стоит в алтаре, и все заботы по сборам и организации ложатся на её плечи. Её муж не принадлежит ей, она не в праве распоряжаться им, потому что священник в первую очередь живет для своей паствы. Ведь перед венчанием ставленник снимает обручальное кольцо – считается, что священник обручен с Престолом, а жена – не на втором и не на третьем месте, а на том, какое останется. Семье очень редко удается собраться вместе, дети видят отца в лучшем случае час вечером, полчаса утром, и то не всегда. Бывает, что детишки чаще видят папу, стоящим в алтаре, чем сидящим рядом с ними на диване. Знакомый батюшка, чтобы хоть как-то общаться с детьми раза два в неделю вырывался с прихода домой. По пути он звонил матушке, чтобы та собирала детей на речку. Он подлетал на машине к дому, дети на раз-два загружались в машину, он вез их на ближайший пляж буквально на 30 минут, потом так же быстро доставлял обратно домой и срывался обратно на приход.  Жизнь священника складывается из сплошных служб и разговоров. Пришел к семи в храм – там уже желающие «поговорить». У кого муж загулял, у кого сын с невесткой поссорились, у кого корова сдохла. Закончилась литургия – служится молебен, потом панихида, а то и отпевание, а потом вполне еще может быть и венчание, а там уже глядь – еще пара-тройка прихожан ждет его «поговорить», и уже вроде совсем домой собрался – чуть ли не на пороге кто-то ловит – «Батюшка, поговорить»… И каждое такое «поговорить» - на полчаса как минимум. И каждого надо выслушать, вникнуть в ситуацию, дать совет, утешить, вразумить, может, даже и поругать…А еще добавьте постоянное строительство, которое только можно начать, но нельзя закончить… И вот, наконец, он появляется дома – руки отвисли до пола, язык еле ворочается, колени дрожат от усталости, скорей бы поесть и лечь отдохнуть! Хорошо, если опять никто не позвонит, не придет, не заедет… И ему опять не до жены и детей. Посмотрит матушка на мужа, заснувшего прежде, чем голова коснулась подушки, вздохнет и пойдет заниматься своими делами, в очередной раз проглотив все свои обиды, требования, неудовольствия и слезы…

           Еще один момент – матушку никто никогда не пожалеет. Какие бы ни возникали сложности в её отношениях с батюшкой, приход, который в основном состоит из женщин, всегда будет на стороне мужчины. Такая уж у нас на Руси традиция – во всех семейных неурядицах обвинять жен. Масса примеров, когда прихожанки рьяно защищают своего священника, даже если он пьет, гуляет и жену смертным боем колотит – сама виновата! Не смогла! И это притом, что многие из них и сами хлебнули горя с мужьями-пьяницами и рукоприкладчиками. Матушке при самых скорбных обстоятельствах нельзя бегать по подружкам и тем более по прихожанам и рассказывать свои проблемы. Все немедленно разносится, весь приход сразу будет в курсе нестроений в семье священника, авторитет такого батюшки сильно пошатнется в глазах прихожан и он неминуемо потеряет значительную часть своей паствы. На священнике, который с амвона говорит одно, а живет совсем по-другому, можно поставить жирный крест. Трудности потом пройдут, а шлейф сплетен так и будет тянуться еще много месяцев или даже лет.   




Как получают приходы

           Приход – это храм и люди, которые его посещают. Каждый священник имеет свой приход. Руководит приходом настоятель. Сейчас в большинстве храмов священник один, он же и является настоятелем. В больших городских храмах священников может быть несколько – настоятель и два-три-четыре или больше помогающих.

           Куда батюшке идти служить – решает архиерей, управляющий той епархией, клириком которой священник является. При определении места служения иногда предлагают несколько храмов на выбор. Иногда настоятель какого-либо храма может подать Владыке прошение направить в конкретный храм именно этого студента. Но чаще о том, где будет служить, новоиспеченный священник узнает, только прочитав приказ о назначении. Место дается в пределах епархии. Просто так перейти служить в другую епархию нельзя. Как нельзя и просто так покинуть приход и перейти на другой. Если вдруг такое случается – такого священника ждут самые строгие санкции вплоть до лишения сана. Если жизненные обстоятельства складываются так, что священнику необходимо перейти в другую епархию, то он пишет прошение архиерею, и с благословляющей резолюцией  направляются к архиерею той епархии, в которой он будет служить. Иногда священник просит владыку о  другом приходе. Есть священники, которые бегают из храма в храм и ни в одном на долго не задерживаются. Архиереи не любят такую «шаталову пустынь» и в качестве порицания могут упечь неуживчивого батюшку в какую-нибудь Тмутаракань или вовсе дать «отпускную» грамоту – иди, куда хочешь, делай, что хочешь. Без прихода приходится священнику туго. Жить-то на что-то надо! Вот и мотается такой священник по друзьям-священникам, где покрестит, где отпоет… А еще чаще сбегают они в другие епархии, где пробуют начать жизнь с чистого листа.
 
          Сам архиерей тоже может по своему усмотрению перевести священника на другой приход. Есть батюшки, которые за 10 лет служения сменили по 6-7 приходов. Бывает. Нередко переводят с места на место того священника, которому очень хорошо удается организовать людей, быстро восстановить храм. Потрудился на одном месте – пожалуйте, идите теперь сюда, потрудитесь тут. А то что-то никак этот храм у нас не отреставрируется. Практикуется перевод и при возникающих на приходе затяжных конфликтах священника с прихожанами. Редко, но случается такое противостояние, а основе которого всегда – борьба за власть. Если батюшке не достанет мудрости и дипломатичности решить вопрос мирным путем, если он не сумеет погасить конфликт на начальной стадии, то, если дойдет до архиерея (а, как правило, доходит), то виноватым будет он. 




Кто в церкви хозяин?


           Прежде, чем начать говорить об этом, необходимо разделить понятия церковь – храм, здание, молельный дом; и Церковь – собор всех верующих с духовенством вкупе, говоря языком юридическим – организация. Если в Церкви хозяин – Господь Бог, то в обычных церквях, разбросанных по белу свету, хозяин, как бы странно это ни могло показаться – государство. Да-да, государство. Это только в бумагах прописано, что Церковь от государства отделена. Да и чиновники любят вспоминать об этом, как только речь заходит о введении в школах религиозных и околорелигиозных предметов. Но как только встает вопрос о финансах и материальных ценностях, так сразу начинаются разговоры о том, что Церковь – это такое же юридическое лицо, как и все остальные организации! И поэтому должна находиться на равном положении с ними! Поэтому все храмы исправно платят все положенные налоги – в ФСС, в ФБ, в ТФОМС, в ФФОМС, в ПФ РФ. А все работники церквей на общем основании платят подоходный налог – 13% от своей зарплаты. Дело в том, что сейчас духовенство на общих для всех граждан России основаниях получают пенсии. Произошло это лет 20 назад, а до того времени при каждой Епархии существовал пенсионный фонд, в которых каждый приход перечислял сколько-то процентов от своих доходов, и из этих средств назначали пенсии батюшкам, ушедшим на покой. А сейчас их причислили к наемным работникам. И в 60 диакон или священник официально уходит на пенсию. Хотя на самом деле священник на пенсию не выходит. Как говорят в церковных кругах – «паши, пока Господь не выпряжет». Другими словами – пока можешь служить – служи.

           Единственный налог, от которого храмы избавлены – это налог с прибыли. Потому что считается, что все, что несут прихожане в храм – это добровольное пожертвование, не облагаемое налогом. Хотя добиться этой льготы иерархам и юристам Церкви стоило больших усилий – несколько лет назад была предпринята попытка тотального контроля за финансами, проходящими через свечные ящики. Речь шла о том, чтобы установить в каждом храме расчетно-кассовый аппарат. Ведь с точки зрения налоговиков храмы занимаются торговлей, реализацией товара. Но с точки зрения религии храмы принимают пожертвования. Допустим, свеча на заводе стоит  три рубля. В храме её вам предложат за пять рублей. Разница в два рубля – это есть ваше пожертвование на храм. Жертва – одна из древнейших составляющих религии, причем практически любой из них. Разнятся они только в своем качестве. Например, алеуты приносят в жертву своим богам собак, а в христианстве жертва может выглядеть как свеча, хлеб, ковер – любой материальный предмет. Согласно правилу нашей веры, человек должен жертвовать на храм десятую часть своих доходов. Во многих зарубежных церквях этот налог взимается автоматически, наряду с подоходным, причем независимо от отношения гражданина к церкви. Насколько мне известно, такое практикуется в Германии и Швеции. А во многих общинах протестантского толка за неуплату десятины могут из общины изгнать. Русская Православная Церковь, памятуя о тяжелом финансовом состоянии своей паствы, значительную часть которой составляют люди малоимущие, не настаивает на неукоснительной уплате десятины. Согласитесь, жестоко и несправедливо требовать от пенсионерки с пенсией в 3000 рублей отдавать в храм 300 рублей ежемесячно. Поэтому православные отдают на храм, кто сколько пожелает – исходя из соображений своей совести и своих финансовых возможностей. Есть люди, которые дают десятину. Их никто не заставляет. Просто они нашли для себя возможным  добровольно отдавать 10 % от своих доходов. Тех же, кто не способен или не хочет давать столько – никто не проклинает и не выгоняет. Да, собственно, за количественным содержанием пожертвования никто и не следит. Принесли – и принесли. Дали – и дали. В православных церквях реализуется заповедь о тайне жертвы. Стоят кружки для сбора пожертвований – кто сколько хочет, столько и положит. Никто не наблюдает. 

           Но вернемся к нашим баранам. То есть налогам. Помимо налогов с фонда заработной платы с недавнего времени храмы стали платить налог на землю. Земель, «принадлежащих» храмам есть два вида – земля под храмом и вокруг него, и земля, которая куплена приходом или возвращена ему государством для, например, постройки церковного дома, ведения подсобного хозяйства, строительства мастерских и для прочих аналогичных нужд. Поначалу храмы земельных налогов не платили. Горбачев на волне своей щедрости избавил церкви ото всех налогов вообще. Но затем, к закату эпохи Ельцина, чиновники сильно об этом пожалели и решили все-таки часть налогов вернуть. Поэтому все имеющиеся земли у храмов, кроме тех, которые отнесены к собственно храму, быстренько описали и обложили налогом.
 
          Почему церкви не платят налог с земли, на которой стоит храм? А потому что подавляющее большинство храмов в России принадлежат…государству. На самом деле Церкви храмы никто не отдает. На самом деле чиновники ни одного храма Церкви не вернули. Государство СДАЕТ здания церквей приходским общинам … в аренду. Пока бесплатно.  Причем сначала это была бессрочная аренда – то есть, пользуйтесь, пока охота. А с недавнего времени аренда стала срочной – т.е. государство по своему усмотрению в любой момент может попросить храм себе обратно. Такие отношения между общинами и государством очень прямо скажем, несправедливы – несмотря на то, что на каждой из церквей висит табличка «Охраняется государством», на самом деле охраняют и содержат их прихожане, а настоятель, более того, несет уголовную ответственность за порчу памятника архитектуры. Вот и получается – передали три стены и два окна – «памятник архитектуры» -  извольте его довести до благопристойного вида и, упаси Боже, если эти три стены возьмут да и рухнут – настоятеля ждут крупные неприятности. За состоянием памятников строго следит отдел архитектуры. Без его ведома ни в коем разе нельзя кирпича из стены вынуть. Сначала батюшка должен представить проект реставрации, смету, согласовать это с архитектурным отделом, найти квалифицированных реставраторов, могущих выполнить эти работы и, если архитекторский отдел благословит, тогда уж приступать к реставрации. Кто хоть раз в жизни строился – знает, каких денег стоят все эти сметы-подписи. А средств-то ни копейки не выделяется! Если еще лет 10 назад некоторые храмы имели статус памятника федерального значения, и им со скрипом хоть что-то на реставрацию выделялось, то сейчас все до единой церкви получили этот статус. А все – значит, никто. Кислород перекрыли окончательно. Даже если кирпичи на голову падают – никто пальцем не шевельнет. Вот и получается интересная вещь – настоятель о храме печется, ищет спонсоров, ищет рабочую силу, спасает этот самый памятник и сам же за это получает по шее от отдела архитектуры, который, по идее, должен помогать, но на самом деле препятствует проведению реставрационных работ.
          

Кто хозяин на приходе?

           По Уставу Православной Церкви руководит приходом настоятель. Годов с тридцатых и до конца восьмидесятых руководили приходами старосты. Священников советские власти полностью отстранили от ведения каких-либо приходских дел. Настоятель только служил, крестил, отпевал, венчал и получал зарплату. Поэтому хозяевами приходов были старосты и казначеи (те самые бабки). Старосты обычно назначались комитетом по делам религий при горкомах, а казначеи выбирались на приходском собрании. Как правило, между этими двумя фигурами существовал непримиримый антагонизм из-за финансов. В эпоху Хрущева-Брежнева на крупные богатые московские и подмосковные приходы старостами ставили жен членов ЦК КППС, членов Верховного Совета СССР, министров. Их участие в жизни прихода сводилось к тому, чтобы сразу после крупного праздника приехать на казенной машине в храм, сгрести все поступившие средства и уехать – до следующего праздника. Такое положение дел привело к тому, что должность старосты на приходе была сравнима с должностью секретаря ГК  КПСС. Они держали в руках все имущество и финансы храма, обращались с ним по своему усмотрению и частенько пользовались, что называется, в личных интересах. Фактически староста был господином и единственным хозяином на приходе. Снять их с этой должности не было никакой возможности. Человек, однажды оказавшийся старостой храма, оставался им пожизненно.
 
          В самом конце 80-х настоятелям вернули право управления приходам (кто вернул? – понятно, государство!). И даже разрешили совмещать должность настоятеля и должность старосты. Такое совмещение очень приветствуется руководством  РПЦ и очень не приветствуется теми, кто прежде занимал должность старосты. Ведь кто руководит, тот и финансами распоряжается. Поскольку должность старосты для многих (не для всех – были все-таки люди совестливые) была ключом к безбедной жизни, сдавали свои позиции они крайне неохотно, а кое-где не обходилось и без скандалов. Например, в одном подмосковном городке, когда настоятель пришел подвести финансовый итог после Пасхи, староста заявила, что денег нет. Настоятель приказал в течении суток деньги вернуть. Этим же вечером вокруг дома батюшки подожгли забор и побили камнями стекла в самом доме. Началось разбирательство. Деньги появились только после того, как настоятель написал заявление в милицию. В дом к нему пришел сын старосты и бросил на стол несколько пачек денег. Старосту уволили.  Как выяснилось позже, она обеспечила квартирами и машинами и себя, и всех своих детей и внуков – бабушка со скромной государственной пенсией.
 
          Сейчас на каждом приходе есть еще и приходской совет, в который входят настоятель, староста (если он не одно лицо с настоятелем) и казначей. Они вместе распоряжаются средствами, решают, чего и сколько нужно купить, кому оказать материальную помощь, план работ  по реставрации и прочие аналогичные вопросы. Есть еще и приходское собрание – это собрание так называемой «двадцатки», на котором, в принципе, могут присутствовать все желающие прихожане. На таком собрании подводятся итоги проделанной работы и обсуждаются планы на будущее, могут переизбираться члены приходского совета и члены «двадцатки». И сейчас бывает не все тихо-гладко на приходах между настоятелем и старостой или казначеем. Настоятели стараются на эти должности ставить «своих» проверенных людей, чтобы не было воровства и противостояния. Это получается не всегда. Бывают на некоторых приходах группировки, кланы, желающие властвовать. Как правило, один такой клан, состоящий из тех, кто «все тут начинал», находится в оппозиции по отношению к священнику, а второй, которому власти меньше досталось, встает на сторону настоятеля. Редко удается достигнуть компромисса мирным путем. Бывают старосты, которые меняют настоятелей как перчатки – мастерски выживут любого священника. Как-то на год нам дали второй храм по совместительству. Вот там как раз был такой староста. До нас он выпер с прихода четверых батюшек -  не хотел платить.  «Священник, - говорил он - должен быть выше материального». При этом себе в материальных удовольствиях отказывать не собирался. Сейчас у них священник, который сумел поставить все на свои места.



На что живем?

         Вопрос «на какие деньги живут священнические семьи?» – всегда волновал головы обывателей. Сразу все вспоминают отца Фёдора из ильфо-петровского романа с его мечтой о свечном заводике. Ходят слухи о сказочных богатствах поповских семей – и едят на серебре, и пьют на золоте, а в каждом углу – шкатулки с «брульянтами» и мешки с деньгами. Некоторым рисуются баснословные зарплаты духовенства в несколько тысяч долларов. А поповские «Мерседесы» стали уже притчей во языцех. Но, как сказал бы Марк Твен, – слухи о богатстве сильно преувеличены. Сейчас большинство священнических семей живут скромно, а многие просто скудно. Дело в том, что у священников нет никаких касс, зарплат, окладов, пособий и прочего, спускаемого «сверху». Доход священника определяется как часть из общего дохода храма. Если приход богатый – народа много – то и доходы священника будут нормальными. А если приход в каком-нибудь Чемодурове, где полторы калеки на три дома, то и доход у священника будет такой же убогий. Если учесть, что семьи духовенства, как правило, многодетные, то представьте себе, какое это бедствие жить на полторы тысячи в месяц. А еще надо восстанавливать храм, платить за электричество, телефон, воду, отопление… Одним словом – крутись, как хочешь. Хорошо бабушки по доброте душевной то яичек десяток подбросят, то молочка баночку…  Естественно, при таких доходах не то что «Мерседес» - велосипед не купишь. Один знакомый батюшка из первого выпуска семинарии как-то делился со мной своими нехитрыми радостями: «Матушка даже в уныние впадать стала – так, говорит, яичка хочется или маслица! И представляете – на следующий день на канун кто-то три яичка принес!» Представляете себе уровень обеспеченности этой семьи? Года три они питались одной вермишелью с постным маслом. И были счастливы, когда кто-то из прихожан приносил им три яичка или баночку молока.  Обычно такой необеспеченный священник или ищет себе более доходного места, или берет настоятельство еще в двух-трех приходах. В совсем уж крайних случаях священник с благословения духовного начальства может устроиться на мирскую работу. Знаю батюшку, получившего приход в глухой деревне. Жить вообще не на что, и вокруг – такие же глухие деревни. То есть взять еще приход не реально. И он устроился в колхоз трактористом. В будни пашет-возит, а по субботам и воскресеньям служит. А что делать? Еще один ездит в Москву на стройку – до рукоположения он был хорошим столяром. Устроился по прежней профессии. О другом священнике, получившем приход в какой-то дальневосточной деревеньке где-то на побережье Амура, рассказывали, что у него вообще нет никакого прихода, потому что местные жители все до одного – язычники. Раз в неделю батюшка, как может, совершает литургию, а питается рыбой, которую сам же и ловит в реке. Иногда ему удается несколько рыбин продать на городском рынке и тогда он покупает хлеба и крупы.

           И все-таки, если мы видим священника на хорошей машине, живущего в хорошем доме – все-таки, откуда? Обычно у благосостояния священника два корня. Один – у батюшки или у матушки, как у любого нормального человека есть родственники – бабушки, дедушки, мамы-папы, которые оставляют им свои машины, дачи, квартиры. Превращение этого имущества в денежные средства как раз и дает возможность приобрести автомобиль или дом. А иногда - и то, и другое. Мы, например, продали квартиру, в которой жила моя мама, купили на эти деньги дом и маму взяли к себе жить. Второй корень – личные состоятельные друзья священника, окормляемые им люди, которые в благодарность, а иногда просто из желания помочь дарят лично священнику деньги, машины, порой и квартиры, и дома. Представьте себе, бывает и так. А на «народные деньги», как бы ни был богат приход, мало шансов что-то построить или купить – реставрация съедает все.

           Еще один вид дохода священника – так называемые требы – это когда его приглашают отпеть усопшего, освятить дом, машину или квартиру, послужить панихиду на кладбище. Обычно просители «благодарят» священника конвертиком или сумкой с продуктами. И, надо сказать, что если бы не требы, то очень и очень многим священническим семьям жилось бы туго. Но и требы зависят от прихода. Есть такие деревни, где треба может быть одна в полгода.
 
           Часто, видя таких обеспеченных священников, злопыхатели не преминут попрекнуть их стяжательством и сребролюбием. Мол, Христос ходил босой и нищий, а эти «слуги божьи»… Во-первых, состоятельность и стяжательство – разные вещи. Можно быть очень богатым человеком, но при этом не быть ни стяжателем, ни сребролюбцем. А можно быть нищим, и быть и сребролюбивым, и стяжателем. Во-вторых, Господь наш Иисус Христос не был нищим в понимании того времени, в которое Он жил на земле. Тогда очень многие люди вели такой образ жизни, особенно это касалось философов – ходили из города в город, ничем не обремененные, проповедовали, слушали, спорили, жили, где придется. Кроссовки тогда шить еще не научились, да и при местном климате обувь была вообще лишней. Даже состоятельные люди могли ходить босиком, в лучшем случае в сандалиях, состоявших из кожаной подошвы и пары шнуров. Мало того, Иисус Христос был ИМУЩИМ. Тот, кто читал Евангелие,  вероятно, запомнили такой момент – после казни Христа солдаты, стерегшие кресты, стали делить одежду казненных - по обычаю того времени и места все имущество казненного отдавалось тем, кто осуществлял казнь.  Обычно они просто разрывали одежду на части, чтобы «всем хватило». Но вот хитон Христа они не стали делить – они тянули о нем жребий – кому достанется. Потому что этот хитон был не сшитый, дешевый, а дорогим, сотканным цельным, без швов. Рвать такую одежду было жалко, вот солдаты и стали разыгрывать хитон по жребию.

           Сейчас автомобиль уже давно перестал быть роскошью. Сейчас это средство везде успеть, не отстать от бешеных ритмов современной жизни. И если до революции практически каждый священник имел для передвижения лошадь, и это не вызывало болезненного скрежета зубами, то почему ему сейчас нельзя иметь автомобиль? Увы, как правило, за обвинениями в стяжательстве стоит банальная зависть неимущих к имущему. Ну не умеем мы радоваться чужому достатку! Сами живем плохо – и хотим, чтобы все вокруг жили бы так же плохо. А нет, чтобы и самим тянуться к лучшей жизни.

           И, конечно, совсем  глупо выглядят попреки сотовыми телефонами. Часто мне приходилось слышать такие высказывания: «Поп идет, а из кармана сотовый торчит!». Ну, торчит, и что? Кто сказал, что священнику нельзя пользоваться достижениями научно-технического прогресса? Более того – священников правящие архиереи просто обязывают иметь не только сотовый телефон, но и компьютер, которым батюшка должен владеть, и даже сайт храма в Интернете! Времена, когда в понимании верующих паровоз был «машиной, которая грешников прямо в ад везет» давно прошли. Идем в ногу со временем!



Как живем?
 

В жизни духовенства есть три составляющих:
- мирская часть жизни, ибо мы все такие же люди, спим, кушаем, рожаем детей, учимся и прочее;
- духовная – собственно то, что отличает верующего от неверующего
- паства – люди вокруг священника. Паства соединяет в себе мирскую и духовную составляющие.



Мирское

          Людей очень интересует, как же устроен быт священнической семьи. Не надо думать, что у нас в жизни кроме молитвословий и поклонов нет. Заботы у нас точно такие же, как и у всех людей. Отвезти детей в школу, купить продукты, приготовить обед, принять гостей, привезти детей из школы, убраться в доме, выехать семьей на природу, поиграть с детьми. Ничего такого «этакого» в нашей жизни нет.
 
          Легко ли быть священнической семьей в наши дни? Когда, казалось бы, давно открыты церкви, и о духовенстве уже вроде бы давно уже не говорят в духе фельетонов.  Нет, не легко. Священник, как сказал один знакомый батюшка – это такая фигура, которая всегда находится под особым пристрелом людского взора. И его семья тоже. И пристрел этот часто бьет очень сильно. Случаются разные истории, порою просто дикие. Например, дочку одного священника несколько лет терроризировали одноклассницы. Дразнили, распускали слухи, что её родители ходят по автобусам и пением молитв зарабатывают на жизнь, постоянно поднимали на смех. Закончилось это тем, что девочку заволокли в туалет, вытряхнули в унитаз все содержимое её портфеля и потом стали макать головой в этот же унитаз. Это было не в тридцатые годы, это история нашего времени.  Моему семилетнему сыну, как только по школе пронесся слух, что его отец – священник, дети, его ровесники и чуть постарше, стали высказывать – какая у нас машина, как мы одеваемся и прочее. Я, как многодетная мать, имею право на льготы и некоторые субсидии. Но я даже не хожу в отдел соцзащиты, потому что другой матушке из нашего района сказали, что у вас денег и так куры не клюют, а вы еще помощь выпрашиваете. Попробовали бы эти дамы из соцзащиты вырастить пятерых или семерых детей. Посмотрела бы я на них. Постоянная борьба матушек за право рожать своих детей – одна из самых популярных тем на форуме для жен священнослужителей. Чего только не услышит матушка, пришедшая в женскую консультацию с четвертой, а, тем более, пятой, шестой, седьмой беременностью!  «Нищету плодите» - это еще самое невинное высказывание. И кошками обзывают, и кроликами, и на детских пособиях хотите разбогатеть, и дурачки – презервативами пользоваться не умеют… А если рассудить – кому какое дело? Хочет супружеская пара иметь шестерых детей. Это их право. Но нет. Многодетность у многих как кол в горе. В основном резко против многодетных матерей те, кто сами не хотел рожать и не вылезал из абортариев. Раз они так делали – значит, все должны быть такими же.
 
          Еще одна нелегкость священнического быта – некоторая неизбежная изоляция. С кем попало водить дружбу не будешь, а других мало. Не всякого пустишь в свой дом, тем более, не со всяким будешь открыт. Если взрослые еще как-то обходятся, за повседневными заботами  особо не страдая от одиночества, то детям намного тяжелее. Как правило, их круг ограничивается собственными сестрами и братьями. Поэтому родительская семья должна восполнить дефицит этого общения. Дети священников обычно дружат с детьми прихожан или с детьми других священников. Дружба с ребятами иного круга может отрицательно сказаться на внутри семейных отношениях, на поведении детей. Мы почувствовали это на себе сразу, как только стали разрешать своим мальчишкам играть с приезжими детьми. В их лексиконе мгновенно появились вульгарные и нецензурные словечки, они стали драться между собой, допускать такие действия и слова, которых раньше не позволяли.

           С другой стороны – дети не могут находиться в изоляции от мира, им необходимо общение. Иначе они не будут должным образом подготовлены к самостоятельной жизни. Вот и приходится маневрировать между двумя мирами.

           Некоторые люди смотрят на священников как на каких-то небожителей, которые, кроме молитвы и поста никаких радостей в жизни не имеют. Это не так.  Поскольку и члены священнических семей тоже люди, то и у нас, помимо молельного угла есть другие интересы.  Мы тоже приглашаем друзей на шашлыки (и нас приглашают), мы можем вместе всей семьей посмотреть хороший фильм, обсудить какую-то политическую или экономическую новость. Батюшки и матушки тоже возятся в своих огородах, ремонтируют дачи, благоустраивают жилье. Некоторые батюшки любят порыбачить,  кое-кто занимается иконописью или просто живописью, матушки ходят в тренажерные залы (сбросить килограммы, которыми наградил очередной дитеночек), пишут книги и картины, возят своих детей на спортивные и танцевальные секции, на курсы вязания на спицах или английского языка.



И духовное

           Очень большое значение в священнической семье придается молитве. И особенно – общей молитве, на которую собираются все члены семьи. В некоторых семьях молитвы читает только отец, в некоторых – батюшка с матушкой попеременно, а в некоторых – все поочередно, самым маленьким достаются самые коротенькие молитвочки. Ничто так не соединяет семью, ничто так не дает почувствовать членам семьи себя единым целым, как общая молитва. Каким дивным светом озаряются лица молящихся! Какое умиротворение, какая благость покрывает всех членов семьи! Тут забываются и прощаются мелкие дневные обиды, нанесенные друг другу «вольно и невольно», тут и совесть начинает укорять, и душа сама как будто понуждает человека просить прощения. И гнев, обида, раздражение, досада улетучиваются в никуда. У православных семей есть правило – не ложиться спать, не испросив прощения друг у друга. Эта традиция поддерживается во многих священнических семьях. Даже если супруги ничем не согрешили друг перед другом за день, они все равно просят прощения, примиряясь не только друг с другом, но и с Богом.

           Еще одно очень важное условие  нормальной жизни в священнической семье – регулярная исповедь. Очень многих интересует: а исповедуются ли священники? И если да, то у кого? А члены их семей – у кого исповедуются они?

           Надо сказать, что у священнослужителей есть два вида исповеди. Первый – это исповедь, такая же, как у всех верующих людей. У многих священников есть духовники – духовные руководители. Как правило, это опытные, пожилые священники, сами прошедшие через большой жизненный путь и могущие что-то подсказать, где-то поправить, чисто по-отечески пожурить или ободрить. Но часто священники исповедуются и просто друг у друга. Сначала один принимает исповедь сослуживца, потом они меняются местами.  А есть еще обязательная исповедь для священнослужителей, которая обычно бывает раз в году и чаще всего приходится на Великий пост. В каждой епархии есть свои епархиальные, назначенные архиереем духовники, которые принимают исповедь у каждого диакона и каждого священника, служащего в данной Епархии. Нужна эта исповедь для того,  чтобы выяснить, не имеет ли кто из духовенства грехов, препятствующих служению. Прошедшего исповедь духовник отмечает в списке священнослужителей с пометкой «препятствий к служению не имеет». Не явиться на такую исповедь – значит серьезно нарушить церковную дисциплину. Уважительной причиной может быть только болезнь. Нарушителя все равно рано или поздно вызовут для исповеди, а если он опять уклонится от этого, не имея уважительной причины, то применят к нему уже  санкции, вплоть до запрещения в служении.
 
          Что касается остальных членов семьи, то ни вольны в своей исповеди. Но все-таки стараются исповедоваться у одного священника, потому что так проще разобрать какую-то сложную ситуацию, зная точки зрения на неё всех сторон, а не только одной. Да и знаю духовный и моральный уровень обоих супругов, легче вскрыть первопричины проблем. Многие матушки исповедуются у своих мужей. Если духовная жизнь в этой священнической семье построена так, значит, между супругами очень доверительные и теплые отношения. Значит, матушка доверяет своему мужу как священнику и знает, что он не перенесет свое неудовольствие по поводу каких-то её грехов на их взаимоотношения.  Дети священства, как правило, тоже исповедуются у отца. Но часто в дальнейшем, по мере взросления находят собственных духовников.



Паства



           В жизни любого священника есть еще один очень важный, не сказать – важнейший элемент. Это его пасомые, паства – люди, составляющие его приход, которых он немножко воспитывает, немножко поучает, которым он дает советы, пытается «разрулить» сложные семейные и жизненные ситуации. Поэтому обязательно стоит рассказать об отношении паствы к священнику. Успех священника напрямую зависит от того, насколько хорошими будут его отношения с паствой в целом. Если найдет общий язык с прихожанами, полюбится им – они за своего попа будут горой стоять. А если начнется противостояние – то ничего хорошего из этого не выйдет. Рано или поздно паства пересилит священника и он либо сам с прихода уйдет, либо переведут его после многочисленных жалоб прихожан. Тут батюшкам приходится находить золотую середину. Естественно, люди хотят видеть священника милостивого, сочувствующего, не особо ругачего, который, если и пожурит, то сделает это с любовью. Чрезмерно строгие батюшки людей отпугивают, а грубые вообще лишаются всякого понимания со стороны прихожан, и даже могут развалить уже сложившийся приход.

            В глазах паствы священник всемогущ, всеведущ и всесведущ. Часто он представляется людям  таким волшебником в голубом вертолете, могущим не только 500 эскимо подарить, но и разрешить одним словом все проблемы своих прихожан. У многих имеется твердое убеждение, что стоит им «поговорить с батюшкой», как все само собой встанет на свои места, нормализуется и перестанет отравлять жизнь. Гуляет муж у дочери, не может подруга в институт поступить, корова перестал доиться – ах, как часто слышат люди совет: «Поговори с батюшкой!». Отсюда и явление, называемое «геронтоманией» (от греч. «геронта» - старец») - манией на старцев, прозорливцев, чудотворцев и проч. Но священник может только дать совет, подсказать, указать на ошибку – ведь со стороны виднее. А исправление ситуации зависит только от самих людей, их усилий к этому. Увы, часто, надеясь на волшебную силу слов священника, те, кто обращаются за советом, не прилагают никаких усилий к улучшению ситуации. И остаются при своем разбитом корыте, да еще и с обидой на священника – дескать, не помог! А ведь просили!
 
          Еще паства может усердно мешать жить своему настоятелю. Не вся паства, конечно. Некоторая её часть. Обычно это почитатели батюшки, чаще всего – почитательницы, которые могут проходу не давать и буквально в затылок дышать. Обычно это незамужние теки, перешагнувшие рубеж бальзаковского возраста, которым не на кого тратить свой инстинкт заботы. Придя в церковь, они решают окружить заботой и вниманием батюшку. Благо, если это делается разумно, с соблюдением дистанции и субординации. К сожалению, чаще эти «матушки», как они себя сами называют, не чувствую границ дозволенного и начинают буквально жить жизнью своего священника. Бывает, что между такими обожательницами вспыхивает настоящая конкуренция за место поближе к солнцу, начинается ревность, скрываемая за любезными улыбочками и пожеланиями «помощи Божией». Они соревнуются в том, кто больше раз благословился сегодня за день, с кем батюшка поговорил, кому доверил нести уголь к службе, кому он улыбнулся и кто преподнес наиболее нужный и дорогой подарок «батюшечке» к именинам. Как-то раз приехали мы на исповедь к знакомому священнику-целибату. Пока исповедовался муж, я сидела за самоваром среди его приходских тетушек и наслаждалась их наиблагочестивейшими беседами о батюшке и о том, как ему важна, просто жизненно необходима их помощь! Но в разговор не вмешивалась. Наконец, когда их высокие помыслы дошли до того, что нужно устроить очередь, чтобы ночевать с батюшкой в церковном доме, «а то как он тут один». Одна из этих дам обратилась ко мне с вопросом: «Как Вы думаете, матушка?» Спросила она, как мне кажется, больше из приличия. Вряд ли её на самом деле интересовало мое мнение.
- А вы тут все незамужние? – спросила я. Они сначала опешили от такой прямоты, но быстро сообразили, к чему это я. Ну да, все они либо когда-то были замужем, либо никогда.
- Ну вот вам мое мнение – оставьте батюшку в покое, - сказала я – вы ведь его замучили своим обихаживанием. У вас есть ваши послушания, вот и выполняйте их. Попросит что-либо сделать – сделаете. А так – чего в глаза-то лезть? Для него, может, это благо – хоть ночью одному побыть, без вашего присутствия,  помолиться спокойно, отдохнуть. А вы уже хотите его и этой малости лишить.
Они на меня, естественно, обиделись. Кроме одной. Самой молодой из этой компании.
- А ведь правда, - сказала она – чего мы суетимся? Если ему будет нужно что – он нам сам об этом скажет. Куда мы лезем?

           Потом, полчаса спустя, мы с этим священником беседовали в храме. Точнее, пытались беседовать. Приходские кумушки врывались в храм каждые три минуты. Одна притащила ковер – в алтарь. Посмотрите, батюшка, хорош ли? Потом другая пришла спросить, положить ей книжечки на верхнюю полку или на нижнюю. Третья торжественно несла впереди себя огромный букет… У батюшки же вчера были именины, а она вот не смогла вчера поздравить… В конце-концов очередной посетительнице священник сказал, чтобы она вышла вон, встала у дверей и никого не пускала в храм. Как только за ней закрылась дверь, он схватился за голову руками:
- С ума сведут!
Мы сочувствующе переглянулись.
- Да они тут еще и ночевать с Вами по очереди задумали. А то как бы с Вами не случилось чего, - сказала я.
- Ну, это все тогда. Это мне бежать отсюда надо, - ответил священник.
- А куда Вы убежите, батюшка? – сказала я – Разве на другой приход  к точно таким же теткам. Они же везде одинаковые.
 
          Из таких мешающих жить вокруг практически любого священника крутится еще масса приживалок как женского, так и мужского пола. Иногда это целые семьи. Священник, как я уже писала, фигура публичная и в глазах многих церковных и околоцерковных людей дружба с батюшкой представляет собой огромный престиж. Более-менее  близкие отношения со священником поднимают их в собственных глазах над всеми прочими. Поэтому нередко находятся желающие развести мир-дружбу-жвачку. Начинают навязываться в гости, начинают приглашать к себе, чуть дашь послабление – уже считают себя в праве давать советы, влезать в личную жизнь, чувствовать себя хозяевами в доме священника и, что называется, дверь ногой открывать. Такие люди претендуют на особое отношение к ним со стороны священника, требуют к себе повышенного внимания. Начинаешь их отстранять, они чувствуют себя несправедливо обойденными, начинают высказывать свое неудовольствие и претензии. Такая дружба рано или поздно заканчивается горьким разочарованием со стороны желающего стать особой, приближенной к императору. Потому что тесные отношения предоставляют возможность увидеть батюшку не  только в парадной богослужебной обстановке, но и в обычной человеческой – одетым в потертые джинсы и старую футболку, где-нибудь за шашлыками, пропустившего пару рюмочек. Да еще, естественно, приоткрываются какие-то семейные тайны, иногда не очень приятные, открываются какие-то отрицательные черты характера. И, оказывается, что священник отнюдь не ангел, а такой же человек из плоти и крови, в общем-то, ничего такого-этакого из себя не представляет. Обычный мужик, каких вокруг тысячи, только с бородой. Из-за этого такие непрошенные друзья-товарищи часто теряют всякое чувство субординации и начинают позволять себе непростительную фамильярность. Но и это не так страшно, как то, что именно эта категория «верующих» старательно сочиняет пасквили о недостойном поведении священников и не ленится доводить их до сведения митрополитов.



Поощрения и наказания

           В Церкви существует система поощрений и система наказаний для духовенства. Поощрением, кроме традиционных церковных медалей и орденов, обычно бывают дополнительные элементы облачения. Самую первую награду получает священник, прослуживший не менее трех лет без каких-либо замечаний со стороны руководства – это набедренник. Выглядит он как большой прямоугольник из ткани того же цвета, что и само облачение, украшенный кистями и бахромой. Носится он на правом боку на ленте через плечо. Еще года через четыре батюшку могут наградить камилавкой – высоким цилиндрическим головным убором обычно черного, фиолетового или зеленого цветов.  Кому какая понравится, тот такую себе и выбирает. Далее идет «золотой» крест – наперсный иерейский крест из желтого металла, потом палица – ромб из парчи, украшенный бахромой и крестом, так же носимый на боку,  сан протоиерея – старшего священника, крест с украшениями и митра – округлый высокий головной убор из парчи, украшенный стразами, вышивкой и иконками. Такого протоиерея называют «митрофорный протоиерей». Самая высшая награда – право служения с открытыми Царскими вратами с начала литургии и до пения Херувимской песни и последняя – право служения с открытыми Царскими вратами еще и после Херувимской до «Отче наш». На церковном сленге батюшек с таким набором наград называют «митрофорный протоиерей с двумя дырками». Награды даются в строгой очередности. Нельзя, например, получить митру, но еще не быть протоиереем. Все эти награды символические. Присваивают их как очередное воинское звание – не за какие-то особые заслуги, а за выслугу лет, так сказать. Никаких льгот или привилегий, никакого повышения оклада они их обладателю не приносят. Разве что на соборной молитве, например, на Полиелее, батюшка переместится чуть ближе к Царским вратам.
 
          Существует так же ряд наказаний, применяемых к священникам за различные проступки. Самый распространенный вид наказания – перемещение на другой приход. Например, могут отправить с хорошего прихода на не очень хороший. Или на тот, который надо  с нуля восстанавливать. Обычно кидают на другой приход за мелкие грешки, за которые Уставом не предусмотрено «официальных» наказаний. Например, при сложной обстановке на приходе, когда настоятель никак не может урегулировать конфликт между старостой и казначеем. Или если батюшка неисправно платит установленные отчисления в епархию,  если храм никак не восстанавливается или проводится слишком мало служб. Если священник нарушил церковный закон, преступил канон, то его ждет разбирательство или в кабинете благочинного, или у Владыки. После разбирательства архиерей может принять решение наказать священника по церковным законам. Таких наказаний, собственно, всего три: отправка «за штат», запрещение в священнослужении и лишение сана. Две первых меры имеют временный характер и по истечении какого-либо срока при условии, что батюшка покаялся и исправился, могут быть отменены. Заштатный священник, по сути, лишается источника постоянного дохода – прихода. Он может совершать все действия, которые обычно совершают священники – служить литургию, отпевать, крестить, венчать, освящать дома и прочее. Но мало кто из настоятелей позволит заштатному священнику быть на своем приходе. Как правило, заштатники пристраиваются требными батюшками у какого-нибудь знакомого настоятеля. Если священник оказался под запретом, то он уже лишается права совершать какое-либо священнодействие. Для него единственный путь заработать – это идти на мирскую работу или в какую-нибудь церковь чтецом или певчим. Но на таких должностях много не заработаешь. Запрет – это очень серьезное наказание и преступление, которым он карается, тоже должно быть серьезным. Например, венчание в пост или в субботу. Или совершение венчания пары без регистрации брака в ЗАГСе. За пьянство тоже могут отправить под запрет.

           В самых тяжелых случаях священника лишают сана. К этой мере прибегают, если священник или диакон совершил тяжкий грех. Например, убил кого-нибудь. Или начал блудить. Бросил жену с детьми. Женился второй раз, женился, будучи монахом или целибатом. Ушел в ересь. Обратного пути у того, кто лишился сана, нет. Больше он никогда священником не будет, даже если покается.



Как перестают быть батюшками?

           Частично я уже рассказала о том, как человек перестает быть священником. Это, так сказать, когда инициатива идет «сверху». Но иногда бывает, что священник сам снимает с себя сан. Причины для этого могут быть разные. Ну, к примеру, жена категорически против того, чтобы он был священником. А разводиться он не хочет. Или вдовый священник понял, что нужно ему жениться. Тогда он тоже подает прошение о снятии сана. Бывает и так, что человек в силу каких-то причин просто больше не хочет или не может быть священником или диаконом. Несколько лет назад снял с себя сан молодой диакон, который, окончив семинарию по настоянию родителей, прослужил с год и понял, что просто не верит он в Бога.
 
          Других путей перестать быть священником нет. Даже если батюшка дожил до преклонных лет и уже не может служить по состоянию здоровья, то он подает прошение или о почислении его за штат, или вообще об уходе на покой. «На покой» - это и есть пенсия по-поповски. Но священником он так и остается до самой кончины. То есть он имеет право служить Литургию, отпевать, венчать, крестить, принимать исповедь  и совершать все прочие священнодействия.


Кто такие монахи?

           Монахами называют людей, которые выбрали особый вид служения Богу – добровольное отречение от семейной жизни, от имущества и от  своей воли. Над ними проводят особый обряд, называемый пострижение. Корни этого обычая идут из глубокой древности, когда пострижение волос означало рабство, полное подчинение. Пострижение монахов означает отречение от своей воли и полное подчинение воли Богу. 

           Слово «монах» происходит от греческого слова «монос» - «один». Люди приходят в монашество разными путями. Кто-то в молодом возрасте, кто-то в зрелом, кто-то в пожилом. Некоторые монахи в прошлом имели семьи, но затем овдовели или развелись. Раньше можно было уйти в монастырь от живой жены или живого мужа – если вторая половина давал согласие на это. Была так же традиция по достижении преклонного возраста уходит в монастырь обоим супругам. Так, например, поступили родители преподобного Сергия Радонежского, Кирилл и Мария.  Сейчас, если желающий принять монашество имеет несовершеннолетних детей, то его вряд ли возьмут в монастырь – прежде нужно исполнить родительский долг, а уж потом устраивать себя.
 
          Монашество есть и мужское, и женское. Причем женское монашество всегда было на Руси более многочисленным, чем мужское. Тот, кто решил посвятить свою жизнь этому непростому служению, сначала с благословения настоятеля монастыря поселяется в обители в качестве просто жителя. Он может соблюдать все правила монастырской жизни, но ему по непривычке еще дозволяется сокращать правило, пропускать богослужения. В любой момент он может покинуть монастырь. Если человек прошел этот пробный путь, то он становится послушником. Теперь для послушника поблажек практически нет. Он работает и молится наравне со всеми и ждет, когда совершится его постриг в монахи. Несмотря на то, что послушники тоже вольны уйти из монастыря, отношение к ним уже несколько иное, более строгое. Послушничество – это своего рода испытательный срок. У каждого он индивидуальный, у кого-то год, у кого-то полгода, у кого-то и десять лет, а, бывает, что человек всю жизнь в послушниках и проходит, так и не став монахом. Срок пострижения определяется моральной и духовной готовностью человека. Мужчина, принявший монашество, при своей  достаточной компетентности и образованности может еще и принять священный сан. Тогда он будет сначала иеродиаконом – монахом-диаконом, а потом иеромонахом – монахом-священником. При благоприятном стечении обстоятельств  иеромонах может дослужиться до сана  архимандрита, архимандрит имеет шанс стать епископом, епископ – митрополитом, а митрополит – Патриархом. Но многие сана не принимают и на всю жизнь остаются просто монахами. Женщина, ставшая монахиней, в лучшем случае может стать  игуменьей. Игуменья – это старшая монахиня, обычно она же является и настоятельницей монастыря. А бывают просто настоятельницы, без игуменского сана.

           Монахи и монахини в монастырях ведут очень строгий образ жизни. Это только непосвященному кажется, что раз они на работу каждый день не ходят, раз семей у них нет, то они круглые сутки в потолок плюют и с жиру бесятся. На самом деле монашеская жизнь очень нелегка. Взять хотя бы монастырское богослужение – если на приходах вечерняя служба длится 2-2,5 часа, потому что её сокращают ради прихожан, обремененных хозяйством, семьями, работой, то в монастыре служба идет по уставу без сокращений – 5-5,5 часов. И это практически все время на ногах. Подъем в монастыре – в 5 – 6 часов утра, общее утреннее правило (все вместе выходят в храм на общую молитву), которое плавно перетекает в Литургию. И  к тому времени, когда в обычных храмах только готовятся начинать службу, в монастырях уже все заканчивается. После Литургии – простенький завтрак и послушания. Послушания – это, говоря нашим языком – обычные поручения, которые дает на день  старший монах. Кому-то мыть полы, кому-то чистить картошку, кому-то убираться в коровнике, кому-то копать огород. Увиливать и отлынивать от этих послушаний нельзя. Освободить могут только больных. А за отлынивание могут и из монастыря попросить. В час-два – обед. Обычными днями – с рыбой, постными – только овощи, каши, хлеб, компоты, чай. По уставу наших православных монастырей монахам запрещено вкушать мясо. Поэтому жареных куриных крылышек и шашлыков в монастыре не увидишь. После обеда – короткий отдых и опять – послушания. Вечером насельники опять собираются в храме на богослужение – начинается оно в 4-5 вечера и продолжается где-то до девяти-десяти вечера, а потом опять же в храме читают все вместе молитвы на сон грядущим и отходят ко сну. Помимо общего правила у многих монахов есть еще и «личные» молитвенные правила. Поэтому, придя в келью с вечернего богослужения, они не заваливаются спать, а еще молятся. Например, читают 500 Иисусовых молитв, или 1000 молитв «Богородице, Дево…» - кому что благословлено. В итоге день у монаха заканчивается где-то ближе к полуночи, а поваляться подольше в постели ему не удастся – завтра опять ранний подъем, опять все сначала. И так каждый день.
 
          Но не это является самой главной сложностью монашеской жизни. Тяжелее всего жить не по своей воле. Монах ни собой, ни своим временем не распоряжается. Вся жизнь – строго по послушанию. Сказали – быть в 9-00 на сенокосе – значит, будет. Никаких «устала», «не охота», «потом» - монашествующие таких слов вообще не знают. За пределы монастыря им выходить без благословения категорически запрещено. Монах не может пойти «прошвырнуться» по магазинам. За ворота монастыря они выходят только по благословению, если нужно убрать территорию вокруг обители, или пойти в магазин за чем-либо, или по официальным монастырским делам в какую-нибудь контору. Контакты с родственниками сводятся к минимуму. Раз или два в год разрешают съездить домой, повидаться. Но чаще сами родные навещают монахов в монастыре. Даже баню стараются устроить на территории самого монастыря. И если кому-то надо полечиться, то к светским медикам стараются не обращаться, а идут к своим, монастырским. Только в тяжелых случаях идут в больницу.
 
          Вот и представьте себе, что это за такая «беспечная» жизнь в стенах монастыря. Всю жизнь – на казенной пище. Что-то купить себе лично и схомячить где-нибудь в уголку – нельзя. Надо делить на всех. Иначе накажут. Одна знакомая инокиня отказалась угоститься виноградом, который я ей предложила: «Нельзя, надо, чтобы на всех». Всю жизнь одни и те же лица перед глазами, одни и те же стены, ни развлечений тебе, ни друзей-подружек, с которыми можно поболтать по душам – обычная «бабья» болтовня не приемлется. Одежда – одна и та же десятилетиями – черный подрясник, черный апостольник на голове. Ни заколочку тебе, ни хвостик, ни бантик…Один священник, служащий в женском монастыре, как-то рассказывал о печалях насельниц: «Представляешь, о чем они мечтают? Самой пойти в магазин и самой купить хлеба! Самой его порезать и съесть. Не тот, который кто-то для тебя купил, нарезал, положил на стол, а тот, который САМА купила!» А уж такие элементарные для нас вещи как позагорать или в реке в летнюю жару выкупаться для них вообще не существуют.

           Спрашивается, а зачем же они идут туда, если им так тяжко? Идут вот, ради спасения души, надеясь терпением вот таких скорбей заслужить Царствие Небесное.
 
          Уходят ли из монахов? Бывает. Очень редко, но бывает.  Причем чаще покидают монастыри мужчины, чем женщины. А если уж мужчина ушел из монастыря, как говорят, «в мир», как правило, причина тому самая простая – женщина. Раньше, до революции старались не постригать в монахи мужчин старше 35 лет – тому есть веская причина – не всякий может с молодости отказаться от  интимной жизни, а тело своего просит. И чтобы не сбегали и не грешили, послушники по нескольку десятков лет жили в монастырях, чтобы уж точно прийти к своему решению – сможет или не сможет. Хотя и это не спасало на 100% от соблазнов. И « бегунов» было гораздо больше, чем сейчас. Например, около одного подмосковного монастыря в стародавние времена стояли две деревеньки, ныне исчезнувшие с лица земли – одна называлась Малое Страмилово, а другая – Большое Страмилово. Бегали монахи к девкам, а то и к замужним бабам в деревеньки. Вот и вышло два Страмиловых. Сейчас монахов гораздо меньше, выбор этот, как правило, осознанный. Если раньше в монастыри могли идти все, кому не лень, некоторые просто пристраивались на дармовые харчи, особенно, если монастырь большой, то сейчас этот фокус не проходит. Монашеская братия малочисленная, в иных монастырях число насельников не превышает пяти человек.  Все на виду, все при деле. Праздно шатающихся нет. Чуть что – мгновенно станет известно и покатишься колбаской по Новой Спасской. И все-таки случаются эксцессы. Не так давно был извергнут из священнического и монашеского сана наш знакомый иеромонах, однокурсник моего мужа. Постригся он года в 23 и пошел на приход настоятелем. Там, на приходе, и встретилась ему хорошенькая прихожаночка… Теперь он работает где-то в Москве на автосервисе. И именно по этой причине последние лет 7-8 стали с приходов служащих монахов убирать и отправлять в монастыри. Туда, где соблазнов поменьше, а контроля побольше.





Мифы и легенды


«Пилите, Шура, они золотые!»


           Бытует устойчивый миф об обилии золота и драгоценных камней в храмах. Заявлю со всей ответственностью – золота, серебра и бриллиантов, а так же рубинов, топазов и алмазов в церквях нет! Их особо не было и до революции, разве что в городских крупных храмах или в каких-то особо почитаемых церквях и монастырях, а после процесса изъятия церковных ценностей вообще ничего не осталось. Редкий случай, если где-нибудь случайно сохранилась какая-нибудь серебряная лампадка или золотой венчик на иконе. А относительно всего остального как нельзя более верна поговорка «не все то золото, что блестит». Тем не менее,  многим и многим кажется, что в церквях все блестященькое желтенькое и серенькое – сплошь серебро да золото. На самом деле желтенькое – это обычная отполированная латунь, а серенькое – того хуже. Самая что ни на есть железка, покрытая сверху методом электролиза или на подобие этого никелем или хромом. Однажды во время уборки одна из тетушек с заговорщицким видом подозвала меня к себе: «Идемте, идемте! Я Вам ЧТО-ТО покажу!». Она подвела меня  к одной из икон, находящихся в иконостасе и зашептала на ухо: «Смотрите, матушка! ЗОЛОТО!!!». На металлическом окладе иконы была пара венцом красновато-желтого цвета. Следуя правилу реставратора «смотри на изнанку», я заглянула за венец. Там была коричневатая чернота с характреными зеленовато-голубыми прожилками – венец был из чистой меди, отполированной с лицевой стороны.
- Это медь, - сказала я, пытаясь успокоить тетушку, находящуюся едва ли не в экстазе от сделанного открытия. Она посмотрела на меня, как на глупую.
- Это золото! – зашипела она, - Ну смотрите же, золото!
Она не слушала никаких моих доводов. Поняв, что спорить бесполезно, я удалилась. Ну золото, так золото. Ну что ты  с ней сделаешь? Ну хочется человеку, чтобы это было золотом. А у серых подсвечников отломали все украшения в виде листочков. Думали, что серебро. Однажды мы купили для храма большой подсвечник. Вечером после службы батюшка взял гаечный ключ и под пристальными взглядами бабулек стал этим ключом свинчивать детали во едино. Понаблюдав за неприглядным процессом сборки, бабушки разочарованно вздохнули: «А мы думали, что они золотые!» Такой наивности остается только улыбнуться.

           Нет золота и на священнических одеждах. Блестящую ткань получают путем добавления акриловой нити индийского производства. Стирать такое облачение можно при температуре не выше 40 градусов, иначе вся «позолота» с нити слезет, и ткань потеряет  всякий вид. Иногда встречается импортная парча с настоящей металлической нитью, но и это не золото. Стоит она очень дорого, порядка 300 долларов за метр, а уж весит такое облачение – мало не будет. Поэтому батюшки предпочитают парчу с акриловой нитью. Кругленькие дутые пуговки на священнических одеждах тоже не золотые и не серебряные. Самый обычный металл, латунь или что-то в этом роде. Интересно, что все эти «аксессуары» закупаются в Индии. Совсем недавно в Москве наладили производство качественной и относительно дешевой парчи. Вроде как пробуют наладить и выпуск всяких блестяшек – пуговиц, кистей, тесьмы и прочего, необходимого для пошива облачений. Стоит такое иерейское облачение примерно столько же, сколько мужской костюм польского производства при среднем качестве. Так что никакой особой роскоши в священнических одеждах нет, одна бутафория.
 
          Священнические кресты тоже изготавливают из обычной меди, которую затем покрывают сверкающим слоем металла «под серебро».  Наградные «золотые» кресты тоже никакого отношения к золоту не имеют. Медь и желтенькое покрытие сверху. Причем со временем это покрытие начинает истираться, обнажая медную основу. Но не иссякают наивные воришки, желающие разжиться иерейским крестом. Наверное, мало сыщется батюшек, у которых хотя бы раз не крали креста. Бывают еще и иерейские кресты с украшениями – они желтого цвета с «камнями». Камни – это обычные стразы, цветное граненое стекло. Так что на таком кресте разбогатеть невозможно, даже не стоит руки марать.

           Пожалуй, если где и встречается настоящее золото в церквях, так это на иконах. Встречаются иконы, написанные на золотом фоне. Это специальное сусальное золото. Использовать его можно непосредственно для позолоты разных изделий и ни для чего больше. Мне приходилось видеть иконы, с которых пытались снять этот золотой слой не то наждачной бумагой, не то мочалкой. Некоторые особо умные граждане полагают, что такое золото можно с иконы соскрести и переплавить на что-нибудь. Хотелось бы мне посмотреть на такого умельца. Дело в том, что сусальное золото в процессе производства раскатывают до толщины паутины. Чтобы можно было наглядно представить себе эти микроны, поясню более подробно. Один грамм золота (это капля золота примерно с половину вишневой косточки) сначала  раскатывают на станке, а потом вручную расплющивают молотком до тех пор, пока не получается золотой лист площадью около половины квадратного метра. Вот что такое сусальное золото. Руками взять его невозможно – оно прилипает к рукам и его невозможно стряхнуть. Рвется на раз. Позолотчики берут его специальными кисточками. Поскольку в процессе золочения листики золота неизбежно рвутся, то  место, где оно на кресте или куполе будет лежать, покрывают специальной краской желтого цвета. Чтобы дырок не было видно. Соскрести это золото с иконы или с креста невозможно – оно кладется на слой подсохшего лака и слипается с ним намертво, а затем на иконе еще покрывается слоем олифы. Но даже если представить себе, что какому-то виртуозу удалось отделить это золото от поверхности изделия, то переплавить его точно не удастся ввиду его сверхтонкости. Оно скорее сгорит, нежели расплавится.

           Последние лет  15 очень широко стали применять современные технологии. Все чаще вместо позолоты используют оцинкованные листы железа с напылением из тринитрит титана. Эта технология используется при изготовлении зубных коронок «с позолотой». Если сравнивать по стоимости, то позолота обходится несколько дешевле. Но тринитрит титана долговечнее. Если золоченый купол необходимо раз в 20 лет перезолачивать, то напыление прослужит как минимум в два раза дольше. Но у народа все, что блестит – золото. Многие думают, что купола льются из золотых слитков. Случаются и казусы. Несколько лет назад какие-то охочие до поживы умники залезли на только что поставленный купол одного из городских соборов и попытались снять несколько пластин. Но купол к их разочарованию оказался не то что золотой, и даже не позолоченный, а как раз тринитриттитановый.

           Еще несколько слов хочу сказать об иконах. Разные криминальные передачи раздувают слухи о баснословной стоимости икон. Называются какие-то запредельные суммы, многие тысячи долларов. У обывателя формируется устойчивое мнение, что любая икона – это эквивалент мешка денег.   На самом деле действительно дорогих икон в храмах нет. Они давно либо уже похищены, либо переданы в музеи (это если им повезло не попасть в костер году так в 36 или 37-м).  Сейчас редко встретишь где-нибудь икону 17 века, а уж о 13 веке и более ранних произведениях и говорить не приходится.  В основном храмы сейчас – новооткрытые. В лучшем случае в нем будут иконы, сбереженные заботливыми бабушками или переданные родственниками, которым они не нужны.  Как правило, это 19-й и начало 20-го веков. Стоят такие иконы немного, в зависимости от их состояния и качества письма  - в пределах двух-трех тысяч рублей, а то и вовсе – по стоимости доски. А все, что произведено после революции вообще не считается ценным, разве что это шедевр какого-нибудь известного мастера вроде Васнецова. Очень много в храмах иконописного новодела – современных икон. Бывает даже так, что новонаписанная икона стоит в несколько раз больше, чем «старинная».  А многие храмы, не имеющие средств на приобретение дорогих писанных икон, выходят из положения при помощи «наклеек» - берется обычная бумажная репродукция какой-нибудь известной иконы, наклеивается на иконную доску, а то и вовсе на толстую фанеру, освящается – и образ готов. По церковным канонам это допустимо, такая икона в духовном плане ничем не отличается от старинной рукописной. Дешево и сердито.      
 

   

Толстые и пьяные

           Еще два стандартных мифа – все священник  толстые и все священники пьяницы. Начнем с комплекции духовенства.
 
          На самом деле процент полных священников среди их общего количества вряд ли выше, чем процент полных людей среди представителей каких-то других профессий. Часто тучных священников упрекают тем, что они, мол, не постятся и чревоугодничают. Конечно, это глупость.  Многие люди как раз полнеют от постной пищи, изобилующей углеводами. Хлеб, макароны да картошка. Самые, что ни на есть опасные в плане излишнего веса продукты. Но и не в этом дело. Если мы видим тучного батюшку, то, скорее всего, он попросту болен диабетом или еще какой-нибудь неправильностью обмена веществ. Способствует полноте и то обстоятельство, что духовенство вынуждено питаться неправильно. Если священник совершает утром литургию, то с полуночи он уже не должен ничего ни есть, ни пить, потому что будет на литургии причащаться. Вот представьте себе – покушал человек последний раз часов в 8-9 вечера, встал в 6 утра на службу, закончилась литургия в 11, за ней – молебны, панихида, а то еще и венчание, потом – решение всяких текущих вопросов, так что за стол первый раз батюшка сядет ближе к двум часам дня, а то и к трем. Естественно, такой режим питания ничего хорошего организму не приносит. Некоторые начинают полнеть – организм, вполне справедливо полагая, что еды неизвестно, когда дадут, начинает накапливать «запас». Вот и появляется «рюкзачок», который на церковном сленге называется «аналойчик».

           Теперь о пьянстве. Много раз мне лично приходилось слышать байки о том, что попы прямо во время службы надираются до поросячьего визга. Ну, уж если не до визга, то хотя бы просто «пропустят» гамм сто-двести кагорчику. В подкреплении своих слов рассказчики приводят примеры из собственного опыта: вот, мол, ждал священника поговорить, вышел он после службы из алтаря, а от него разит, как от пивной бочки. Или другой вариант: милиционер, дежуривший на архиерейском богослужении, с возмущением рассказывал, как священники пили кагор прямо в алтаре, да еще из громадного кубка…На самом деле эти явления объясняются очень просто. После того, как закончилась литургия, священник или диакон (если таковой на приходе имеется) должны потребить все, что осталось от Причастия, в состав которого входит вино и горячая вода, примерно в равной пропорции.  Потребляют Причастие прямо из Чаши, никуда не переливая. После потребления (эта процедура именно так и называется) священник или диакон наливают в Чашу кипятку, ополаскивают её и тоже выпивают это. Вот поэтому и пахнет от священников не розами после служб, вот что видел милиционер через приоткрытую дверь алтаря.



За все заплачено

           Каждый священник сталкивался с этим явлением не один раз. Существует определенная категория людей, которые рассматривают Церковь как бюро услуг и относятся к ней по принципу – раз я заплатил, то имею право на все. Эти люди уверены в том, что единственная цель священника – состричь бабки. Поэтому они  крайне удивляются, когда им отказывают в чем-то, не реагируя на заветную фразу «Мы всё оплатим».
 
          Подъезжает к храму «крутая» иномарка, из которой выходят мужчина лет 45-ти и девушка, лет 23-х. Спрашивают, как и когда им можно обвенчаться. Батюшка задает вопрос – состоят ли они в браке? У тех на лицах удивление – это еще за чем?
- А без росписи в ЗАГСе венчать запрещено, - поясняет священник и предлагает им сначала оформить свои отношения, а потом венчаться. 
- А мы и не собираемся расписываться! – еще более удивленно говорят они – Мы вот неделю назад познакомились в круизе по Средиземноморью, замечательно провели время, а теперь на память хотим обвенчаться.
Теперь недоумевает священник – как это – на память обвенчаться?
- Так, - говорят они, -  на память. Мы же расстаемся. Вот и хотим обвенчаться.
Священник, естественно, им отказывает, и тут звучит фраза «мы всё оплатим». Они уехали и так, похоже, и не поняли, почему их не стали венчать.
 
          Другой случай. Приезжает пара (пожалуй, больше всего чудят с венчаниями).   
- Мы хотим обвенчаться!
Священник начинает спрашивать, что да как, и слышит…
- У нас свадьба в крутом ночном клубе. Мы хотим там обвенчаться, - и добавляют, видя выражение лица священника – Мы всё оплатим!

           Еще одна пара, молодые, красивые, но глаза какие-то лукавые.
- Хотим обвенчаться. Можно?
- Расписаны?
- Да нет… Мы так… Вообще-то у нас официальные браки с другими людьми… Я за мужем, а он женат. А мы просто встречаемся на нейтральной территории.
- ???  За чем же вы тогда хотите венчаться???
- Ну это же грех – иметь любовников! Вот мы и хотим узаконить наши отношения! Вы не переживайте, мы все оплатим!
 
          Но самые частые просьбы – повенчать в пост или в субботу. С постом все понятно, а вот что по субботам венчать тоже нельзя, многие не знают. Да и большинство свадеб играется как раз по субботам – так уж наши ЗАГСы работают – людям удобно, выходной, отпрашиваться не надо. Вот и хотят они из ЗАГСа напрямую проследовать в церковь. А что? Удобно – ни платье второй раз не одевать, ни гостей заново не собирать, ни стол не накрывать… Постоянно случаются такие разговоры:
- Мы насчет венчания.
- Молодые расписаны?
- Да, у них свадьба в эту субботу. Мы вот и хотим, чтобы сразу после ЗАГСа они и обвенчались.
- По субботам не венчают.
- Ой, а нам очень нужно!
- Не венчают по субботам.
- Ну как же так? А когда венчают?
- Венчаться можно только в воскресенье, понедельник, среду и пятницу.
- И что – нам заново всех собирать? Неужели никак нельзя?
- Нельзя.
- А если мы заплатим?
 
          Просто удивительно, как люди надеются начать счастливую жизнь с обмана и подкупа.
 

          Звонок по телефону.
- Нам срочно нужно окрестить ребенка! – в голосе пожилой женщины едва ли не паника.
- А что случилось? – воображение уже рисует несчастное дитя, возможно, при смерти…
- Они находятся в США на лечении, вот  решили окрестить!
- Заочно не крестят.
- Да мы все  оплатим…

Другой излюбленный прикол, повторяющийся из года в год – креститься на Крещение и венчаться на Пасху. Недели за две до праздников начинаются звонки:
- Здравствуйте! Мы хотим на Пасху обвенчаться!
- На Пасху не венчают.
- А мы заплатим!

- Мы хотим ребенка покрестить. Но только чтобы на Крещение!
- В нашем храме на Крещение батюшка не крестит.
- А почему?
- Потому что он будет занят весь день.
- Ну и что – какая ему разница? Ему же заплатят!

Помню, были у нас крестины. Едва священник подошел для беседы с крестными и родителями, как молодая мамаша выложила ряд условий:
- Мне тут не нравится, слишком темно. Свет попросите там включить! А нельзя вот эту икону на время крестин снять? Она страшная! (на иконе – отсеченная глава Иоанна Крестителя) И вообще, что-то я не хочу, чтобы ребенка в воду окунали. У вас же тут вода не кипяченая? А почему мою девочку в алтарь не понесут? Как это – не носят девочек? А деньги я за что заплатила?!
Обычно в таких случаях мы предлагаем людям забрать назад свое пожертвование  и поискать другой храм.



Халява, сэр!

           Еще одна очень занятная легенда иногда озвучивается в разговорах с людьми – что все, что предлагают прихожанам за пожертвование в церквях – крестики, иконки, книги – это все церквям ДАЮТ совершенно бесплатно, а они, вместо того, чтобы раз давать, ПРОДАЮТ это все людям за деньги. А в церкви все должно быть бесплатно! – именно так заявил мне один молодой человек, строго глядя на меня поверх оправы очков. Конечно, это глупость. Храмам с неба ничего не падает. Все, что предлагается в свечном ящике приобретается в издательствах и на производствах, выпускающих церковную утварь. Никто ничего церквям за бесплатно не дает. Ведь каждый крестик, каждую лампадку сделали руки какого-то работника,  которому нужно за его труд заплатить. Производят эту утварь вовсе не монахи-бессребренники в дальних монастырях,  как тоже думают некоторые, а самые обычные люди, которые каждый день к восьми или девяти выходят на работу, а вечером возвращаются домой, к своим детям, которых нужно кормить. Поэтому, если в храме что-то и могут раздать бесплатно, значит, все равно кто-то где-то за это заплатил. Это правило едино для всего земного шара – абсолютной халявы не бывает. И если кто-то в электричке или просто на улице дает вам бесплатную Библию, знайте – она кем-то оплачена. Не вами и не здесь,  но где-то кто-то заплатил за бумагу, за работу станка, за труд печатника. И помните о том, где обычно встречается бесплатный сыр.




В церквях одни старухи

           Это неправда. Время старушечьего господства в храмах давно прошла. Особенно это заметно в крупных городах.  Сейчас приходы делятся на две возрастные категории – до 40-ка и после 60. Люди, которым от 40 до 60, в храмах сейчас попадаются редко. Вероятно, что просто это связано с тем, что это поколение просто попало в религиозный провал. Молодые уже застали эпоху перемен, для них Церковь – не такая дикость, как для «пятидесятников», а те, кому больше 60, просто уже поняли, что вера в жизни должна быть.
 
          По сравнению с 80-ми годами, приходы резко помолодели. Средний показатель соотношения пожилых и молодых – 50х50, а во многих местах имеется значительный перевес в пользу молодых. В храмы ходят целыми семьями, и очень радостно наблюдать, как семья какого-нибудь прихожанина постепенно вливается в церковную жизнь, как потом приносят они крестить своих детишек, как дети растут, начинают дружить между собой. Да и сами прихожане нередко сплачиваются в общинку  - смотришь, уже перекумились, переженились, уже все друг другу приходятся какой-то родней. Так и получается та самая христианская община-семья, в которой уже имеются свои стоматологи, свои акушеры, свои агенты по торговле недвижимостью, свои владельцы магазинов, свои сантехники и электрики. И они помогают друг другу – что-то подешевле достать, получше посмотреть, дать дельную консультацию. 




«У нас секса нет!»


          Еще один странный околоцерковный миф – будто бы Церковь считает интимную жизнь и все, что с ней связано, жутким грехом. Многие даже верующие люди убеждены в том, что Адам и Ева были изгнаны из Рая за то, что плотью познали друг друга. На самом деле это не так. Грехом Церковь считает блуд – связь между лицами, не состоящими между собой в браке. Интимные же отношения между мужем и женой Церковь благословляет и даже поощряет. Вспомните, с какими первыми словами обратился Господь к Адаму и Еве? – «Плодитесь и размножайтесь». Это начало Ветхого Завета. И Новый завет начинается тоже с благословения брака между мужчиной и женщиной. Первое чудо, которое совершил Иисус Христос, произошло на свадьбе в Канне Галилейской. Апостол Павел в одном из своих посланий пишет своим ученикам, что не должно супругам уклоняться друг от друга, разве что по обоюдному согласию на время поста и молитвы, а потом, пишет апостол, опять будьте вместе. Все молитвы чина венчания посвящены не чему-то, а деторождению, а детей, как известно, в капусте не находят.  Молится Церковь и о супружеском ложе – о сохранении его в чистоте и непорочности – то есть о том, чтобы оно не осквернялось изменой.

           А Адам и Ева были изгнаны из Рая за то, что захотели стать «как боги», ради чего вкусили плода от древа познания добра и зла.




                                 ЦЕРКОВНЫЙ  ЮМОР

           Не надо думать, что священники это такие скучные бородатые дядьки, не знающие ничего, кроме слов «сын мой». В церковной среде есть свой особый юмор. Забавное и откровенно смешное происходит даже в храмах, даже на богослужениях. Да и повседневная жизнь церковных служителей скрашивается такими обычными человеческими минутками.


Записочные чудеса (как коверкают записки, подаваемые на поминание):

О УПОКОЕНИИ:

 Об упокоении
 Об успокоении
 За успокоение
 За покой
 Запокой
 Заупокой
 За спокой
 За успокой
За упакой успешных
Завпакой
Оупакой
О впокояние
Об упоении
О упопоении


О ЗДРАВИИ: (здесь поменьше чудили)

 Во здравие
 О здоровье
 На здоровье
 За здоровье


И самый шедевр, неоднократно цитируемый, однако ценность его, на мой взгляд, нисколько не уменьшилась:

Об увпокоянии
 
.....
.....
.....

и всех святых богов.

Родительская суббота. Читают записки.
В записке с именами  в конце значится: "и всех пр. христиан"...
Пономарь говорит священнику: "Прочих? Преподобных? Простодушных?..."
Он отвечает: "Продвинутых!"

«от руковицы Олимпиады» (имелось ввиду отроковицы)

«Об упокоении ГРОМОМУБИЕННОЙ  (имярек)»


Передают в алтарь записку. Пономарь читает: "Приз на поминание" (т.е. приснопоминаемые)


В храме на молебне батюшка читает записки и поминает: «Петра, Ирины, Николая... и всех Православных Христиан, кроме тех, кто крал наш кирпич».


Любят коверкать имена. Видимо, считается хорошим тоном перевирать имена - чем сильнее изголился - тем продвинутее ты в церковных делах. Например, ВладЕмИр, Левонтий, Лявонтий, молоденец и т.д. Или имя "Иоанн" перевирают каждый на свой лад, встречаются и  Ивован, и ИоВан.


Рассказывает пономарь: «Передают записки от прихожан. Читаю: «...Молебен о спасении Земли Русския и о сохранении Земли Болгарския (наипаче же от греха блуднаго). О здравии Народа Русскаго и Народа Болгарскаго...».
Следующая записка: «...молебен о благополучном отдыхе в Таврии (Крыму)...».
 И еще одна: «...болящей Ирины, заживо запечатанной и заупокой начитанной...».
Я просто упал. Причём упали и служащий отец, и требный...»


И ещё одна записка о здравии, начинавшаяся просто: «О здравии. Я.»... «Я» - это, наверно, родительный падеж китайца Ю


В одном храме женщина в записке «О упокоении» писала целое сочинение: «Братья и сестры, помяните моего мужа (имярек) он был очень хорошим человеком...» ну и дальше перечисляются всякие его достоинства...


Накануне выборов часто можно встретить записки «о здравии кандидата в депутаты (имярек)»
Часто пишут в записках Ф.И.О. и место работы.
или «всем святым от Елизаветы».


В одном храме диакон читает записку: «Александра, Николая, Людмилы, Мальвины»...- молчание... - «Буратины» -  и гомерический хохот диакона.


Рассказывает диакон: сослужил на молебне иерею Сергию. Дошло дело до записок (о здравии), читает: еврея Сергия, протодрякона Бориса. Дальше он читать не мог, побежал в алтарь, упал на пуфик животом, и долго ещё смеялся.


Бабушки- старушки и не только они…

Священник по имени Викентий заходит в храм, где его прямо у дверей встречает старушка-прихожанка. Благочестивая бабушка запамятовала имя и говорит: "Отец Винни-Пух, благословите", а он отвечает: "Сейчас, Пятачок, к иконе вот приложусь и благословлю..."


После литургии одна бабулька, немножко замешкалась, не успела приложиться ко кресту, подходит к батюшке со словами "Батюшка, приложи меня к кресту, я не успела..."


Храм. Праздник Крещения Господня. Бабульки беседуют:
- Крещение - что это за праздник???
- А это Иисус Христос крестился и принял нашу веру православную


На вечернем богослужении диакон выходит читать Евангелие.  Делается это в центре храма. Вдруг откуда ни возьмись, как из воздуха радом с ним возникла бабулька, которая «все знает». Диакон открывает евангелие и только собрался произнести первую фразу, как бабулька громким шепотем начинает суфлировать:
- Во время оно…
Диакон в смущении повторяет:
- Во время оно..
Бабулька:
- Прииде Иисус…
-Диакон:
- Прииде Иисус…
Бабулька:
- В Назарет!
Диакон смотрит в книгу, а затем с торжествующим видом, показывая бабке кукиш, говорит:
- В Капернаум!!!


Рассказывает женщина, которая пела на отпевании:
Отпевание закончилось, родственники начинают прощаться с усопшим. Кто рыдает, кто причитает, кто желает землю пухом... Тут подходит одна особа, наклоняется к гробу и в лицо усопшему говорит:
- Вам - погнить, а нам - пожить!


Подходит к исповеди бабушка. Батюшка спрашивает:
- Как зовут?
- А?
- Как зовут?!
Она сказала. Батюшка дальше спрашивает:
- Чем грешна?
- А?
- Чем грешила?!
- Чем болею?
Батюшка почти кричит:
- Перед Богом чем согрешила?!
- Болею, батюшка, спина болит, ноги болят...


Один священник, принимая исповедь у тех, кто называет один – два греха и говорит, что больше ничего не помнит, указывал им на одну из кафельных плиток на полу храма и говорил:
- Вот, постой тут, это плитка чудотворная, на ней все грехи сейчас и вспомнишь!
Удивительно, но грехи и, правда, вспоминали.


Рассказала одна матушка.
Стояла она за свечным ящиком. Подходит бабуля-одуванчик заказывать поминовение и спрашивает, какое самое дешевое.
Самым дешевым оказалось на проскомидию за рубль.
Бабуля радостно закивала, засеменила к столику, долго и старательно писала на листочке. Вернулась, протянула листочек матушке. В листочке значилось: «Просто комедия. 1 руболь».


Приехали как-то в храм конкретные пацаны, машину освещать. Машина, надо понимать, навороченней некуда. Батюшка вышел, начинает святить. «Освящается колесница...» Тут один из пацанов к другому поворачивается и говорит: «Это чё он ее так обозвал? Нормальная же «бэха»...»


Подходит бабулька к пономарю и говорит: «Милок, ты знаешь, я вот через неделю прийти не смогу, когда кактусы раздавать будут, так ты не мог бы мне кактуса отложить...» Пришлось объяснять бабуле разницу между кактусом и артосом (артос – освященный пасхальный хлеб, который раздают молящимся в первую субботу после Пасхи).


Было отпевание. Покойник как покойник. Но... на нем были зачем-то очки и галстук (только шляпы не хватало). Но самое интересное было под сложенными руками - брошюра, положенная заботливыми родственниками: «Как вести себя на кладбище». Они видимо решили, что в книжке этой содержится инструкция для покойников...


Одна прихожанка на листочке с исповедью написала: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и батюшке нашему Кириллу».


Почаевская Лавра, разговор двух бабулек, приехавших в паломническую поездку:
- Ты к стопочке-то приложилась?
- А что, там наливают?
(имелся ввиду камень с отпечатком стопы Пресвятой Богородицы)



В храм заходит пожилая женщина с большой сумкой и, устремившись к свечному ящику, строго спрашивает: «А где тут у вас ананасы раздают?» Свещницы ничего не могут понять, начинается выяснение обстоятельств такого странного слуха, и женщина говорит:
- Ну вот я же вчера шла мило, а у вас тут народ стоял и кричал: «Ананас! Ананас!»
Тут все прояснилось. Вчера в храме был крестный ход, во время которого священник кропил молящихся освященной водой. Те, на кого водичка не попала, начинают просить священника побрызгать и на них, выкрикивая при этом: «А на нас! А на нас!»


Есть дивная молитва, которую поют на вечернем богослужении: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею жертва вечерняя» («Да будет молитва моя, как кадило пред Тобой (Господи), а мои воздетые руки – вечерняя жертва Тебе»). Один священник рассказывал, что пожилая прихожанка, как только начинали петь эту молитву, заливалась горючими слезами и сокрушенно рыдала. Наконец, батюшка не выдержал и спросил у нее – что вызывает у этой женщины такие слезы?
- Да как же не рыдать-то, батюшка! – ответила она – Слова-то какие покаянные: «Я крокодила пред Тобою!!!»
Рассказывали и о другой старушке, которая, слыша эту молитву, тяжко вздыхала и говорила: «И не только крокодила, но и бегемота!»


Одна бабушка пела Символ веры так: «... чаю воскресения мертвых и в жизни
буду человеком». («чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века»)


На одном приходе новоназначенный настоятель обратил внимание на то, что при пении на Литургии Херувимской песни при словах «Всякое ныне отложим попечение» (т.е. «всякие сейчас забудем заботы (мирские)», многие женщины устремляются к кануну (стол, на который кладут продукты на поминание) и кладут на него печенье. Когда он поинтересовался, почему они так делают, те удивились его «неграмотности»:
- Так как же – поют-то ведь: «Всякое ныне положим печение!»


Кадит диакон алтарь и громко читает 50 псалом. На его пути стоит чтец, отличавшийся очень худощавым сложением.
Диакон кадит чтеца и читает: "Возрадуются кости смиренные..."


Игумен один рассказывал.
Приходит к нему бабка и говорит «Батюшка, мой Вася умер, и ни кто не отпел, так похоронили! Отпойте заочно».
Он говорит: «Конечно, давайте»., Отпевает р.б. Василия,  бабушка заливается слезами. После отпевания он у нее и спрашивает "А кто он вам был? Муж, сын?"
- "Отче! Это КОТИК мой был!"


Как-то раз молодой батюшка, только пришедший на новый сельский приход, отпел покойника. Его к столу приглашают поминать. Он, по неопытности, сразу согласился. За столом ему подсовывают блинчики. Батюшка без всякой задней мысли берет и ест... Сначала все молча напряженно наблюдают за ним, а потом как-то дружно облегченно вздыхают. Отец начинает что-то подозревать... Оказывается, в этом селе такая примета была, что если батюшка на поминках съест блин, который до этого два дня лежал на лице покойника, значит, душа покойника в рай пойдет. Бедный отец в шоке попросил стакан водки и залпом выпил его...


Пригласили отпевать покойника. Батюшка приехал, приготовился, и начал отпевать.  Правда обратил внимание на то, что покойник не в гробу, а на кровати лежит, но что ж, хоть так, а отпевать надо. Дойдя до момента, где надо поминать покойного, обратился он тихонько к родственникам: «Как имя усопшего?» Тут покойник открыл глаза и произнес: "Сергий!" Опомнившись от шока, священник стал стыдить родственников и сказал, что человек хоть и тяжело болен, но еще живой, а посему его нужно соборовать. Родственники сказали, что, мол, они в церковных делах несведущи, как батюшка скажет, пусть так и будет. Священник начал соборование. Через несколько минут, воспользовавшись паузой, одна из родственниц прошептала ему на ухо: «Вы так все хорошо делаете, может за одно его и покрестим?»


У одного знакомого священника на приходе есть небольшая грузинская диаспора. И вот у них - отпевание. По окончании оного глава семьи подходит к священнику и говорит: "Атэц, слущай, а дальше как? Ми ничэго нэ знаэм, что нам тэпэр дэлат?" А священник от кого-то слышал, что грузины после отпевания берут гроб с усопшим, трижды обносят его по периметру комнаты, в которой он стоял, и затем символически стукают изножьем гроба об стену, вроде как конечная точка в пребывании усопшего в этом доме. Вот он кратко объясняет, что нужно сделать. Грузины добросовестно обносят гроб трижды по комнате, а потом... со всей силы шарахают его об стену, так, что от удара тело вываливается из гроба.


Новый диакон вышел на службе и вместо "Вонмем" громко и протяжно так говорит "Возношуся". Настоятель в алтаре: "Держите его, а то совсем улетит"...


Рассказывали историю, будто остановили гаишники одного священника, прицепились, мол "дыхни в трубочку", а он со службы причащать болящего ехал. Говорит им: «Да, от меня пахнет, но я Литургию служил, в трубочку дышать не буду - кощунство это...» Гаишники не отстают, священник пытается их вразумить и почти отчаявшись говорит: «Ладно, я дыхну в трубку, но знайте, Господь вам это так не оставит...» Берет в руки злополучную трубку и... в этот момент водитель КАМАЗа не справляется с управлением и въезжает на глазах гаишников в стоящую на обочине их "девятку"... Говорят, что с тех пор в этом районе у гаишников остановить священника было дурной приметой. Если такое случалось, то батюшку немедленно с извинениями отпускали и срочно меняли место дислокации.


В один монастырь благотворители решили сделать пожертвование.
Что такого? Хорошо вроде! Хорошо-то хорошо, да вот только пожертвовали  две коробки от холодильников, набитых доверху женскими колготками... а монастырь МУЖСКОЙ!


Женщина на исповеди перечисляет грехи и называет мшелоимство. Батюшка спрашивает: "А что это такое?" Якобы он подозревал, что женщина не знает, что это за грех. Так и оказалось - женщина в чулане мышку ловила. (мшелоимство – это грех неправедного заработка; взятие денег в том случае, если их брать не следовало).


В школу пригласили батюшку провести урок и рассказать детишкам о
христианстве. В процессе беседы батюшка спрашивает:
- Как все молитвы заканчиваются? Правильно, «Аминь». А что это значит?
Зависает неловкая пауза, все молчат и тут находится один продвинутый мальчик:
- Ну... Наверное это что-то вроде "отправить сообщение".


В одном храме под вечернюю Рождественскую службу пропал ведущий бас, на котором строились все партии. Кто-то вроде видел баса, вроде как шел к храму… На клиросе его нет, около храма нет, в трапезной нет…Регент в панике мечется по храму, до службы 15 минут, 10 минут… Наконец, в храме все замерло… Вот-вот диакон выйдет на солею… Отчаявшийся регент, махнув рукой, вступает на клирос, на ходу измысливая способ выкрутиться, как вдруг… из под одной скамьи буквально выкатывается мертвецки пьяный бас! Регент в бешенстве кричит:
- Ах ты, скотина!...
На что бас отвечает:
- Блажен, еже и скоты милует!


Великий Вход, диакон со священником заходят в Алтарь, Царские Врата закрывают,  завесу задергивают. Вдруг к женщине, стоящей за свечным ящиком  подлетает бабулька, держа в руках пакетик с пряниками, вся в слезах:
- Ой, доченька, доченька!!!  АаАа!!!...
- Бабушка, что случилось???
- Ой, доченька! что ж делать-тоОоОоОо??? Я принесла к чаю, помянуть моего Бореньку, и опоздала, батюшка вон, уже закрылся на чаепитие!


Подходит одна женщина к свечному ящику и говорит: «А как мне можно заказать молебен Гурию Самоновичу Авиву?» (имелись ввиду святые мученики Гурий, Сомон и Авив)


Рассказывал молодой прихожанин:
Не успел записать  грехи на листок. В руках коммуникатор с Word-ом. Набросал - запомнить не удастся. Иду прям с КПК к аналою. Зачитал. Священник:  "А ну, дай сюда". Я смекнул, нашёл ему кнопку «вырезать». Он, улыбаясь, подытожил: "Листок рвать надо, а у тебя - файл удалять" (многие верующие записывают свои грехи на листочек, чтобы ничего не забыть, и так с ним идут на исповедь, после которой священник обыкновенно рвет листочек).


На Пасхальной неделе священник дал возглас: «Слава Святей…», после чего хор  должен был начать петь «Христос Воскресе», но хористы ошиблись и запели «Слава в вышних Богу…». Отец настоятель из алтаря начал громко их поправлять: «Христос Воскресе!». А народ Божий в храме не растерялся и на его крик ответил: «Воистину Воскресе!». Тут открывается диаконская дверь, из неё  высовывается недовольный настоятель и говорит людям: «Это вас не касается!».


Девушка-студентка спрашивает у священника: «Батюшка, ну какому ещё святому помолиться, чтобы сдать экзамен?» На что получает ответ: «Дочь моя, а ты учить-то не пробовала?»


В храме идет полиелейное помазание прихожан. После того, как священник помажет лоб человеку освященным маслом, этот человек должен поцеловать руку священника. Одна новоначальная прихожанка этого не сделала по незнанию. Батюшка ей говорит: «А ручку поцеловать?»  Она, краснея, протягивает ему руку и говорит: «Ну, нате…»


На Пасху в  11 часов утра, архиерей заходит в собор в подряснике и идет в алтарь, храм пустой. Вдруг в храм влетает тетка и бежит к нему: "Батюшка, мне бы панихидку отслужить, сегодня 40 дней" ... Тот отвечает, не долго размышляя: "Уже все давно воскресли, какая панихида?!" (на Пасхальной неделе панихиды вообще не служатся).


В кафедральном соборе в день Богоявления подходит к священнику бабка с бутылкой воды и просит: "Покропи, батюшка". Батюшка кропит ей в бутылку. Через минуту та же бабушка опять подходит с такой же просьбой к этому же священнику. Батюшка ей говорит, мол, я уже кропил тебе. На что следует самокритичный и прямой ответ: "А мне все равно. Я дура".


Пасха. Утро. Заспанный клирос сидит на лавочке у храма. С нами мальчик-алтарник (12 лет), почти спит. Подходит о. Александр с приветствием: «Христос Воскресе!». Пока мы просыпались, мальчик бодро отвечает: «И Вам того же, батюшка!»  Священник задумчиво чешет бороду и ответствует: «Да пока никто больше не сподобился...»


В храм зашла женщина и спрашивает:
- Где можно поставить свечу святому Жезане?
-?!?!
- Ну святой Жезана!
- Да нет такого святого!
- Ну как же нет! Вы же на каждой службе поете "и распятого Жезаны"
(«и распятого же за ны (за нас) при Понтийстем Пилате»)



Был у нас на службе один молодой батюшка. Во время помазания раздаются прихожанам хлебы. С диаконом они вместе вспомнили, как раньше этими хлебами подкрепляли силы монахи в древней церкви, труда ради бденного... И тут батюшка берет хлеб и говорит: «Ну, труда бо ради бденного, сугубо обалденного»...


Из проповеди: «Не дайте горю убить вас в одиночку. Церковь готова помочь...»


Рассказывает молодой человек:
Есть у меня знакомый алтарник.  Прислуживал он как-то раз на архиерейском богослужении. Когда владыку облачали, этот мой знакомый алтарник случайно наступил на...подол облачения владыки. Стоит, не замечает, торжественный такой... И вдруг слышит громовой бас над ухом :"Друже, сойди с хвоста".


Когда архиерея облачают перед Литургией посреди храма, то по чину
архиерейской службы два диакона с амвона совершают каждение в его сторону. При этом один читает положенные молитвы на каждую деталь облачения, как правило стихи из псалмов ("Да возрадуется душа твоя...", "Препояшеши меч по бедре твоем и т.д."), а второй предваряет каждую из этих молитв словами "Господу помолимся". Существует также обычай подавать архиерею гребень перед тем, как он наденет митру (завершающее действие). Понятно, что для гребня никакой молитвы нет. В одном из храмов начинается архиерейское богослужение. На Владыку возложили крест, панагию и подали ему гребенку. Второй диакон при этом машинально произносит "Господу помолимся". Первый же с усмешкой тихонько говорит ему: "Ну и что я должен читать, когда святитель расчесывается? Тамо гади ихже несть числа - животная малая с великими. А?" («там гады, которым нет числа, животные маленькие с большими») Подмечено достаточно тонко - процитирована фраза из 103-го псалма


Идет служба недели святых отец. Диакон читает родословие Иисуса Христа. И вдруг вместо «Салафииль же роди Зоразавеля» произносит: «Соловей же роди журавеля». Настоятель в алтаре: «Ничего себе пташка!»


Иподиакон нес шлейф архиерейской мантии и случайно наступил на него. После службы подходит к архиерею и говорит: "Простите, владыка, что я вам на хвост наступил", а ему архиерей в ответ: "Ты еще мои копыта не видел!"


На день города служили молебен на центральной улице, приехал много духовенства, а Владыка привёз своих гостей: несколько священников из Америки . Некоторые возгласы говорили на английском. Диакон произносит ектенью, и Владыка благословляет одного из наших (местных) священников возгласить «Мир всем». А батюшка решил показать своё знание иностранного языка и сказал: «ПИС всем». Как закончили молебен, никто не помнил.


После полного облачения архиерей одевает очки... Так вот, один иподиакон подложил в футляр молитву на одевание очков: «Очи мои выну ко Господу»...


Семинарист 1 курса читает 103 псалом с массой ошибок, как классических, так и уникальных. из классических – «возрадуются древа пОльская...» Но тут интереснее комментарии руководителя богослужебной практики: «О? А Чехословацкие???» и одного из студентов: «...и восхохочут травы авганские...»
И далее:  «прикасаяйся ДЫРАМ и дымятся...» (в оригинале «прикасаяйся горам и дымятся»)


Был случай - прислали свежерукоположенного дьякона. Человек лет 50, очень верующий и старательный, но вот с памятью плохо, а с церковно-славянским еще хуже. А на клиросе 16-летние девочки-хохотушки.
Читает отец диакон на солее ектенью - звучно, старается. «Сами себе и друг друга и весь живот свой Христу Богу...» пауза... опять «Сами себе и друг друга и весь живот свой Христу Богу...» Клирос начинает сдавленно похрюкивать. Отец дьякон отчаянно возглашает: «ПР-Р-Р-РОДАДИМ!» - и убегает в алтарь. Клирос стонет от смеха. Пауза - приходится ждать, пока певчие продышатся (благо будний день, и храм пустой). Богослужение продолжается. Следующая ектенья приближается к роковой фразе. Отец дьякон уверенно возглашает: «Сами себе и друг друга и весь живот свой Христу Богу...» - и тут дернуло его покоситься на хихикающих девчонок, он смутился, сбился совсем, но, помня предыдущую ошибку, решил восполнить по смыслу: «ОТДАДИМ!» (в оригинале: «сами себе…Христу Богу предадим»)


Когда поют «Господи помилуй нас...», то бывает в некоторых храмах, что одни хористы поют «мя», другие «нас», и получается «Господи помилуй МЯС...»


Плакат в церкви:
- Водитель, помни!
Твой личный ангел-хранитель летает со скоростью не более 90 км/ч.


Чтецы, певцы, пономари

Чтец: "К корефанам послание святого апостола Павла чтение" (в оригинале – к Коринфянам послание святого апостола Павла…)


Читает один молодой человек (не первый раз в храме), неплохо читает, без запинок, и тут вдруг, в 87 псалме: «Вскую Господи оБрееши душу мою...»  (в оригинале "отрееши")

Некоторые бабушки вместо «иеромонах» говорят «аэромонах». Как сказал один монах: «Конечно, аэромонах – только и летаем туда-сюда!»


Бабушка возглашает на клиросе: «Проткни мне глаз третий!» (Прокимен, глас третий). В другой раз сказали: «Противен глаз третий!»


Вместо "от сна возбнув» (пробудившись от сна) однажды в храме прочитали «от сна возбзднув"


Вместо: "Ты Иерей во век..." прочитали: "Ты иерей Вовик..."


На Полиелее: «ПРИСТАЛ   К   НИМ (мироносицам) АНГЕЛ...» ( в оригинале – «и предста им Ангел и рече…»)


Один диакон как-то ошибся и вместо «…о богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея»  выдал: "... о богохранимой стране нашей в лаптех воинстве ея...."


Хор бабушек вместо «Единородный Сыне»  пел «Выди, народный сыне!»


Каждый семинарист несколько раз в неделю стоит на клиросе, алтарит или пономарит. Алтарники помогают при богослужении священнику и диакону – разжигают и подают вовремя кадило, открывают и закрывают диаконские врата, занавесу, следят за свечами в алтаре (чтобы не погасло) и проч. Певцы – понятно, поют. Пономари читают положенные каноны, тропари, молитвы, псалмы – одним словом, все, что положено читать на службе.
           Случаются и во время богослужения забавные моменты. Однажды на вечернем богослужении Великим постом читали канон. В каноне часто повторяются слова: «помилуй мя, грешника». И вот рассказывает отец М.:
- Захожу в семинарский храм, не успел лба перекрестить и слышу, читают на клиросе: «Помилуй мя, грешничка!» 


Другой раз на клиросе стояли три студента. Настало время шестопсалмия. Один начал читать, а двое других в это время обсуждают – что читать дальше. Обсуждение перешло в спор, спор разгорается и потихоньку долетает до читающего. Он старается не сбиться, но все внимание уже к спорящим. Наконец, он не выдерживает, смотрит уже одним глазом в псалтирь, другим на спорящих и в итоге на очередное чье-то «Нет, вот это надо читать!» на весь храм басит:
- Чё-е-е-е-е?


 Один из семинаристов отличался тем, что очень быстро говорил, так что его далеко не всегда можно было понять. А читал по книгам он еще быстрее, проглатывая по полслова, опуская предлоги и союзы. А когда он читал «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже!», то у него получалось «Лилуй, лилуй, лилуй, слватбебже». Так его и прозвали «Лилуй». Священником он не стал.


Монашеские приколы

В греческих православных храмах молящимся разрешается сидеть на особых креслах, называемых стасидиями. Человек в них и не стоит, и не сидит – типа подпорки такой, чтобы не упасть во время  долгих монастырских служб, которые могут длиться до 17 часов в сутки. И вот во время одной службы один монах нечаянно прижал рукой рукав рясы соседа. Сосед выдергивает рукав и говорит:
- Если бы не мое смирение…
Второй, помолчав с минуту :
- Если бы не моя кротость….



К монаху, колющему топором дрова, подошел другой. Понаблюдав за работой с минуту, он говорит:
- Брат, твой топор напоминает мне молнию.
- Потому что так сверкает?
- Нет, потому что он никогда не попадает в одно место.



Монах замечает, что один из братий… шмыгает носом. И протягивает ему носовой платок. Тот отсморкался и возвращает платок законному владельцу, тот говорит что-то вроде «оставь себе».
- Я не достоин такого дара, брат! – отвечает простуженный монах, протягивая ему платок.
- А я не достоин твоих соплей! – отвечает тот, возвращая ему предмет спора.
   



С пианино сквозь стены

           Дело было вечером, делать было нечего. Свободные от послушаний семинаристы поднялись на второй этаж церковного дома, где находился зал для спевок, кабинет ректора и еще пара каких-то комнатушек.  Было воскресенье (праздник!), молодым ражим парням хотелось повеселиться. Их внимание привлекло пианино, при помощи которого преподаватель музыки учила их петь. Кто-то из добрых молодцев сел к инструменту, открыл его и начал играть. Остальные сгрудились в кучу вокруг и наслаждались музыкой. Кому-то не хватило места, и пара студентов прыгнула на верх инструмента. Несколько мгновений спустя подошли еще двое опоздавших и, видя, что все выгодные места уже заняты, попытались решить вопрос путем  расталкивания конкурентов локтями. Конкуренты расставаться с законно занятыми позициями не пожелали. Тогда опоздавшие решили применить обходной маневр. Они попросту решили вытянуть пианино в свою сторону. Началась возня, пианино некоторое время под веселые вопли соперников  переходило из рук в руки, перемещаясь по залу. Борьба за пианино быстро перешла в игру – инструмент стали катать по залу туда-сюда, при этом амплитуда движения пианино с каждым «Э-эх!!» увеличивалась. Затем несколько человек попросту устроились на инструменте, а остальные возили их так по комнате. При этом семинарист-музыкант все еще продолжал извлекать из пианино звуки, гигантскими прыжками перемещаясь вслед за ним. Студенты вошли в азарт и веселились от души. Главной целью забавы стало уже просто раскатить пианино на как можно большее расстояние. И тут… Не рассчитали они направление. Могучий инструмент проломил фанерные перегородки, и вся компания – кто верхом на пианино, кто - уперевшись в него руками, с грохотом въехала в кабинет ректора и в таком виде предстала перед ним.
- Таа-а-к… - только и смог вымолвить ректор.
           Стену починили виновники аварии, у ректора попросили прощения. Кстати сказать, он никого наказывать не стал. Ну, бывает! Что с них взять … Мальчишки…




Шпроты   и   форточки


           С некоторых пор старшая повариха стала замечать, что с кухни таинственным образом стали исчезать продукты. Ни рис, ни гречку никто не трогал. А вот конфеты, хлеб и особенно консервы стали исчезать. Больше всего не везло шпротам. Приготовят на завтра 15 банок, приходят утром, а банок не 15, а 10. Или 12. Сначала думали, что повариха ошиблась или привирает, но после того, как история стала повторяться, ректор решил навести порядок. Вечером вместе с поварихой он лично пересчитал банки, кухню закрыли на ключ и опечатали. Утром ректор первый пришел пересчитать банки. Печать на месте, кухня по-прежнему заперта. Но несколько банок неведомым образом улетучились! Подошедшая повариха начала хлюпать носом и что-то бормотать про нечистого. Но отец ректор её не слушал. Он думал. И тут порыв весеннего утреннего ветерка колыхнул занавеску.
- Так… - сказал ректор и откинул занавеску прочь – Форточка открыта!  - они прошли к окну с улицы. Кухня располагалась на первом этаже, да и сам этаж был низок. Трава была примята, на подоконнике – следы земли. Значит, консервы «ушли» через форточку. Осталось найти тех, кто приделал им ноги.
           Вечером всех студентов выстроили в коридоре.
- С кухни пропадают консервы, - начал ректор в своей манере, без предисловий – Кто это делает?
           Строй молчал. Подождав пару минут, ректор сказал:
- Хорошо! Но я знаю, кто это сделал. Если у вас не хватает мужества признаться передо всеми, подойдите ко мне в кабинет. Я буду ждать. Или отчислим!
           Через пять минут в кабинет ректора осторожно постучали.
- Да-да! – отозвался он – войдите!
Бочком, пунцовые от стыда в кабинет просочились три студента и сердечно покаялись в воровстве консервов и сладостей. А дело было так: один из учащихся, теперь уважаемый всеми отец  N, страдал (да и сейчас страдает) нездоровой тучностью. Это, безусловно, была болезнь. Бедолага все время хотел есть – ему не хватало семинарского рациона. И вот он, дежуря по кухне, обнаружил, что форточка одного из окон не закрывается – задвижка сломана. Так в его голове созрел план, как добыть себе дополнительную порцию. Но для реализации идеи был нужен еще как минимум один человек – комплекция N не позволила бы ему проникнуть через форточку на кухню. В сообщники он выбрал себе высокого худого семинариста. Но, пораскинув мыслишкой, они пришли к выводу, что нужен еще один человек – стоять «на стрёме». Так образовалась «преступная группировка». Худого семинариста N брал за ноги  и спускал через форточку на кухню. Тот хватал то, до чего мог дотянуться, и его затем вытаскивали обратно, пока третий караулил – не идет ли кто.  Добычу делили по братски – на троих.
           Отец ректор принял покаяние заблудших овец и милостиво избавил их от наказания.



Подрясники

           Семинаристы ходят в подрясниках. Это такая одежда церковнослужителей, очень похожая на рясу. Только у рясы рукава широкие, как крылья, а у подрясников – узкие, как у рубашки. Стали новичкам заказывать подрясники. Среди первокурсников был студент с комплекцией борца сумо. Даже внешность у него была азиатская. Вроде как он был татарин. И вот приносят готовые подрясники. Помощник инспектора отец Георгий принимает работу, а вокруг толпятся семинаристы – всем не терпится надеть эту новую одежду! Батюшка разворачивает первый подрясник, смотрит…
- Та-а-а-а-ак….. Хорошо!
Берет второй, разворачивает….
- Та-а-а-а-ак… Отлично!
Берет третий….
- Та-а-а-ак… Очень хорошо!
Берет четвертый, разворачивает… А он не разворачивается. Батюшка опять разворачивает – и это еще не все! Наконец,  разведя руки на максимальную ширину, он демонстрирует народу просто необъятный подрясник, предназначенный для семинариста-сумиста. Несколько мгновений он изумленно смотрит на него, а потом произносит фразу, ставшую легендарной:
- Чехлы для самолетов мы не заказывали!
Семинарист этот страшно обиделся и всегда злился, если кто-то начинал при нем вспоминать эту историю.


Пикантное знакомство

           Мой жених как-то решил познакомить меня со своими однокурсниками. Подходим мы к группе семинаристов, которые после службы  расселись на длинной церковной скамейке, как птицы на проводах – отдыхают. Мой жених поочереди начинает представлять однокашников: «Это такой-то, это такой-то, это такой-то…»  Тут доходит очередь до того самого семинариста-сумиста.
 - Вот, а это такой-то, - говорит мой жених и добавляет: - Мы с ним спим.
В воздухе повисает напряженная пауза. У семинаристов отвисают челюсти, больше всего у того, кому повезло быть представленным таким пикантным образом. Даже его раскосые азиатские глаза стали квадратными. И тут мой жених делает уточнение:
- На соседних кроватях!
Семинаристы, давясь от хохота, сползают на пол, а сумист со вздохом облегчения говорит:
- Хорошая добавочка!


«ОКА»

Один батюшка ездил на «Оке». Однажды озорники-семинаристы написали на её грязном боку: «Поповозка». Вот и думай, что они имели ввиду…


«Волга»

           Зная доброту ректора, семинаристы иногда с шалостями перебирали. Как-то вечерком двое студентов обнаружили на вахте ключи от «Волги» ректора. Рассудив, что «папа добрый, он простит», они решили покататься. Завели машину, сели и поехали. На первом же перекрестке их засекли гаишники. Надо сказать, что у представителей этой знатной профессии удивительная память на номера автомобилей. Они назубок знают все «нужные» машины. Угонщиков мгновенно «вычислили», тем более, что тот, кто сидел за рулем был одет в старую телогрейку – бомж бомжем. Им дали отмашку полосатой палочкой, они испугались, что теперь попадет и прибавили ходу. Постовые «Жигули» сорвались в погоню. Мальчишки перепугались еще сильнее, а тут еще преследователи начали их стращать из громкоговорителя. Перепугавшись до полусмерти, они остановились где-то на обочине, прижатые патрульной машиной и вышли из неё с поднятыми вверх руками. Срочно вызвали отца ректора. Тот не стал писать заявление, забрал горе-ездоков с собой на угнанной ими же «Волге». Но из семинарии их отчислили.




 Толик


           Толик был слегка больной на голову молодой парень, которого отец настоятель из жалости взял на работу и разрешил поселиться в одной из свободных комнатушек на колокольне.  Там же, в другой комнатушке жили строители. Работали они допоздна и всегда предупреждали Толю – не закрывай колокольню! Толя исправно не закрывал. До определенного момента. В тот воскресный день в семинарии состоялось аж три венчания студентов. По этому поводу устроили небольшой праздник семинаристы. К ним присоединился отец Александр, а потом и Толик. Видимо, под воздействием градусов Толик забыл о своих соседях по колокольне и, отправившись спать, закрыл изнутри колокольню на задвижку.
           Доработавшись до посинения, строители пошли спать. Дернулись в дверь – ан нет, закрыто! Время – час ночи. Тогда они стали кричать Толику в надежде, что он услышит. Куда там! Поди – докричись! Колокольня времен Ивана Грозного, стены трехметровой толщины, да и комнатка примерно на высоте третьего этажа. Время идет, спать хочется – сил нет, а делать нечего. Пошли они в семинарию – может, там чем помогут.
           В семинарии праздник уже подходил к концу, но не спящих было много. Строители подошли к отцу Александру – так и так, помогите. Тот дал команду – сколько вместилось студентов, набились в его «Ниву», остальные пошли рядом. А поскольку все были под шефе, то батюшка не разрешил вести машину. Так её и покатили всей компанией до колокольни.
           Прибыв на место, семинаристы выстроились под колокольней и по команде о. Александра начали скандировать: «То-лик, от-кры-вай!» Кричали они минут 15. В ближайших домах зажглись окна. Из монастыря вышли поинтересоваться, что случилось, не надо ли вызвать «скорую». Но Толик не просыпался! Колокольня надежно охраняла его покой.  Посыпались предложения через чердак церкви вылезти на крышу, оттуда – на колокольню и позвонить в большой колокол. Кто-то предлагал обойтись вызовом пожарников с лестницей.
           Наконец, когда осипшие и охрипшие семинаристы собирались уже вернуться к себе, заскрежетала старинная тяжелая задвижка, и перед публикой предстал заспанный Толик с фонариком в руке. Изумленно он обвел взглядом собравшихся и спросил: «А что случилось?»  Вопрос вызвал гомерический хохот у студентов. Не смеялись только строители.






                            Люди и характеры

Все описанные ниже события имели место. Имена действующих лиц изменены.



Баба Зина


           Это рассказ о простой русской женщине, нашей соседке. Дружила с ней моя бабушка. Иногда баба Зина приходила к нам, когда позволяли больные ноги. Несколько раз я приглашала ей священника для исповеди и причастия. Не знаю почему, её образ запечатлелся в моем сердце. Она принадлежала к настоящим православным людям, каких сейчас, увы, мало. Не смотря на 70-летнюю разницу в возрасте, она была близка мне.
           Баба Зина родилась в самом начале 20 века. Семья была даже по тем понятиям огромная. 11 детей. При чем выжили все. Были они самые обычные крестьяне. С раннего утра и до позднего вечера отец гнул спину на полосе. 11 дочерей и – ни одного сына. А на девок землю не давали. Прокорми-ка такое семейство с нескольких соток. Были нищие. Не могли купить корову. И вот нате - всех детей вырастили.
- Мать нанималась стирать помещицам, - рассказывала баба Зина, - бывало, что отстирает, домой придет, да через два часа и родит сестренку. Отец с утра до ночи на поле. Обрабатывал свою полосу и поле помещика. Помещик был у нас хороший, не обижал. Почем зря не гонял. Хороший был человек.
           Помещик знал нужду этой большой семьи и всегда к празднику посылал «подарок». Подарки посылались всем беднякам в деревне. Причем делал он это тайно, по ночам.
- Бывало, сидим за ужином, на столе – пустая похлебка, лук да вода. Пшенца и того нет. Вдруг – в окошко стукнули. Выйдет мать на крыльцо – глядь, мешок муки или крупы на ступеньках. Затащим в избу, мать помолится и скажет: «Если за живого – то дай Бог доброго здоровья, а если за умершего – Царствие ему Небесное». Так и жили. Несколько раз штуку (рулон – ред.) ситца присылали. Помню, было мне лет 12. Прислали к Пасхе ситцу, мать и нашила нам всем новых платьев. Красных в белый горошек. Самый наряд считалось тогда. Как же мы радовались тогда обнове! Так мы все в одинаковых платьях и пошли на службу. Крестьяне этого нашего барина любили и всегда за него молились. Плохого от него мы не видели.
           Мать у бабы Зины была неграмотной, можно сказать, совсем «темной» крестьянкой. Но она сумела привить дочерям чистую правильную веру. Молитвы неграмотные крестьяне учили на слух от тех, кто их знал. Так же слушали и Писание, собираясь в избах у грамотных людей. Так выучила молитвы и мать бабы Зины, мало того, она наизусть знала Евангелие. Она научила своих детей молитвам тоже на слух. Более всего она наставляла детей всегда молиться Богу и поминать родителей.
- Она всегда говорила, что очень важно молиться за умерших родителей и строго-настрого наказывала нам поминать её и отца. Так и говорила – когда помрем, не забывайте нас поминать, за это вам Бог даст долгую жизнь.
Прошли годы революции и гражданской войны. Зина вышла замуж, родила троих детей. Началась Великая Отечественная. Отца и мужа забрали на фронт. С фронта они не вернулись, ни тот, ни другой. Мать умерла, и Зина осталась одна с тремя малолетками на руках.
- Работала я на большом заводе, делали снаряды для фронта, - вспоминала баба Зина, - продукты давали по карточкам. Я почти все отдавала детям. Как же не отдашь? Прихожу домой, они в уголку забились, глазенки голодные – «Мама, так кушать хочется!». Так и отдавала. Какая же мать не отдаст?  А себе крошечки со стола сгребу рукой и в рот… И так мне было тяжко, думала иной раз, что упаду и не смогу встать. Держалась только молитвой, просила Бога, чтобы Он не дал мне умереть. Просила не за себя, а за детей, потому что кроме меня у них никого не было, если бы я умерла, они пропали бы. Кому они нужны? И Бог меня не оставлял. Однажды я шла по заводу, послали меня в другой цех за чертежами. Иду, еле ноги волочу. Сил нет. Иду и плачу. Есть хочется – страсть! И вот подняла я глаза к небу и говорю: «Господи! Я так хочу есть! Ну хоть бы ломтик хлебца!» Голову-то опустила вниз, а от слез мутит все перед глазами. Смотрю – что-то беленькое так в травке. Нагибаюсь – гляжу – талоны на продукты! Целый комплект на месяц! Лежат так аккуратненько под дощечкой. Я обрадовалась, подняла их, Господи, говорю, слава Тебе! А потом как ожгло – а вдруг кто-то потерял? А если и там дети? Это же все, смерть!
Христианская совесть не позволила ей вот так воспользоваться, казалось бы, очевидной удачей. И Зина стала спрашивать у людей – никто не терял талоны? Два дня искала. Нет, никто не отозвался. И только после этого она взяла их себе. Этот комплект талонов очень поддержал семью Зины. До конца своих дней она благодарила Господа за такое чудо. Дети просто ожили, а там и весна пришла, пошел огородик… Так и дожили до победы.
           Двух дочерей и сына баба Зина не просто вырастила – дала им высшее образование, вывела в люди. Одно печалило старушку - дети отказывались ходить в церковь. Они, вроде, как и верили, но вот ни молиться, ни поститься не хотели. Но она их и не винила. Время было такое – за веру могли с работы выгнать. А внучки выросли вообще атеистками… И до последнего вздоха баба Зина молилась за них, грешащих страшными преступлениями против собственных детей…
           В конце 80-х дом бабы Зины снесли. К тому времени она осталась с сыном. Так сложилось, что он не обзавелся семьей и всю свою жизнь провел с матерью. Он и покоил её до смертного часа. Так вдвоем они и переехали в новую благоустроенную двухкомнатную  квартиру, в которой баба Зина провела последние 10 лет своей жизни. А жизнь она прожила, действительно, долгую. Больше 90 лет. Видимо, действительно, за молитвы о родителях Господь сподобил её пройти все страшные испытания и войной, и вдовством, и голодом, и увидеть не только внуков и правнуков – праправнуков! Когда уже не стало сил ходить в церковь, баба Зина всегда передавал записочки с поминанием и рублик на свечку.
- Одно время я так уставала, что стала забывать молиться о родителях, - рассказывала она, - и вот как-то снится мне мать, сидит на кровати нечесаная, босая и с укором говорит мне: «Ты держишь меня голодной!». Я сразу поняла, что это она говорит о помине. И верно, я редко стала молиться за неё и за отца. И я стала поминать их каждый день утром и вечером. Молилась дома. В церковь тогда попасть было тяжело, в нашем городе не было церкви – все позакрывали. Так дома и молились. И вот прошло много лет, очень много. И вот она мне снится второй раз – как будто везет тележку, полную свежего хлеба. Прямо буханки лежат. А я стою, смотрю, и думаю – откуда же у неё такой хороший хлеб? А она поворачивается ко мне и говорит: «Это ты мне столько хлеба напекла! Спасибо тебе!»
           Прожившая такую долгую жизнь, баба Зина не страдала душевными расстройствами, которым часто подвержены старики. Она никогда не жаловалась, не было у неё слезливых истерик по поводу ушедшей молодости и такой тяжелой старости, ни старческой капризности, разум её был чист до конца дней. Ни озлобления на мир, ни недовольства обстоятельствами своего бытия – ничего этого не было. Она все происходящее воспринимала с удивительным спокойствием, как должное, как данное, посланное от Бога. Только при совсем уж невероятном рассказе она слегка удивлялась, и то словесно своего удивления не высказывала. Она внимательно выслушивала новость, некоторое время молчала, видимо, обдумывая её, а потом заводила разговор на совершенно отвлеченную тему. Любопытства – а что там дальше? А чем закончилось? А что теперь? – не было. Ну случилось, так случилось. На все воля Божья. К вере у неё было такое же спокойное отношение,  в том смысле, что она не искала чудес, не учитывалась интересными книгам о старцах последних времен и пророчествах,  не увлекалась снами (в отличие о многих, жаждущих знамений), не было и дешевых экзальтаций и восхищений. Она просто верила. Бог живо присутствовал в её жизни, и для неё, собственно, даже очевидное чудо с талонами было само собой разумеющееся, норма. Бог просто исполнил её просьбу.  И сама она была всегда спокойная. Когда баба Зина совсем уже стала плохая и не могла заниматься домашней работой, она не впала в отчаяние, не сошла с ума, не проводила время за бесконечным перемыванием косточек соседкам. Она посвятила все свое время молитве. Навык, приобретенный еще в детстве, сохранил её разум чистым. Ей всегда было чем занять ум. С ней всегда была молитва.
                      Несколько лет баба Зина не причащалась. Из дома выйти она не могла, а сын в церковь не ходил. Помню её радость – до слез – когда я предложила ей причаститься на дому. Она не верила, что такое возможно и боялась, что священник не придет. А когда исповедь и причастие состоялись, она была словно окрыленная. Её лицо просто светилось радостью. Два раза в год - Рождественским постом и Велики - я вызывала к ней священника, чтобы она могла причаститься. Причастия она ждала как величайшего события в своей жизни. К приходу священника наряжалась в лучший халатик, который берегла к этому случаю. И последняя её исповедь состоялась Великим постом. Отец Александр, пожилой священник еще советской закалки, самому на восьмой десяток, принял незамысловатое исповедание почти столетней старушки.
- Батюшка, я не постилась, - сказала она, - а больше я уже ничего не помню.
Священник накинул ей на голову епитрахиль и прочитал разрешительную. А через пару месяцев баба Зина умерла. Её душа отлетела так же спокойно – во сне. Старушка не мучалась, не болела. Просто не проснулась.
           Сын пережил мать всего лишь на полгода. Дочери бабы Зины, унаследовав квартиру, выгодно её продали. Встретив отца Александра, я сказала:
- Помните, батюшка, ту бабульку, к которой я Вас возила?
- Помню, помню, - отозвался он, - и что?
- Умерла. На той неделе похоронили.
Батюшка задумчиво покачал головой, а потом сказал:
- А ведь, понимаешь, в чем дело? Она верила так, как сейчас никто не верит. Понимаешь? Вера была смыслом её жизни. Мы так верить не умеем.





Отец Александр
          
           Сейчас ему начало 8-го десятка. Не виделись мы с ним лет 10. Скучаю. Священник, испытавший в своей  жизни прелести и советского периода служения, и начала возрождения, как поется в том романсе, «пережил и многое, и многих». Были у него и искушения. Будучи настоятелем единственного до поры до времени храма в районе, нашел себе друга, старосту храма. И стали они вдвоем «отмечать праздники», а праздник в церкви – каждый день. И доотмечались до крупной ссоры.  В один прекрасный день о.Александр решил, что «собеседник»ему не нужен и не угостил его, как у них водилось. Тот обиделся и накатал архиерею телегу, красочно расписав недостойное поведение отца настоятеля, порочащее доброе имя православного священника. Архиерей призвал к себе членов «двадцатки», которые подтвердили факты злоупотреблений потреблениями. О.Александра с настоятельства сняли и отправили то ли третьим, то ли четвертым священником в новоткрывшийся собор. Впрочем, староста тоже получил воздаяние. Бабки, горой стоявшие за о. Александра, предложили ему покинуть место по-хорошему, в противном случае пообещали содействие в уходе. Староста прикинул, что первый вариант, как ни крути, лучше, чем второй, и ушел «по собственному», чему весьма обрадовалась казначейша – грешки за старостой водились немалые. А пришедший новый настоятель, отец Андрей, быстро закрутил гайки, воспользовавшись возвращенным правом настоятелей совмещать эту должность с должностью старосты.
           На новом приходе о. Александр появился опухший, обрюзгший, с лицом свекольного цвета. Прихожане от него поначалу шарахались – слабость  к спиртному у батюшки была, что называется, на лице написана. Но продолжалось это до первого водосвятного молебна, который отслужил  новый священник. Когда он затянул «Царице моя преблагая…» своим надрывным плачущим тенором, все, присутствовавшие на молебне, разрыдались. Столько покаяния, столько горести, столько вопля о помощи было в голосе о. Александра, что у женщин немедленно задрожали подбородки, а из глаз полились ниагарские водопады слез. И это снискало о. Александру славу замечательного, душевного и понимающего жизнь батюшки.
           А свой грех он полностью оставил и употреблял спиртное только на праздничных трапезах «малой мерой», да и то, если Владыка не приезжал на праздник.
           Если исходить из того, что у каждого священника «свой» круг окормляемых, свой электорат, говоря современным языком, то о. Александра смело можно назвать духовником старушек и семинаристов. И те, и другие его боготворили. Старухи за то, что не мучил их на исповеди дотошными дознаваниями с пристрастием, а семинаристы за то, что с о. Александром, не смотря на то, что большинству из них он годился в дедушки, а то и в прадедушки, можно было классно поозорничать. И те, и другие со всеми своими горестями шли к о. Александру и после бесед с ним «никто неутешен не отходит». Не одному семинаристу батюшка подсказал невест. А кое-кому не благословил жениться на выбранной половинке. Деликатное чувство юмора, с которым батюшка давал наставления и поучения, очень привлекало к нему людей. Церковные бабки, едва завидев его, бросали свои свечки, тряпки, метелки и мчались к нему поздороваться и благословиться. За его доброе отношение они платили ему своей старушачьей заботой: кто носки заштопает, кто рясу постирает, кто в каморке помоет. К слову сказать, матушку о. Александра ни том приходе, ни на этом никто никогда не видел. А поскольку жил он все время не дома, а при церквях, в которых служил, то напрашивался вывод, что семейная жизнь батюшки не ладилась. Поэтому поле деятельности у старух было широкое. Он к  своим семидесятилетним воздыхательницам относился благосклонно и посмеивался над их суетой в кулак. Иногда замечали за батюшкой легкое такое ненавязчивое юродство. Грозой о. Александр был только для тех, кто грешил абортами и … убийством животных. Прихожане это знали, и каяться в этих грехах шли к другим священникам.
 
«Нива»
 
           У о. Александра была «Нива». Судя по её техническому состоянию, наполеоновские солдаты бросили её при отступлении из Москвы. Но батюшка её все равно любил, отчасти потому, что другая машина ему попросту «не светила». Эта «Нива» была отвратительного выцветшего кофейного цвета с ржавыми разводами  вокруг порогов. Машина была своего рода визитной карточкой священника. Её знали, её узнавали, а гаишники при виде потрепанной машины отдавали честь. Ветеранша пару раз побывала в авариях, о которых батюшка рассказывал с изумлением: «Слетел под откос… Тут зашили, там зашили… А ей пришлось двери менять». Машина эта была для него чем-то вроде домашней скотины, о которой нужно было заботиться, и которая взамен его возила. Но с возрастом у «Нивы» начался старческий маразм, и пользоваться ей стало весьма затруднительно. Помню, как–то раз застала батюшку отчаянно пытающимся завести древний мотор. Увидев меня, он пожаловался на «старуху», а потом обратился к ней с вразумительным словом:
- Ну что же ты не заводишься-то, а? Совести у тебя нет! Меня же причастники ждут!
- Может, перекрестить её? – предложила я. О. Александр махнул рукой:
- Я её уже раз сорок крестил и раз двадцать «Отче наш» прочитал…. Крестным ходом мне вокруг неё идти, что ли?... Какой-то вот бесенок сидит на ней и уходить не хочет! – он с досадой ткнул пальцем в «бибикалку». Тут его взгляд упал на маленькую иконочку, которую я несла показать знакомой. – Это что у тебя там? А-а, Ксения блаженная? Ну-ка, давай сюда… - он пристроил образок на панели и в очередной раз повернул ключ… Машина завелась.
- Вот как, - сказал он, - Ксению он и испугался.
- Возьмите себе, батюшка, - предложила я.
- А тебе?
- А я много привезла из Питера. У меня есть еще.
- Ну спаси тя Господи, - ответил он. Потом, всякий раз проходя мимо раритетного авто, я наблюдала образок на передней панели перед рулем.
           Однажды мне пришлось-таки прокатиться на реликвии. Я пригласила священника о. Вадима причастить тяжело болящую знакомую, маму моей подруги. А он, будучи бесколесным, попросил о. Александра довезти его до причастницы. Это эпохальное событие надолго выбило меня из состояния адекватности.
           Во-первых, как только мы выехали на проезжую часть, пешеходы как нарочно стали кидаться под колеса батюшкиного авто, видимо, считая за особую благодать погибнуть под машиной маститого протоиерея. Когда очередной бедолага едва не свел счеты с жизнью под колесами «Нивы», о. Александр развел руками и сказал:
- Ну куда же ты, дядя, лезешь?! У меня же тормоза не работают! 
У меня при этих словах отвисла челюсть.
- Как – не работают?! – вырвалось у меня. При стиле езды батюшки это было, в принципе, смертельно. Он, видимо, увидел мою физиономию в зеркало заднего вида и царственным жестом махнул рукой:
- Закрой глаза и спать ложись! Доедем!
Отец Вадим, сидевший на переднем сидении, хихикнул в бороду. «Ну, видимо, он человек бывалый, раз так спокойно реагирует на неработающие тормоза», - подумала я и слегка успокоилась. Однако через несколько сотен метров наступило во-вторых.
           Во-вторых, я обратила внимание на то, что батюшка в самых критических ситуациях не пользуется сигналом. Это породило в моем мозгу смутные подозрения.
- Батюшка, - спросила я, - а сигнал у Вас работает?
Он гордо хмыкнул.
- Конечно, нет! – ответил он. Я совсем уже притихла на заднем сидении, стараясь как можно крепче держаться за какие-то выступающие элементы интерьера авомобиля. И тут… И тут наступило в-третьих.
           В-третьих, до моего сознания дошло, что в багажнике машины что-то плещется. Гоня прочь мутную догадку, я сказала:
- А у Вас там в багажнике что-то плещется…
- А! – отец Александр опять махнул рукой, - Это канистра у меня там с бензином. 30 литров, с собой вожу на всякий случай.
Тут уж мне совсем поплохело. Классная выходит поездочка – на старой машине с неработающим сигналом и тормозами, да в придачу с 30-ю литрами бензина в багажнике! Но, к моему огромному облегчению, дом, куда мы направлялись, был недалеко. На финишную прямую мы вышли с помпой. Это был, так сказать, апофеоз нашего путешествия.
- Где надо остановиться? – спросил отец Александр.
- А вон, первый подъезд, - показала я.
- Отец Вадим! – обратился к своему пассажиру батюшка, - будь добр, открой дверь, ногу высунь – притормозить надо!
Обратно я поехала на автобусе.
           Потом одна благотворительница устроила батюшке новый кузов, переборку двигателя и капитальный ремонт всей машины. И новенький красный кузов слился с общим потоком машин. Визитной карточки о. Александра не стало.
 
На одре
 
          У о. Александра стали страшно болеть ноги. «Профессиональная» болячка священства. Ноги опухали, в сырую погоду даже появлялись язвы. Порой он был вынужден принимать исповедь сидя на стуле. Иногда неделями лежал – не мог служить. Это вызывало неудовольствие настоятеля – единица в штате есть, а она нерабочая. Частенько приходилось срочно искать замену, а это не нравилось другим священникам – свою неделю отслужил, так теперь еще и чужую служи. Никакие средства отцу Александру не помогали и он, судя по его отношению к своей болезни, смирился с ней как с фактом своей биографии. Однажды, зайдя в храм, я увидела его, сидящим на скамье у стены – приходил в себя после службы. Рядом с ним сидела Варвара, его ровесница, суетливая церковная бабка. Сидели они рядышком, как дети болтали ногами и устало о чем-то говорили. Я подошла поздороваться.
- Сидим вот  с Варварой, - погасшим голосом сказал о. Александр, - думаем, сколько нам еще осталось.
- Да ладно Вам, батюшка, - ответила я, - живите сто лет. Чего туда торопиться?
- Да тут торопись - не торопись, а все уж к тому подходит. Вон, глянь, на чем мы с Варварой сидим. А я ведь и не заметил сначала, - он поднял вверх лохматую тускло-желтую бахрому, - Во!
Сидели они на одре – скамье, на которую во время отпевания ставили покойников.
 
 
Дети о. Александра

           Детей у батюшки было трое – две дочери и сын. Конечно, на момент моего знакомства с батюшкой все они были уже взрослые. Дочери отца очень любили, частенько приходили к нему в каморку. Обе были похожи на него, и, скажем так, не красавицы. Несмотря на семейные нестроения, девушки были воспитаны правильно - обеим было уже к тридцати, но они хранили себя, что удивительно по нашему распущенному времени. Обе впоследствии стали супругами священников. Сына отца Александра я никогда не видела. Он жил своей семьей где-то в городе. Говорили, что он был неверующий. Однажды зимой, когда он возвращался по темну с работы, на него напали и ударили ножом. Место было безлюдное, нашли его только утром. К тому времени он умер от потери крови. Было ему чуть за сорок. Отец Александр вслух не высказывал своей скорби, но она жила в его глазах. Некоторое время после смерти сына он стал часто впадать в задумчивость. Определить направление его мыслей точно я не могу, но из коротких редких фраз можно было понять, что батюшка скорбел от того, что «все могло бы быть по-другому». Но время, как известно, лучший лекарь. Прошла и эта скорбь. Отец Александр снова стал шутить и улыбаться. А дочери окружили его еще большей заботой и любовью.

Эх, ты!

           К отцу Александру боялись идти благословляться на брак. К другим священникам подходили безбоязненно, а к нему осмеливались идти только самые отчаянные. Потому что он то ли от неудачи собственного брака, то ли от поведения современной молодежи мало кого благословлял. Но говорили, что уж если благословил – то все, семья не распадется.
           Я, будучи уверена в своем выборе, смело пошла к нему, правда не за благословением, а просто сообщить эту радостную для меня весть. Он сидел в своей «Ниве» и, как всегда, обрадовался моему появлению
- Здравствуй! Ну, чего ты? – спросил он, видимо, по моему счастливому лицу догадавшись, что я хочу ему нечто сообщить.
- Замуж выхожу! – сказала я, ожидая поздравлений. Но он как-то странно посмотрел в даль, словно желал там что-то увидеть, а потом спросил:
- За кого?
- А вот за такого-то. Знаете его?
Он на мгновение призадумался, припоминая моего жениха, с которым иногда встречался в храме.
- Это с усиками такой?
- Да.
И тут по выражению его лица я поняла, что он категорически против нашего брака. Но – он пожалел меня, не сказал ничего «такого», по свойственной ему деликатности, обошел тему с другого края.
- Ну зачем вам это нужно? – с жаром и сочувствием начал говорить он, едва ли не на половину высунувшись из окна машины – Ведь плачете потом! Кто его знает, какой он? Ведь ты с ним сколько знакома?
- Четыре месяца.
- Ну вот… Четыре месяца… Хорошо ты его знаешь? Какой он?
- Да он хороший, батюшка! – ответила я. Он, как человек мудрый, не стал меня ни в чем убеждать.
- Хороший? Значит, ты в нем уверена?
- Да, уверена, - сказала я.
- Ну, раз уверена… - и тут он опять сказал -  Ну зачем тебе это нужно? Была ты как птица небесная, порхала – забот не знала! Была ты – и нет тебя…Эх, ты!
           Потом, уже после свадьбы, он всякий раз, встречаясь со мной, с тревогой спрашивал: «Ну, как ты?» «Да все слава Богу» - отвечала я. Но два года спустя я действительно плакала, придя к отцу Александру за утешением и молитвами.  Несмотря на то, что прошло уже много лет, я не могу отделаться от ощущения, что те события словно подрезали мне крылья…

                                                                         
   

Отец Василий

           Когда-то очень-очень давно жили мы на берегу большой русской реки.  Дом был старый, с большим уютным двором. А за этим двором, в низинке, стоял деревянный длинный вечно выцветшего голубого цвета домик, который все называли "попов дом". По сути это был дом причта одной из городских церквей, рассчитанный на две семьи. Священники, служившие в этом храме и не имевшие жилья, имели право поселиться в нем с семьями. Вот об одной такой семье я хочу вспомнить и рассказать.
              Его звали по-светски Василий Андреевич, тогда ведь не принято было к священникам обращаться традиционно по-русски "батюшка". А матушку звали Анна Васильевна. Я запомнила их уже весьма ветхими. Выбеленные волосы, подслеповатые глаза... А ведь позади - почти вековая жизнь. Вырастили в это трудное время пятерых деток. Отец Василий отсидел как "представитель культа" 10 лет. Вернулся и продолжил свою "антисоветсвкую деятельность". Дети получили образование, но по отцовским стопам не пошел ни один. В то время быть священником было страшно и позорно. Дочь работала где-то бухгалтером, сыновья - кто где. А вот за честность и порядочность их очень ценили. Один из сыновей был профессиональным водителем и дослужился даже до Кремля - возил кого-то из ЦК КПСС. Одна беда - при оформлении на работу мешало "поповское" происхождение. Ему предложили написать отречение от семьи. Он отказался. Начальнику не хотелось терять ценного работника, и они договорились - отречение он писать не будет, но чтобы никакой религиозной пропаганды - ни-ни!
              Отец Василий нравом был горяч, настоящий русский мужик. Любил "беленькую", а, испробовав любимого напитка, нередко хватался за бревно и гонял матушку вокруг дома под всеобщее веселье соседей.
- Эй, смотрите, Василий Андреевич попадью опять поленом гоняет! - кричали наши жильцы и прилипали к окнам. Анна Васильевна плакала от позора, молила не срамиться, но батюшка был неумолим. Эту драчливость он сохранил до весьма преклонных годов, и бывало, гонялся за женой по двору уже совсем престарелым.
              Зато матушка приобрела благодаря этим скорбям особую мудрость, которая бывает только у людей, много переживших и много повидавших горестного. Никому на своего попа она не жаловалась, сплетни мужественно переносила и не реагировала на них.
              Лет за пять до кончины отец Василий почти полностью оглох и полностью ослеп, и оказался в руках своей много раз битой им жены. А та просто тянула старика, не припоминая ему прошлых обид. Теперь она всюду водила его за ручку, как малое дитё. И ухаживала за ним, как за малым дитем. И теперь по его беспомощности, она водила его мыться в женскую баню. Когда посетительницы бани, увидев на пороге старика, начинали возмущаться, Анна Васильевна махала рукой:
- Да он слепой, ничего не видит.
И впрямь, полная слепота старика была совершенно очевидна, поэтому возмущения утихали и сменялись на жалось.  А Василий Андреевич ничего происходящего вокруг не слышал и, похоже, мало что понимал. Хотя разума не терял. При этом он еще и хорохорился. Бывало, подойдут к ним знакомые, начнут разговаривать, а отец Василий потихоньку спрашивает у матушки: "Это кто?" - "Да вот такие-то", - отвечала матушка. "Чего ты мне говоришь?! - возмущался батюшка - сам вижу!"  Анна Васильевна грустно махала рукой. Спорить с ним было бесполезно.
             Прожили они почти по сто лет оба. Василий Андреевич скончался в 97 лет, а Анна Васильевна в 96, на несколько месяцев пережив мужа.






Отец Фёдор

           Отец Фёдор был старейшим священником нашего благочиния. Человек он был достаточно скрытный, о себе никому не рассказывал, ни с кем не дружил и особо ни с кем не общался. О нем ходили легенды. Одна из них - каким образом он стал священником. Говорили, что в войну он служил на подводной лодке, что её подбили немцы, и он спасся один изо всего экипажа. Говорили, что он несколько километров плыл к берегу в ледяной воде и пообещал Богу принять священный сан, если останется жив. Эта история представляется маловероятной, поскольку на момент начала войны отцу Федору было всего 14 лет, и вряд ли он мог плавать на подводной лодке. Все без малого 50 лет своего священства он прослужил в отдаленной ото всех крупных населенных пунктах деревеньке, бывшем имении каких-то дворян. Даже при советской власти приход был чудовищно беден. Говорят, что однажды отец Фёдор не выдержал и попросился на другое место. Его перевели, храм закрыли. Но, прослужив на новом месте несколько месяцев, батюшка запросился обратно. Уж больно он привык к вольной жизни настоятеля никому не нужного храма. Его вернули на прежнюю должность. Так он и остался там до конца своих дней.
           На приходе он себя чувствовал превольготно, а вышестоящие лица, зная бедственное положение храма, отца Фёдора не дергали – и в ГК КПСС, и в Епархии знали, что взять там абсолютно нечего. Прихода как такового не было, поэтому, с точки зрения советских властей, поп особого вреда причинить не мог. Существовало и более правдоподобное объяснение батюшкиного благополучного жития – в каждом районе у руководящих лиц имелся «свой» поп, потому как партийные работники и директора заводов тоже люди. И им тоже требовался человек, которому можно было пожаловаться на родную партию, на жен, любовниц и тёщ, у которого можно было окрестить детей и внуков, отпеть бабушек и повенчать детей. В нашем районе таком попом был отец Фёдор. Все местные партийцы ездили к нему за «духовной пищей». Поговаривали, что отец Фёдор сексот. Впрочем, в то время так говорили практически о каждом священнике.  Проверить эти слухи совершенно невозможно. Все знали, что они к нему ездят, но делали вид, что не знают. Отец Фёдор тоже делал вид, что ничего не происходит. За почти полвека службы он оброс серьезными связями и высокопоставленными покровителями, что позволило ему от прихода фактически не зависеть.
           Во всех отчетах в Епархию он писал доход три рубля в месяц. Но, тем не менее, «Ниву» он себе справил. Поддерживала его пасека, продуктами которой он ездил торговать в другие районы. Помимо «Нивы» держал он в алтаре сейфик, в который никому не довелось заглянуть. Кто-то говорил, что он там держит деньги, кое-кто уверял, что в сейфе он хранит золото. Однозначно можно сказать только то, что отец Фёдор ключи о сейфика берег как зеницу ока. Храм же новые веяния, похоже, тщательно обходили стороной. Как-то уже после кончины батюшки мы по делу приехали туда. Церковка на фоне новых отреставрированных храмов смотрелась гостем из далекого хрущевско-брежневского прошлого. Наивная бесталанная живопись на евангельские темы, нелепые украшения, старые тряпки с остатками украшений из полинялых бусин и блесток, лепные херувимы с отбитыми носами, замазанные «бронзянкой» киоты… 
           Я видела отца Федора единственный раз, и то издали. Было это года за три до его кончины. Приехал он по делам к благочинному на своей видавшей виды блекло-изумрудной «Ниве». Прихрамывая, он не торопясь, шел к церковному дому, а следом за ним вышагивала Мадам-В-Шляпке. Ну вот мы и подошли к самому интересному.
           Семьи у батюшки не было, говорили, что это тоже была часть его обета. Долгое время он жил совершенно один, во всяком случае, на приходе в компании женщины его никто не видел. Но однажды невесть откуда на приходе появилась Мадам-В-Шляпке. Это прозвище само собой родилось в моей голове, стоило мне увидеть эту молодящуюся особу лет 55. Удивительно – позже я узнала, что именно так её и назвали все, кто хоть раз в жизни видел её. Видимо, шляпка была её неотъемлемым аксессуаром и производила неизгладимое впечатление на зрителей. Шляпка, действительно, была замечательная. Изрядно выцветшая, круглая, фактически – полусфера, с маленькими полями и аляповатыми цветочками сбоку. Когда-то, в дни давно ушедшей молодости, шляпка  была модницей и могла похвастать претензией на красоту. С годами она вылиняла, пообтерлась, поистрепалась и теперь представляла жалкое зрелище – как в песне: «Были и вы рысаками когда-то…» Но она по-прежнему украшала голову хозяйки, которая  одевала её, кокетливо сдвинув на бок.  Шляпка и Мадам были просто неразлучны, и по этой причине народная молва и соединила их в одно целое. Так и получилась Мадам-В-Шляпке.
           Когда Мадам-В-Шляпке появилась на приходе, было ей что-то около 40-ка, а отцу Фёдору – за шестой десяток. Мадам-В-Шляпке сразу оказалась и на клиросе, и в просфорне, и на кухне, и взяла в свои руки хитрую бухгалтерию отца Федора. Очень быстро немногочисленные прихожане батюшки обнаружили, что Мадам-В-Шляпке стала поверенной практически во всех делах отца Федора, да еще к тому же она заняла и пустое место хозяйки в его сторожке. Она следовала за ним всюду, была в курсе всех его дел, многие дела решала и улаживала за него. И – самое главное – отец Фёдор доверил ей ключи от своего заветного сейфика. И молва быстро сделала их сожителями. Так это или не так – мы не знаем, свечку, как говорится, не держали. Поэтому интимных подробностей в этом рассказе не будет. Факт остается фактом – почти 20 лет эта женщина была правой рукой священника, до самой его смерти.
           Умер батюшка неожиданно для всех, и, надо полагать, и для себя в первую очередь. Лег он в больницу с воспалением легких, пролежал там три недели, поправился, приготовился выписываться. Веселый пришел он от врача, сообщил соседям по палате, что завтра отпустят его домой, стал потихоньку собирать нехитрые пожитки, да подустал и прилег отдохнуть, поспать. И заснул вечным сном.
           Когда после скудных похорон отец благочинный с несколькими священниками вошли в алтарь с целью описать утварь, оставшуюся после усопшего, взору их предстала картина хищнического разграбления: сейфик был открыт и опустошен. Всё, что хранилось в нём, бесследно исчезло, заодно исчезла и кое-какая ценная утварь, а со всем этим так же бесследно исчезла и Мадам-В-Шляпке. 




 

«Блатной»

           Знаю одного священника, теперь бывшего, который пошел в семинарию по желанию матери. Мать его была женщиной очень гордой и кичливой. Священство сына представляло для неё определенный престиж. Сын в семинарию поступил, но зарекомендовал себя не с лучшей стороны. Он был так же заносчив, как и мать, оскорблял других семинаристов, подчеркивал свое превосходство над ними. Ему казалось, что раз его мать работает при семинарии, то его должны рукоположить как можно быстрее и дать ему как можно более богатый приход. Он считал себя «блатным». Мать подыскала ему подходящую, на её взгляд невесту, тоже такую же гордую, как и они. Так получилось, что он женился на две или три недели раньше, чем поженились мы.  А тогда не проходило и месяца со дня свадьбы, как студента рукополагали. Ректор вызывал кандидата к себе в кабинет и просто объявлял ему, что пора писать прошение. То есть, этот молодой человек должен был рукоположиться на пару недель раньше, чем мой муж. Однако время шло, а ректор не проявлял никакого интереса к его персоне. В семинарии настало какое-то странное затишье с рукоположениями. Наконец, он не выдержал и сам подошел к ректору с вопросом, можно ли написать прошение. «Пишите», - ответил ректор. В этот же день ректор вызвал к себе моего мужа и благословил писать прошение Владыке на принятие сана. Так два прошения одновременно легли на стол ректору.
           А потом наступила пауза. Никого не рукополагали. Тот семинарист не находил себе места, его мать осаждала ректора с вопросами – ну когда же?! Ректор сухо отвечал, что прошения находятся на рассмотрении Владыки. Как-то во время воскресной службы мать этого семинариста подошла даже ко мне.
- Тебе ничего не говорил отец ректор, когда твоего будут рукополагать? – спросила она.
- А Вам-то что? – спросила я – Как благословят, так и рукоположат.
Она окинула меня злобным взглядом.
- А что это ты так со мной разговариваешь? – сказала она – Я спрашиваю потому, что моего должны рукоположить раньше, чем твоего. А моему ничего не говорят. Вот я и думаю – если твоему сказали, значит, и моего посвятят.
- А что Вы переживаете? – ответила я – Вам сразу скажут, как только будет благословение Владыки.
- Вот как ты со мной, - сказала она, сузив глаза. Не прошло и пяти минут, как весь храм знал, что она подошла ко мне спросить, не собираются ли рукополагать моего мужа, а я её обхамила. Я махнула рукой на эти происки. Горбатого могила исправит. А через неделю муж мне сказал, что в воскресенье Владыка приезжает на богослужение, и  ректор велел готовиться к рукоположению.
           В тот день рукоположили четырех семинаристов и нашего «блатного» не было среди них.  Его мать ходила как в воду опущенная. Это был очень серьезный удар по самолюбию этой гордой женщины.
           После этой хиротонии было еще несколько рукоположений, но того студента так и не посвящали. Рукоположили его только спустя месяца два. И его мать тут же начала бегать по всем рукоположенным, вынюхивая, кого на какой приход хотят направить. Она рассчитывала, что сына оставят при соборе (ходили разговоры, что настоятель хочет довести количество соборных священников до семи), и страшно боялась, что кого-то другого поставят это место. Место не заняли, но и её сыну оно не досталось. Отправили его служить то ли третьим, то ли четвертым в один из городских храмов, переживавший не лучшие дни. Потом был выпуск, все разъехались по приходам. Спустя пару лет нас навестил батюшкин однокурсник по семинарии.
- А ты слышал про такого-то? – спросил он, назвав имя «блатного».
- Нет, а что случилось? – спросил батюшка.
- Под запретом.
И он рассказал нам такую историю: спустя некоторое время матушка этого священника заскучала дома: все время одна, отношения со свекровью были очень нехорошими, и она объявила о своем желании пойти работать. Муж согласился. Она устроилась в какое-то светское учреждение и очень скоро сошлась там с молодым интересным мужчиной. Измена быстро обнаружилась, но неверная жена нисколько не смутилась. Она забрала ребенка и ушла к любовнику. Батюшка после этого некоторое время держался, запил, а потом и загулял. Настоятель церкви сообщил архиерею и «блатной» мгновенно оказался под запретом.






Отец Сергий

           Я помню его еще семинаристом. Невысокий, с черными-черными, как крыло ворона волосами, всегда наискось падающими на высокий лоб. Глаза у него тоже черные, большие-большие – это впечатление усиливалось от того, что под глазами у него всегда были темные пятна. Как-то наши работники немножко подшутили над ним из-за этих пятен, на что повариха их пристыдила:
- Это Сережа, очень хороший мальчик и большой молитвенник.
           Сережа и впрямь, был очень скромным, тихим, говорил мало, и очень редко улыбался. И уж никто не слышал от него хохота.
           Перед самым окончанием семинарии Сережа женился на дочери местного протоиерея отца Анатолия, богатого дочерями. У него их было то ли четыре, то ли пять. Супруга Сережи была такая же большеглазая, тоже с темнотой вокруг глаз, с таким же кротким взглядом, и такая же ровная и тихая. Только ростом она была в отца – Сережа был ниже её на голову. Но, несмотря на разницу в росте, у всех, кто смотрел на них, не возникало ни малейшего сомнения – пара!
           Вскоре Сережу рукоположили, и тесть взял его к себе в женский монастырь. Жизнь священников, служащих в монастыре была отнюдь не сахар. Строгая игуменья сама составляла расписание служб, не всегда считаясь с интересами священников. Кроме того, монастырских батюшек прихожане на требы почти не приглашали. С учетом низких окладов, которые давала игуменья священникам, жилось им очень скудно. Отец Сергий поселился с матушкой в маленькой комнатушечке. В соседней такой же маленькой комнатушечке жил еще один монастырский батюшка со своей супругой и несколькими детьми. Кухня, ванная и прочие удобства – на две семьи. Матушки жили мирно, не ругаясь из-за очереди готовить обед или постирать белье.
           Одна прихожанка, зная нужду этих семей, подарила им двух курочек. Но одна курочка нестись не стала. Зато вторая одаривала своих хозяев яичком каждый день. Матушки договорились, что будут брать по яичку через день. День – одна берет, день – вторая. А неплодная курочка так и осталась жить у них на пенсии. Много раз соседи и просто знакомые предлагали батюшке зарезать курочку – ведь проку от неё никакого, а так детишки хоть супчику поедят. Но батюшка отказывался, с недоумением глядя на этих людей:
- Как – зарезать? … Она же наша, мы к ней привыкли…
Так эта курочка и прожила у них несколько лет, пока не умерла своей смертью.
           Матушка родила четырех детишек, после чего стала чахнуть. Медики, проведя обследование, нашли у неё какое-то серьезное легочное заболевание. Рожать еще с такой болезнь было нельзя – дай Бог, чтобы жива-то осталась!  И тогда молодые супруги приняли решение – воздерживаться от супружеской жизни до тех пор, пока болезнь матушки не пройдет. Но тут обозначилась другая проблема – на лечение были нужны дорогие лекарства, а им едва хватало на продукты. Тесть предложил батюшке подать прошение о переводе. С помощью настоятеля кафедрального городского собора они добились перевода отца Сергия настоятелем на другой приход. Это сделало семью отца Сергия более обеспеченной. Матушку вылечили.
           Постепенно отец Сергий собрал вокруг себя общину. Видимо, он на самом деле был большим молитвенником. Во всяком случае, мне не раз приходилось слышать, как по его молитвам люди получали облегчение в житейских скорбях и даже исцелялись от заболеваний. Были у него и искушения. Болящая женщина несколько лет преследовала его, под видом духовного окормления добивалась его любви. Но Господь устроил – болящая в конце-концов, отстала.




Костя

 
          Этот мальчик появился у нас на приходе, когда ему было лет 12. Он был какой-то невероятно правильный. Идеально воспитанный, изумительно культурный, восхитительно вежливый, тоненький и прямой, с русской кудрявой головой, в круглых очочках. Я, когда смотрела на него, никак не могла отделаться от мысли, что он удивительно похож на мультяшного Джимми Хопкинса из "Острова сокровищ", того мультфильма, в котором  Джигарханян озвучивает Одноногого.
           К нашему немалому удивлению, этот ребенок знал святых отцов, регулярно читал Евангелие, апостолов, старательно молился и мечтал стать священником. Батюшка поначалу не воспринял его всерьез - мало ли о чем могут мечтать 12-летние мальчики!  Но Костя за 10 лет нашего с ним знакомства не изменил своей мечте. Увы, его устремления нашли самое жесткое и жестокое сопротивление со стороны родителей. Костя жил с родителями. Немного  надо рассказать о его семье. Родного отца у Кости не было. Мама не так давно вышла замуж второй раз за богатого бизнесмена, родила мальчика. Несомненно, где-то в глубине души у Константина жила ревность и обида – дети его возраста часто считают, что матери не имеют права на личную жизнь. Замужество матери в таких случаях воспринимается однозначно – «мне предпочла мужика». Он ни разу открыто не высказался на эту тему, но некоторыми фразами и интонацией он выдавал свои переживания. И, кажется, его родители не замечали этого, или делали вид, что не замечают. Кроме того, складывалось впечатление, что Костя им как бы мешает. Само собой, ни разу, по крайней мере, на людях, это тоже не высказывалось, сам Костя ни разу не жаловался на родителей, но вот что-то проскальзывало такое, почти неуловимое, но достаточно хорошо чувствующееся. Мама Константина была слишком упоена новым счастьем, новым положением, а сын от первого брака как будто был напоминанием о той, неудавшейся жизни, которую она силилась изгнать из своей памяти. Да и слишком уж часто они отправляли его к бабушке с дедушкой. Мне думается, что во многом, процентов на 80%, именно эти обстоятельства и сыграли самую непосредственную роль в таком неправильном увлечении подростка аскетикой и церковной жизнью вообще. Он просто искал любви и справедливости.
           Мама Кости была женщина решительная и обладала характером, который можно сравнить с камнем, завернутым в бархат. Она никогда не скандалила, не устраивала истерик, говорила всегда спокойно, но говорила ТАК, что никто не смел ей прекословить. Разумеется, она лучше всех знала, что нужно её сыну, и, разумеется, она совершенно точно знала, что в церкви ему делать абсолютно нечего. Она, собственно, ничего не имела против церкви как таковой, даже иногда ходила на службы и даже иногда исповедовалась и причащалась... Но вот жизнь своего сына, связанную с церковью, она не мыслила. Трудно её в этом обвинять - это так выражалось её беспокойство за его  дальнейшую судьбу... Роль отчима трудно определить в этих событиях, но, судя по всему, он тоже был не восторге от мечтаний пасынка. Он, как человек "сделавший себя сам", смотрел на жизнь сугубо с практической точки зрения - мужик должен зарабатывать. Семья у них состоятельная, на ногах стояли крепко. А тут - церковь, священство... На стороне родителей была и бабушка Кости с маминой стороны. Одним словом, Костя оказался один против всех.
           Этот конфликт вскрылся не сразу. Примерно через год мама Константина и бабушка пришли в храм поговорить со священником. Вот тут и обнаружилась проблема. Оказывается, Костя впал в чрезмерную религиозность. Он стал питаться исключительно постным, спать по три-четыре часа в сутки, забросил школу, по ночам тайком под одеялом с фонариком читал святых отцов. Такой образ жизни стал уже сказываться на его здоровье. А последней каплей стало то, что он объявил родителям о своем решении уйти в монастырь. Для батюшки поведение мальчика было просто открытием. А для родителей открытием стало то, что священник ничего об этом не знал - они были уверены в том, что это он настраивает их сына подобным образом, почему они и пришли  поговорить.
           Священник призвал к себе Константина, и начались долгие объяснения и попытки наставить его на путь истины. Разумеется, такое поведение было результатом бесконтрольной духовной жизни. Как это часто случается с неофитами, Костя попросту начитался житийной и наставнической литературы и немедленно решил воплотить все прочитанное в жизнь. Эта борьба с его убеждениями растянулась не на один год. Самое главное, чего никак не мог усвоить Костя - почему ему надлежит слушаться родителей, ведь они абсолютно нецерковные! Беседы, беседы, бесконечные беседы с Константином не приносили желаемых результатов. Он считал, что священник из страха перед жалобами родителей начальству встал на их сторону. Они запретили Константину посещать храм. Потом, правда, разрешили, но - любой кроме нашего. Тогда он стал тайком, прогуливая школу, приезжать на службы.  Когда обнаружилось и это, родители его отправились к благочинному с жалобами на сына и требованием повлиять на него. Благочинный с трудом утихомирил их, пообещал разобраться. Совместными усилиями двух священников Костю убедили, что учиться в школе нужно, что священник не имеет права быть необразованным, что и в семинарию надо сдавать экзамены и предъявлять аттестат зрелости.
           К тому времени, как закончился первый этап этой борьбы, Косте уже исполнилось 17 лет, он учился в 11-м классе, и ему надо было определяться с дальнейшим образованием. С его стороны желание было одно – семинария. Со стороны родителей – что угодно, только не это. Следует сказать, что Костя был талантлив и прилежен к учебе. Голова у него была светлая, и он вполне мог при определенной поддержке отчима добиться очень многого в жизни. Опять начались хождения мамы и бабушки по священникам, слезы, скандалы, угрозы… В конце-концов, батюшке пришлось поспекулировать на послушании и просто в приказном порядке «благословить» поступать в институт. Пришлось пойти на небольшую хитрость – он сказал Константину, что священнику обязательно нужен жизненный опыт, что ему просто необходимо иметь светское образование по нашей современной жизни, а самому Косте как раз кстати будет немного оторваться от родительской опеки. Так Костя поступил в институт. Но душа его рвалась в семинарию. Тайком от родителей он поехал в одну из семинарий и подал документы. Его не приняли. Видимо, на собеседовании вскрылось его неправильное понимание духовной жизни. Через год опять тайком от родителей он подал документы на перевод в Свято-Тихоновский институт. Дело было зимой. Его взяли на середине учебного года с обязательством изучить весь пройденный материал и сдать сессию. Сделать этого он не смог. Его отчислили. Он восстановился в первом институте, но и там время было упущено. Он не смог наверстать учебу и там. Он взял академический отпуск, но в институт так и не вернулся. Когда мама узнала причину отчисления, был опять скандал. Несколько месяцев Костя жил у бабушки. Батюшка пристроил его к знакомому в фирму подрабатывать переводчиком. Этих средств не хватало. Костя устроился на работу в Москву.  За год он поменял несколько мест – нигде его ничего не устраивало, потому что работодатели были неверующие, сотрудники – неверующие, и все кругом – тоже неверующие. А он хотел высокодуховной жизни, хотел служения.
           К тому времени он оставил мечты о монастыре – молодое тело требовало своего. Он стал бредить женитьбой. Ему стало казаться, что женитьба откроет ему путь к священству. Родители несколько успокоились, хотя и были в шоке от его неустроенности. Но – главное, вопрос о монастыре был снят с повестки, а вопрос о семинарии отложился на неопределенное время. А там, как говорится, кто жив будет…
           Это относительное спокойствие продолжалось недолго. Костя стал знакомиться с девушками. Но как только знакомства доходили до критической точки, после которой надо было либо жениться, либо расставаться,  мама говорила свое бесповоротное «нет» - она считала, что жениться ему еще рано, что он еще не готов к созданию семьи. Хотя, как мне кажется, она противилась больше потому, что понимала - женитьба приблизит сына к исполнению заветной мечты.  К этому времени он стал все реже бывать в нашем храме, с одной стороны потому, что работал, а с другой стороны – потому что не нашел той поддержки в лице батюшки, которую ожидал. Примерно полтора года его жизни прошли вне нашего внимания на фоне крайне редких его визитов в храм. Известно нам только одно – он упрямо шел к своей цели.  Ни ссоры с родителями, ни осторожные намеки священника на то, что церковная жизнь может оказаться не совсем такой, как он её себе представляет, ни указания на несамостоятельность не отвратили его от желаемого. Наконец, он появился у нас в одно из воскресений с девушкой. Все, кто видел их, сразу отмечали удивительное сходство во внешности этой пары. Не зная, можно было подумать, что это – не то что брат и сестра – двойняшки. Впервые за 10 лет Костя выглядел счастливым. Было очевидно – он нашел свою половинку. Мы все порадовались за него, но естественно, не без опасений – сразу подумалось – как мама воспримет девушку?
Костя потом появлялся в храме пару раз, толком ничего не рассказывал, так что достоверно мы не знаем, как обстояло дело. Но, судя по дальнейшим событиям,  мама свое веское слово сказала.
           А затем… затем произошло то, чего никто из нас не мог и предположить. Костя познакомил нас с подругой в начале зимы, а весной, когда подходила к концу вторая седмица Великого поста, ярким солнечным днем раздался звонок. Трубку подняла я. На том конце женщина каким-то странным голосом спросила батюшку. Я передала трубку. Последовавший после короткой паузы возглас батюшки все объяснил и одновременно поверг в состояние полного непонимания. Костя умер.
           Он умер внезапно, после трех дней непонятной болезни на 23 –м году жизни. Причину смерти так и не установили. В заключении диагноз – тромбофлебит – написали под вопросом.
           Изо всех сил я стараюсь никого не винить. Но как-то сам собой напрашивается вывод. Все-таки сыграла роль многолетняя нервотрепка. Я думаю, что если бы была возможность повернуть время вспять, то родители не стали бы препятствовать его желанию.  В конце-концов, если у человека есть мечта, надо дать возможность хотя бы попытаться её исполнить. А там – как Бог даст.
           Как мы не допытывались, его мама  так и не рассказала, что же произошло накануне. Она ограничилась тем, что сообщила, что Косте стало плохо, что ему два раза за ночь вызывали скорую, что его увезли в реанимацию, где он и умер через два дня. Маловероятно, что здоровому молодому человеку вот так «вдруг» стало плохо. Но – повторюсь – не хочу никого винить. 
           И все-таки, когда пришло это известие, мы как-то подумали об одном и том же – что так лучше. Для всех. И в первую очередь для самого Кости.
           Мне очень хотелось быть на отпевании, но обстоятельства складывались так, что никак не выходило. Мне было нужно быть в храме, но на полчаса раньше. Взять документы и сразу уехать. Но – слава Богу! Войдя в храм, я услышала канон. Так получилось, что кортеж прибыл из Москвы на полчаса раньше. И получилось у меня помолиться об упокоении новопреставленного раба Божия Константина.
           Его подруги на отпевании не было.



                                   Прельщенный

           Этого человека первый раз я увидела солнечным летним вечером – он пришел на всенощное. Абсолютный блондин, даже ресницы были белые. Почему-то хочется сказать – истинный ариец. Да еще и неизменно в коричневом вельветовом пиджаке и светло-коричневых брюках. Народу у нас тогда на всенощных бывало полторы старухи, и, само собой, мужчина обратил на себя внимание своим появлением. Всю службу он простоял на одном месте, не шевельнувшись и негромко подпевал «хору».
           Вот почему-то (почему-то!), не знаю даже, почему, как только я вижу, что кто-то из людей потихоньку подпевает хору, я начинаю следить за этим человеком более пристально.  Почему-то большинство таких встречавшихся мне певунов в итоге оказываются прельщенными. Бывает, что и нет, но по большей части – да.
           Итак, я наблюдала за посетителем, и по мере моих наблюдений складывалась уже знакомая картина – человек в прелести. Это было видно из его неестественной неподвижности, из какого-то ненормального благоговения, из фальшиво умиленного выражения лица. Он был неестественен. После окончания богослужения он пошел на исповедь. А после исповеди подошел ко мне и спросил:
- Матушка, а Вы, сколько кафизм Псалтири читаете?
Я в первый момент слегка «зависла» - от неожиданного и столь категоричного вопроса.  Но потом ответила, как есть:
- А я не читаю Псалтирь.
У моего собеседника округлились глаза, он растерялся:
- Как?! Совсем не читаете? – изумленно спросил он.
- Когда есть необходимость, то читаю некоторые псалмы, но регулярно, чтобы каждый день – нет.
Видя, что мужчина хлопает глазами и от удивления не знает, что сказать, я продолжила:
- Чтобы брать такое правило, нужно иметь благословение священника, а если уж взять – то не отступать от этого. А я с моей занятостью просто не смогу держать такое правило. Поэтому я и не берусь за это. А вообще по всем вопросам таким нужно к батюшкам обращаться, а не к матушкам.
Он как-то заулыбался странно и смысл его улыбки подтвердил мои выводы – он остался недоволен батюшкиными наставлениями. В общем, с этого и началось наше знакомство.
           Звали его Андрей, было ему 39  лет. Постепенно нам открылась картина его пути «из варяг в греки». Был он коммерсантом, неверующим. Потом какой-то баптист подсунул ему Евангелие, он прочел его, сначала возмутился, потом умилился, потом устрашился и понял – дело плохо. Надо срочно спасаться. И он совершил путь, весьма обыкновенный для неофита – обложился святоотеческой литературой и стал все, что прочитал, применять к себе, ни с кем не советуясь и никому не открывая своих «подвигов». Через некоторое время он продал компаньону свою долю в бизнесе, деньги раздал нищим и устроился работать ночным сторожем в каком-то детском садике – там никто и ничто не могло помешать ему молиться и посещать храм. Молился он практически все время, не занятое сном. Помимо утреннего и вечернего правил, ежедневно он прочитывал Псалтирь полностью, одно из четырех Евангелий, несколько тысяч Иисусовых молитв и «Богородиц», по главе из Деяний и посланий, по главе из Ветхого Завета, а, кроме того, – Серафимово правило и пяточисленные молитвы.
           Ведя такую богоугодную жизнь, Андрей очень скоро пришел к выводу, что его жена одержима самыми страшными нечистыми духами. Во-первых, она нисколько не стремилась к познанию истины. Во-вторых, она стала возражать против такого благочестивого образа жизни мужа. В-третьих, она напрочь отказалась жить с ним как с братом, не имея супружеского общения. Наконец, в-четвертых, она, несмотря на все его доводы, на все поучения старцев, которые он приводил ей в качестве аргументов, никак не соглашалась избавиться от такой ужасной и греховной вещи, как телевизор. И тот, первый раз, он пришел к священнику за благословением на развод.
- Это же просто ужас какой-то! – восклицал Андрей, делая круглые лаза. – Ей что пост, что не пост – смотрит телевизор! Как включит – и сидит, подпитывается! А я прямо вот чувствую, прямо чувствую – бесы кругом собираются, собираются! Это же просто… Ну – одержимый человек! А на отчитку её не затащишь! Разве она пойдет? Они же чувствуют, такие люди!
- Она же посты не соблюдает, - продолжал сетовать он – А уж когда пост – её нечистый прямо так разбирает! Ужас просто! Прямо кидается на меня! Требует, чтобы я с ней жил. А мне-то это уже не надо. Я же плотскую страсть поборол!
           Каюсь – с трудом сдерживала улыбку, выслушивая его откровения. И говорил-то он совершенно искренно, он верил в то, что живет правильно! И более того, он был уверен в том, что все верующие живут точно так же! Его наивные представления о духовной жизни у некоторых слушателей вызывали просто гомерический хохот. Помню, как-то он в очередной раз начал жаловаться на то, как ему тяжело нести подвиг воздержания (при такой-то жене!). И в заключении он сказал:
- Ведь батюшки со своими матушками – как братья с сестрами живут!
Я просто рассмеялась, а потом спросила:
- А откуда же, по-Вашему, у них дети берутся?
Судя по его реакции, прежде он не задумывался над этим фактом. С минуту он хлопал своими белесыми глазами, потом покраснел, потом пошел пятнами, сделал какой-то неопределенный жест руками и вышел из храма.
           К счастью для себя, Андрей усвоил еще и то, что послушание «превыше поста и молитвы». Он слушался батюшку, и, хотя не без удивления, но оставил свои молитвенные и постнические подвиги. Месяца два или три его мы приводили в чувство. Первым делом снялся с повести вопрос о разводе. Затем «чудесным образом» стала налаживаться семейная жизнь. Андрей вообще как бы вернулся к жизни. Он стал живым человеком. Оказалось, что у него неплохое чувство юмора, что он умеет шутить и смеяться, что он может быть решительным и твердым. Кажется, что даже его бесцветные прежде глаза обрели цвет. А в один прекрасный вечер нас ждал сюрприз – вместе с ним на всенощную пришла его «бесноватая» жена. Как мы узнали, она была так поражена произошедшими в муже переменами, что решила посмотреть – что же там, в церквях, все-таки, делают? Она, как и многие наши сограждане, считала, что Церковь подавляет человека, отнимает у него свободу, зомбирует, и прочее, прочее, прочее.
           Супруга Андрея оказалась женщиной интересной во всех смыслах – высокая, стройная, красивая, интеллигентная, а, главное, трезво мыслящая. В процессе нашего дальнейшего общения обнаружилось, что она, будучи неверующей и даже где-то противницей Церкви,  имела очень даже правильное представление о  семейных отношениях, об обязанностях, о любви, о жизни. К началу осени супруги окончательно помирились и уехали обратно в Москву. Однако вскоре вернулись за советом. Как внезапно выяснилось, им в ближайшее время предстояло стать родителями (видимо, плотскую страсть Андрей все-таки не поборол). Интересно, что за 15 лет брака детей у них не было. А тут – такая неожиданность. К несчастью, их радость была омрачена приговором врачей – медики настоятельно рекомендовали аборт по показаниям жизни матери. Не помню этих медицинских терминов, но смысл был в том, что жене Андрея рожать было противопоказано. И, даже если сохранить эту беременность, то ребенок родился бы тяжело больным.
           И вот тут открылась интересная картина. Жена Андрея, «бесноватая» и неверующая, наотрез отказывалась делать аборт. А верующий «благочестивый» муж добивался у батюшки благословения на прерывание беременности – по его мнению, в данном случае ситуация оправдывала эту меру.
           Батюшка, разумеется, аборт не благословил. Они уехали. Раза три потом Андрей еще появлялся у нас в храме, передавал подарки от тещи. Жена его все время находилась в больнице – врачи «тянули» беременность, спасая и её, и младенца. Последний раз мы видели его весной. Андрей сообщил, что у них две недели назад родился мальчик, что супруга в порядке, а у малыша тяжелое заболевание сердца.
           Очень хочется написать, что все у них в порядке. Не могу. Врать не буду. Больше мы о них ничего не слышали. Но, Господи! Так хочется, чтобы у них все было хорошо…





Твой сын умер!

           Эту историю мне рассказал знакомый иеромонах. Ездил он в одно лето с приходом в паломническую поездку в Киевскую Лавру. Там познакомились с пожилым, не по возрасту бойким монахом 72-х лет. Когда выяснилось, откуда экскурсия, монах оживился и просто засветился радостью:
- Это мои места! Знаете поселок такой-то? Я там прожил почти всю жизнь! У меня там мама осталась, даже не знаю, жива ли она.
Паломники пообещали на обратном пути заехать в поселок по указанному адресу и узнать, жива ли мать. Монах очень просил передать ей поклон. Оказывается, он четыре  года назад ушел их дома и не вернулся – дошел до Киева, поселился в монастыре и несколько месяцев назад принял постриг. Ни мать, ни другие родственники ничего о его судьбе не знают, и, вероятно, считают его за умершего.
           Через два дня автобус с паломниками свернул с шоссе в небольшой поселок. Адрес нашли быстро. Дверь открыла женщина лет 50-ти.
- А такая-то живет здесь? – спросил батюшка.
- Да, - ответила женщина, - А вы  к ней?
- Это ко мне, ко мне! – послышался веселый старческий голос из глубины квартиры, - пусти их!
Гостей пустили. Они вошли в небольшую комнатушку, все стены которой были увешаны иконами. Навстречу им с постели поднялась древняя старушка. Без единой ошибки она пропела гостям тропарь Воскресению.
- А мы Вам привет приехали передать от Вашего сына! – сообщили паломники – он сейчас в Киевской Лавре, монахом! Его постригли на Благовещение!
- А я знаю, - ответила старушка, - мне в ту ночь приснилась Матерь Божия и сказала: «Твой сын умер!» Только я думала, что он умер, как мы все умираем, а он, оказывается, умер для мира.






Лия

           Судьба этой относительно молодой женщины трагична и достойна всякого сочувствия.  Первый муж бросил её с ребенком ради другой женщины. Через несколько лет она вышла замуж второй раз. В этом браке она прожила год, и вскоре после того, как они справили «ситцевую» свадьбу, её муж, офицер, умер от сердечного приступа. Горю Лии не было предела, но не было предела, как оказалось, и испытаниям, которые определил ей Господь. Ровно в сороковой день по смерти мужа поздно вечером её 16 летний сын разбился на мопеде насмерть. Лия осталась совершенно одна.  На почве потрясений у неё развился серьезный невроз. Она стала заговариваться, чудить, проявилась агрессивность к окружающим. Раз в год сестра кладет её в неврологию. Лия получает некоторое облегчение, но не на долго. Беда еще в том, что она не пьет таблетки – ею овладела мысль, что родственники хотят её отравить.
           Прошу всех, кто читает эти строки, помолиться о тяжко болящей Лие.






Маргуля

           Эта особа – загадка для меня до сих пор. Как позднее мы узнали, до нас она на приходе практически не появлялась. Говорили о ней, что она когда-то была каким-то крупным партийным работником, а потом пришла к вере и преуспела. Во всяком случае, многие почитали её за высокодуховного человека. 
           Маргуля была маленькой плотно сбитой тетушкой, с каким-то смугло-желтым плоским лицом вроде калмыцкого или казахского, да еще и усыпанным коричневыми конопушками; возраст же её определить по внешности было невозможно. Ей можно было дать и 50, и 70. Но, сопоставляя некоторые факты, я склоняюсь все же к семидесяти, если не более. Одевалась она бедно, что стяжало среди почитателей ей славу едва ли не юродивой. Ну уж как минимум бессребреницы. Сколько я её видела – она являлась в храм в малиновом толстом болоньевом плаще и таком же малиновом в люрексных нитках платке. В храме она всегда занимала место около свечного ящика и находилась там все время службы, оперевшись обеими ладонями на высокую темно-коричневую клюку и положив на них подбородок. Так она и стояла, не меняя позы, подобно какому-то языческому буддийскому изваянию. Оживала она только после служб, когда её окружали поклонники, тут она начинала улыбаться и что-то негромко ворковать вкрадчивым тихим голосом. Разумеется, по документам у неё было нормальное человеческое имя – Маргарита. Но вот обращались к ней все вот так – Маргуля. Кстати сказать, почитатели стремились её всегда чем-то одарить – конфеткой, пряничком, пирожком. Отказывалась Маргуля только от денег. Все остальное брала с удовольствием.
           Вскоре я заметила, что Маргуля меня преследует. Стоило мне появиться в храме, как раскосые карие глазенки вспыхивали и неотступно следили за мной. А после службы, куда бы я не повернулась, к кому бы не пошла, почему-то Маргуля непременно оказывалась рядом, но живого интереса не проявляла – скорее, она походила на вечно дремлющего питона Каа из мультика «Маугли», но, тем не менее, можно было не сомневаться – она самым внимательным образом слушала все мои разговоры. При этом она усердно держалась имиджа смиреннейшего существа, последнего, из всех живущих. Если я стояла за ящиком, то она приближалась ко мне, потупив взор, скромно протягивала рублик в смуглой ручке, так, словно боялась, что её прогонят, и говорила, почти проплакивала: «Дайте мне свечечку, пожалуйста…», и, когда я давала ей свечу, она вскидывала на меня молодой ясный, полный энергии, пронизывающий взгляд, что совсем не вязалось с её смиренным видом. Я стала присматриваться к ней тщательнее. И в ближайшее время опять обнаружилась странность – Маргуля во что бы то ни стало непременно желала получить от меня хоть что-нибудь. Однажды даже она выловила меня, стоящую на молитве и протянула мне свой рублик.
- Идите за ящик, там Ирина даст Вам свечку, - сказала я.
- Нет, я хочу, чтобы Вы мне своей ручкой дали, - капризно ответила она. Я не стала спорить, а просто обратилась к продавщице и попросила обслужить «юродивую».
           Так прошло несколько месяцев, пока, наконец, Маргуля не сделала свой финальный выпад. Судя по всему, все её предыдущее поведение было прелюдией к этому выпаду, подготовкой.
           В то время мы, разгребая склад, находили на нем огромное количество старых бумажных икон, которые в свое время прежний настоятель не смог реализовать, и которые от времени утратили всякий товарный вид. Продать их не было никакой возможности. А вот раздать прихожанам вполне реально. На халяву, как известно, и уксус сладкий. Поэтому периодически я после литургии выносила стопки таких иконок и раздавала людям. И вот однажды, когда я в очередной раз стала раздавать иконки, в поле зрения попалась мне Маргуля, стоящая в сторонке от набежавших за иконами прихожан в своей обычной позе и со своим обычным наисмиреннейшим видом.  В какое-то мгновение она бросила на меня тоскливый взгляд.
- Вы иконочку хотели? – спросила я.
- Да, - печально проворковала она.
- Подходите, выбирайте, - пригласила я и тут же была просто поражена происшедшей в ней переменой. Она ринулась вперед с горящими глазами, буквально распихивая локтями людей. Как хищная птица, начала она перебирать иконы, потом схватила одну и подняла на меня свое плоское лицо с застывшей на нем улыбкой индийского божества. И тут… Молниеносным движением мастера кун-фу она выбросила вперед правую руку и – нет, не ударила – на долю секунды приложила ладонь к моей голове. И тут же исчезла с быстротой, не свойственной людям её возраста. А я осталась. То, что далее происходило со мной – для меня лично было полным шоком. В моей голове прекратилось всякое движение мысли. Ведь человек постоянно думает, у него в голове постоянно слова, мысли, образы. У меня в голове наступила полная пустота. Хотя нет, не совсем пустота. Голову заполнил странный шум, и ничего, кроме этого шума не было. Я перестала понимать, что делаю, что со мной происходит. Я не могла разговаривать с людьми, подходившими ко мне, ощущение было такое, что я наблюдаю себя со стороны. Мне пришлось оставить иконы. На ватных ногах я пошла в сторону солеи и села там на скамейку. Муж подошел ко мне и спросил, что случилось. Я вкратце обрисовала картину. Он открыл требник, положил руку мне на голову и стал читать молитву. Мгновенно я почувствовала облегчение, а когда он покропил меня святою водой, наваждение сошло окончательно.
           Эта история послужила мне уроком – я не верила в сглазы и подобные вещи. Поэтому теперь, если мне начинают рассказывать о сглазе, я более внимательно выслушиваю человека. И теперь я никому из посторонних людей не позволяю себя обнимать, целовать и вообще дотрагиваться до себя.
           Что до Маргули, то она после этого эпизода навсегда исчезла из храма. Как-то я спросила у одной из женщин, поддерживавших общение с ней до её исчезновения – а что случилось с Маргулей? Куда она пропала?
- Не знаю, - с огорчением сказал женщина – правда ведь, пропала! … А жаль! – со вздохом констатировала она – Очень духовный был человек, пообщаться с ней было очень интересно.
- А почему Вы решили, что она была  духовной? – спросила я.
- Ну-у-у… - отвечавшая замялась – У неё даже видения бывали!
           Я ничего ей не ответила.






Вася

           Вася из тех людей, которых безумно жалко, но помочь им ничем не можешь. Он пришел в храм оборванный, с голодными глазами. Было ему 13 лет. Как выяснилось – сбежал из приюта для умственно отсталых детей. Болезнь его хотя и была заметна, но не портила его. По сути, он был чрезмерно прост – таких раньше называли дурачок. Родителей у него не было. Отец где-то спивался, а мать пять лет назад погибла при странных обстоятельствах. Шла с ним, Васей, по улице и внезапно оказалась под колесами автомобиля. Потом мы узнали от работницы приюта – Вася был олигофрен, у него случился приступ помешательства, и он толкнул мать под машину.
           Мы Васю накормили, дали с собой еды и попросили вернуться в приют. Он вернулся. Но с тех пор стал приходить к нам раз-два в месяц поесть. В приюте он сказал воспитателям, что его кормят в церкви, и они отпускали его безо всяких препятствий.
           Продолжилось Васино счастье недолго – меньше года. Каким-то образом папенька прознал о его поездках к нам (скорее всего, Вася сам проболтался по своей болезненной простоте) и решил поживиться. Он забрал Васю из приюта к себе, исхитрился оформить на него опекунство и стал регулярно отправлять его к нам за поживой. Если прежде Вася появлялся у нас раз в месяц или раз в две недели, то теперь он стал приходить через день, принося с собой большой пакет, в который складывал «гуманитарную помощь». Но мы очень быстро поняли, что продукты идут не по адресу и попросили Васю больше так не делать. Мы не собирались кормить его пропойцу-папашу и компанию собутыльников. Вася ушел расстроенный. И больше не пришел.
           Он все-таки пришел потом, где-то года через три. Мы не сразу, но узнали его. Он немного подрос, над верхней губой пробивались усики. Увы, его болезнь прогрессировала. Он уже с трудом объяснялся, а на лице появилось выражение дебилизма. На этот раз он не просил еду, просто рассказал, что отец, как только Вася перестал его кормить, сдал его обратно в интернат. Мы предложили Васе поесть, но он отказался и ушел. Вот уже пять лет, как мы ничего о нем не знаем. Знакомая врач сказала, что болезнь Васи не лечится и будет развиваться до тех пор, пока он не превратится в овощ. 




                                  
Александр

           Этот видный молодой человек многих и многих девушек поверг в безнадежное уныние. Ибо был необыкновенно красив. При красоте своей он женским полом особенно не интересовался – считал, что жениться ему рано…  Немало юных девиц страдало по красавцу Саше.  Хлопотливые церковные мамки то и дело предпринимали попытки познакомить его со своими заневестившимися дочками. Но он был как стенка. Он страшно боялся, что его женят не на той, которую он сам себе изберет, и не тогда, когда он этого захочет. Несчастная судьба добавляла ему романтического антуража, или, как принято говорить сейчас, имиджа. Он остался без матери неполных 15 лет. Отец, погоревав некоторое время, ушел жить к другой женщине, оставив Саше трехкомнатную квартиру. Скоро об этом узнал Сашин старший брат, к тому времени женатый и живущий своим домом. И начал претендовать на половину квартиры. Начались долгие судебные разбирательства, затянувшиеся на несколько лет. Отношения между братьями испортились. Александр очень переживал из-за квартиры.
           К красоте лица была ему дана и неплохая голова.  В семинарии он был одним из лучших учеников. Да к тому же он был отменным хозяйственником. Где что организовать, договориться, уладить – Саша был первый. Ему прочили большое будущее. И поэтому, чтобы не затерялся он на мелких приходах, после окончания семинарии его оставили в штате на должности заведующего складом, предоставив ему отдельную комнату для проживания в семинарском корпусе.
           Новый заведующий взялся за дело очень резво. Он сразу же провел ревизию и доложил ректору, что обнаружил кое-какие недостачи – не хватает столько-то коробок с ладаном, столько-то бутылок лампадного масла, столько-то пачек свечей.
- А уж икон чего и сколько – даже и не брался еще, - сказал Александр – Думаю, тоже кое-чего не досчитаемся.
Недостачи были не настолько крупные, чтобы проводить расследование, и ректор закрыл на них глаза. Ревизия на складе не проводилась несколько лет, вполне естественно, что чего-то могли и не досчитаться. 
           Спустя несколько месяцев случился престольный праздник. Настоятель повелел извлечь со склада праздничную Никольскую икону, чтобы положить её на аналой. Пономари, вернувшись минут через 20, доложили, что иконы на складу нет. 
- Как - нет?! – изумился настоятель – Я сам отнес её на склад. Поищите получше! Наверное, куда-нибудь переложили.
Пономари опять отправились на поиски иконы и опять вернулись ни с чем. Настоятель пошел смотреть сам. Перерыли весь склад. Икона как в воду канула. Призвали уборщиц – может, они куда перенесли? Нет, не переносили. Настоятель отпустил всех и задумался. Фокус был в том, что он отнес икону на склад уже после того, как поручил ведение дел Александру. Вывод напрашивался один – икону украли. Но как? Ключи были только у него самого и у Александра…
           Когда настоятель пошел домой, его в коридоре остановила одна из уборщиц.
- Батюшка, я вам скажу – икону украли! – сказала она – И я знаю кто.
- Кто?
- Это Александр. Батюшка, я Вам слово даю, это он!
- Почему Вы так  думаете?
- Я, батюшка, видела. Он часто на склад шмыгнет, да и сидит там как мышь. А выходит так осторожно – посмотрит по сторонам, нет ли кого, да и с сумочкой-то так и пройдет. А сумочку-то как будто прячет так за спину.
- Ну Вы пока этого никому не говорите. Сначала надо за руку схватить, а потом уже меры принимать. Не говорите никому! Поняли? – сурово сказал настоятель. Уборщица закивала головой:
- Поняла, поняла…Никому не скажу. А не только я заметила, другие тоже замечали.
- Ну и хорошо. Будет присматривать за ним.
На следующее утро на доске объявлений появился приказ настоятеля все ключи от хозяйственных помещений сдавать дежурному и получать их под запись. На вахте завели тетрадку учета. За невнесенную запись дежурному грозили самые суровые санкции. Воспользовавшись двумя законными выходными Александра, настоятель поручил проверенному человеку пересчитать коробки с ладаном, бутылки с маслом и иконы.
           Через месяц ревизию повторили. Результат был впечатляющим. За месяц со склада испарились несколько коробок ладана, с десяток бутылок масла, а, главное – несколько старинных икон. Кроме Александра, судя по записям, никто ключей от склада не брал. Отец настоятель позвал двух своих помощников, завхоза и приказал вскрыть комнату Александра.
           На первый взгляд ничего «такого» в комнате не было. Но когда открыли тумбочку, то обнаружили в ней ладан. А у окна, старательно прикрытые занавесками, стояло несколько икон, приготовленных к вывозу.
           Едва Александр появился в семинарии, как его потребовал к себе ректор. Не мудрствуя лукаво, он выложил Александру свои претензии и сообщил, что сегодня на совете с помощниками будет решать, что с ним делать. К немалому удивлению, Александр повел себя не по-христиански и просто не по-мужски. Он начал отпираться, попытался свалить кражи на пономарей, и даже высказал претензию на предмет обыска в его комнате. Потом, видя, что фокус не проходит, он стал давить на жалость и понимание – квартиру надо содержать, брат опять подал в суд, мамки нет… Ректор был неумолим. На карьере Александра была поставлена жирная точка.
           Семинарию он покинул озлобленным. Интересно, что сокрушался он не о своих преступлениях, а о том, что так глупо прокололся. «Надо было сразу вывозить все, а я, дурак, в келье держал», - сказал он мне, жалуясь на тяжелую судьбинушку.
           Потом дошли слухи, что он обучился ремеслу крупье и устроился работать в московское элитное казино. И был весьма доволен – заработки были несравнимо лучше, чем в семинарии.







Александра

 

           Царствие ей Небесное и вечный покой. Александра прожила тяжелую жизнь. Пережила она и многодетное вдовство, и раздоры между родственниками, и гонения со стороны собственных детей, и убийство внучки. Свои скорби она воспринимала как заслуженные – каялась Александра за аборты. В храм она стала ходить по увещеваниям своей соседки, которая грешила вместе с ней – в одних палатах лежали. В молодости Александра была красавицей. Остатки это красоты она сохранила практически до кончины, а лет её жизни было 80 с лишним. Насколько хороша она была в молодости можно судить по её младшей дочери. Красота её какая-то цыганская, чернявая, величественная. Немало мужских сердец было пленено этой дикой гордой красотой.
           30 последних лет Александра провела в храме. Она помогала во время причастия – держала плат, резала на запивку просфоры, держала тарелку для пожертвований, следила за порядком в очереди к исповеди, расстилала коврик для священника на всенощном. В этом была её жизнь. Незадолго перед кончиной она не смогла ходить в храм – ноги её почти не слушались. Дочь и зять, с которыми она жила, церемониться со старухой не стали. К ней относились, как к мебели, которую надо бы выкинуть, да пока еще стоит вроде – Александра получала неплохую пенсию, которую у неё сразу отбирали. Старуху стали запирать дома на день, пока молодые были на работе. Нередко оставляли её без пищи и соседка, та самая, которая привела её 30 лет назад в храм, через форточку передавала ей поесть. А когда молодежь возвращалась, Александра не смела носу показать из своей каморки – зять грозился убить «дармоедку». Так прожила она месяца три или четыре и скончалась на второй седмице Великого поста. Сороковой день Александре отметили на пасхальной трапезе, ночью, под возгласы «Христос воскресе!». Хочется надеяться, что в этот светлый день райские двери были для неё отворены.
 




Анатолий



           Как-то на улице к нам подошел молодой человек неприятной наружности. Был он очень маленького роста, с некрасивым рябоватым лицом, жиденькими усиками и темными бегающими глазками. Я его не знала, и была несколько удивлена сухостью, которую проявил мой муж, разговаривая с ним. Когда собеседник удалился, я спросила – кто это? Муж рассказал историю этого священника.
           Анатолий (назовем его этим именем) учился с ним в семинарии, но на два курса старше. Был он не на очень хорошем счету – водились за ним грешки. Мог утащить из чужой тумбочки конфеты, без спросу взять учебник, любил переложить свое послушание на кого-нибудь другого. Но всякий раз, будучи уличенным в очередной пакости, он преспокойно просил прощения и его… прощали. По христианской доброте. Неоднократно жаловались на него ректору, но преступления Анатолия были недостаточны, чтобы его можно было отчислить. Все-таки отчисление – крайняя мера, провинившемуся старались предоставить шанс исправиться.
           Семинария находилась в корпусе, когда-то принадлежавшему женскому монастырю. Сам монастырь находился в непосредственной близи от этого учебного заведения – фактически за стеной. Единственный имевшийся проход между двумя зданиями, соединявший территорию монастыря с территорией семинарии, был загорожен куском рабицы. Мать настоятельница строго следила, чтобы этот кусок был надежно закреплен, а молодым послушницам и монахиням строго-настрого запрещалось подходить к этому проходу – от искушения подальше.
           В числе сестер обители была молодая послушница Ирина, послушание которой составляло открывать и закрывать огромные металлические ворота, через которые на территорию монастыря въезжали-выезжали большие грузовики. Ворота эти находились метрах в 10 от злосчастного прохода, и семинаристы имели возможность ежедневно наблюдать худенькую фигурку в черном подрясничке, в любую погоду выходившую на призывные сигналы могучих автомобилей. Видел её и Анатолий. И однажды, когда Ирина зачем-то подошла ближе к семинарскому корпусу, он окликнул её, поздравив с большим праздником.
           Слово за слово, они познакомились. И, стоило обоим оказаться на улице, как они начинали незамысловатые беседы, которые обычно ведут молодые парочки.
          Через пару месяцев начались в семинарии двухнедельные каникулы. Анатолий, как и все учащиеся, уехал домой. И в тот же день в монастыре к вечеру хватились послушницы Ирины. Она не пришла ни на ужин, ни на вечернее правило. Не было её ни на её посту около ворот, не смогли достучаться её и в келье. Дверь была открыта, скромные пожитки на месте, но сама она как в воду канула.
           Спустя две недели Анатолий прибыл в семинарию с… обручальным кольцом на пальце и положил ректору на стол прошение о рукоположении. Ректор от такой наглости едва не лишился дара речи. Семинаристу жениться без благословения ректора, без предварительной беседы с избранницей – неслыханное преступление! Он немедленно приказал ему привести для беседы супругу. Каково же было изумление всех, когда Анатолий представил свою жену. Это была Ирина.
           Оказывается, они тайком сговорились обвенчаться, для чего и представился удобный случай – каникулы. Для Анатолия покинуть пределы семинарии не составляло никакой трудности, а Ирина воспользовалась тем, что она несла послушание вратарницы и вечером попросту вышла через ворота к поджидавшему её Анатолию. Разумеется, ректор никогда не благословил бы их на брак, почему Анатолий и увез Ирину в свои родные места, где местный священник, которому ничего не сказали о том, кто такая Ирина, обвенчал их. Анатолия немедленно изгнали вон из семинарии, Ирину вычеркнули из списков сестер, и счастливой парочке предоставили право жить по своему усмотрению. Помыкавшись по Московской области, а затем и по ближайшим областям, Анатолий понял, что в России сана ему не видать никогда. И он уехал в Молдавию. Там, представ перед местным архиереем, он, естественно, умолчал обо всей этой истории в духе средневековья и без труда рукоположился в диаконы, а в скорости и в священники.
           Но Бог шельму метит. Вскорости Анатолий попался на каком-то серьезном нарушении канона и сначала попал под запрет, а потом был извергнут из сана. Где он сейчас и чем занимается, я не знаю.



Таня


           Моя знакомая попала с отравлением в больницу. Когда я пришла навестить её, она полушепотом мне сказала:
- Представляешь, со мной тут монахиня лежит! – и осторожно кивнула на кровать напротив.
           Я посмотрела в направлении, указанном моей знакомой. Там никого не было, но через несколько секунд в палату вошла полненькая девушка.  Её внешность, безо всякого сомнения, привлекла бы взгляд любого человека. Уж, кажется, вытравили все такое русское, простое, незатейливое, но светящееся утренней красотой. И вот – здесь, в больнице я увидела настоящую русскую девушку. О таких на Руси говорили – кровь с молоком. Пухлая, но не толстая, мягкая, с простым румяным личиком, усыпанном светлыми конопушками. Слегка вздернутый носик, голубые-голубые глаза, волосы – как будто смотришь на поле поспевшей пшеницы, так и мерещатся васильки между прядями. И длинная толстая коса – «ниже пояса».
           Девушка села на кровать и взяла в руки молитвослов – на темной обложке я различила крестик. Я поздоровалась с ней, она оторвалась от молитвослова, посмотрела на меня и открыто улыбнулась. Веяло от неё чем-то таким душевным, простым, небесным.
- Как Ваше святое имя? – спросила я. Она внимательно посмотрела на меня – понятно, спросить так мог только «свой», православный человек.
- Татьяна, - ответила она.
- Вы из монастыря? – спросила я.
- Да, домой еду за паспортом.
- Вы монахиня?
- Нет, еще нет, - со вздохом ответила она и рассказала свою историю.
           Родители её – богатые люди, неверующие. А она уверовала и захотела посвятить себя монастырской жизни. Но родители категорически против. Их, конечно, можно понять – Таня единственная дочь, наследница. Для кого старались – собирали богатство? И когда Таня сказала, что хочет уйти в монастырь, родители устроили скандал. Напрасно она говорила, что ей не нужны деньги, что не хочет она хрусталя и золота, что не нужна ей трехкомнатная квартира улучшенной планировки. Родители из боязни, что дочь все равно сделает по-своему, спрятали её паспорт. Но это не помогло. Таня уехала в монастырь. В монастыре её приняли, но попросили привезти паспорт. Без этого документа жить в монастырь не возьмут. Несколько раз Таня ездила к родителям, умоляя их отдать паспорт. Напрасно. И она опять возвращалась в обитель. Родители дошли до того, что пообещали отказаться от неё, если она не вернется к ним. Но Таня была тверда в своей решимости. Год отец и мать не общались с ней. И вот недавно мать позвонила в монастырь и сказала, что паспорт они ей отдадут. Если уж так ей мила эта жизнь, что ж – она взрослый человек и имеет право выбора. Но они отказываются признавать её дочерью.  И вот Таня едет домой взять паспорт. Только по дороге заболела, положили в больницу. Слушая её рассказ, я заметила, что на Тане чулки совершенно изорваны.
           На следующий день я опять пришла в больницу, теперь уже к Тане – принесла ей новые чулки. Но её уже там не было.
- А её выписали вчера, - сказала моя знакомая – и она сразу уехала.
           Прошло уже почти 20 лет, а я до сих пор отчетливо помню лицо Тани –русское, простое, без изыска и глянцевого шика, но такое красивое. Больше таких лиц я не видела.





Баронесса


           Однажды зимой я бежала на работу и вдруг, пробегая мимо покосившихся домишек, заметила стоящую в воротах одного из них пожилую женщину. Она, в свою очередь, заметив меня, оживилась и подняла с земли оцинкованное ведро. Я сразу поняла, что она будет о чем-то меня просить, поэтому, приближаясь, замедлила шаг, т.к. ожидала вопроса. 
           Я не ошиблась. Когда я поравнялась с ней, она умоляюще попросила принести ей воды.
- Я сама не могу, мне 90 лет, а сейчас очень скользко. Летом я сама хожу, по трети ведерочка ношу, а зимой приходится вот так просить, - пояснила она. «Девяносто?!» – подумала я и еще раз посмотрела на женщину. Ей никак нельзя было дать больше 60. И то с очень большой натяжкой. Да и вообще – было в ней нечто такое, величественное, что ли. Седые волосы были уложены в подобие прически, что очень несвойственно нашим бабуськам, а лицо имело черты благородные, крупные – милашкой её назвать было нельзя, но, тем не менее, очевидно, что в молодости она была красавицей.
           Я принесла ей воды и даже подняла ведро на второй этаж ветхого, черного от времени деревянного дома. Что я увидела внутри! Вопиющая бедность, нет – нищета! Самая настоящая нищета!  Повсюду – тряпки. Они лежали, свернутые в ком, на покосившихся стульях, приставленных к стенам для большей устойчивости, выглядывали из полуразвалившихся шкафов, из ящиков старинного комода, на подоконниках и даже просто на полу. На подоконниках, державшихся на честном слове, стояли ржавые консервные банки с полуудушенной геранью. Даже алоэ не выдерживал таких условий содержания и, судя по его белесо-желтым листьям, балансировал между жизнью и смертью. Старинная газовая плита  в прошлом году отпраздновала свое 30-тилетие – в уголке на передней панели была заметна полустертая дата выпуска. Судя по её состоянию, чистили её последний раз перед юбилеем. А состояние посуды было таково, что федорины чашки и блюдца просто возгордились бы собой, будь у них возможность заглянуть в это убогое жилище. Грязь, грязь, повсюду – грязь. И вонь кошачьей мочи. Этот отвратительный запах бил в нос еще на первом этаже, едва открывалась дверь в дом. По мере того, как посетитель поднимался на второй этаж, он усиливался и наверху уже доходил до консистенции марева. Глаза начинало щипать, в носу немилосердно драло и у гостя появлялось только одно желание – покинуть помещение как можно скорее во избежание отравлением. Кошек у бабушки было штук семь – по крайней мере столько я смогла насчитать, окинув беглым взглядом комнатушку. Зверюги сидели на шкафах, на обеденном столе, одна пристроилась даже на карнизе – и зыркали зелеными глазищами, готовые в любой момент сигануть куда подальше от незнакомого человека.
- Спасибо Вам, - сказала бабушка и протянула мне 10 рублей.
- Да Вы что, бабуль?! – возмутилась я – Даже не предлагайте, не возьму! Оставьте себе! У Вас что – пенсия большая, что Вы так деньгами разбрасываетесь?
Она засмущалась, но было видно, что обрадовалась моему отказу.
- Да я всегда людям деньги даю, когда мне помогают. Сосед вон мне и воды носит, и в магазин ездит, я ему всегда даю за работу. За продукты заплачу, а еще и так дам, чтобы он мне еще съездил, а то в следующий раз он не поедет.
- Ну, сосед пусть как хочет, делает,  - сказала я – а я с Вас денег брать не буду и не хочу даже. Себе купите чего-нибудь.
 На том мы и расстались, но с этого дня я стала регулярно видеть бабушку. Подозреваю, что она выследила время, когда я проходила мимо её дома и намеренно выходила с ведром к этому часу. Ну а мне не трудно было пробежать 20 метров до колонки  и поднять (предварительно заткнув нос) ведро ей в комнату. Так мы с ней и познакомились. Сперва бабушка ничего о себе не рассказывала. А потом как-то, месяца четыре спустя, когда, видимо, она решила, что мне можно доверять, она рассказала удивительную историю своей жизни.
           - А ты знаешь, я ведь  в юности была очень богатая, – однажды сказала она – Может быть, ты слышала фамилию N? Мой отец был немецким бароном. По материнской линии я праправнучка шведского короля. (Ах, так вот откуда благородство в её лице!!!)  Так что я – баронесса.
Это многое пояснило в её манерах, в образе жизни и в самой жизни вообще. Она просто оказалась «врагом народа»! Вот откуда нищета, неустроенность и забвение.
- И как Вы пережили революцию? – спросила я. Она погрустнела. Было видно, что она отлично помнит свою прежнюю жизнь в родительском доме и тоскует по тому времени.
- Когда все началось, отца убили где-то на улице матросы, а мать застрелили прямо в доме. Пришли комиссары и стали выносить вещи из нашего дома. Им же драгоценности были нужны. А у нас была фамильная шкатулка, все лежало там. Мама не хотела отдавать, и комиссар выстрелил ей в упор. Так я осталась одна. Из дома я тогда убежать успела – через черный ход убежала в мужском наряде. Мне наша горничная помогла – дала мне одежду своего мужа убитого. «Бегите, барышня, - сказала – а то схватят Вас, а что они с барышнями-то делают – не приведи Бог!»  Две ночи я пряталась на улице. Я боялась возвращаться в дом – как туда вернуться – там уже комиссары везде ходили. Все порастащили. И мебель, и одежду, а что им не нужно было – сожгли, побили. Все картины папины изрезали штыками. Там все женщины голые на полотнах были, так они и похабничали… ну а потом – куда деваться мне? Шестнадцать лет, ничего я не умею, у нас же все прислуга… Сами-то ничего не делали. Я до 16 лет иголку в руках не держала. Ну вот, поголодала я, померзла на улице, а что делать? На улице жить не будешь, да и кругом страшно – одни пьяные революционеры, меня спасало то, что я в штанах была, а худенькая была – на меня никто не смотрел. Думали, что парень. А так видела я – по Неве трупы плыли молодых девушек. Говорили, что это были из Смольного девочки. Когда матросы в Смольный ворвались, они там безобразничали с ними, а потом кидали их в Неву. Вот так я подумала-подумала и пришла в какой-то комитет революционный. Сказала, что хочу бороться за советскую власть. «А ты, - говорят, - кто? Происхождение твое какое?» Я правду им не сказала, они меня сразу бы убили. Сказала, что приехала из деревни (нашу бывшую деревню назвала). Они дали мне наган, и я стала патрулировать улицы по ночам.  Поселили меня в какой-то комнатушке, а там человек 20 уже жило – и мужчины, и женщины, и с детьми. Все орут, ругаются. А мне выспаться надо. Кое-как спала днем, а ночью на дежурство. Сначала меня не трогали, видно не до того было. А потом один начальник увидал меня и говорит: «Ты врешь, ты не деревенская. Я ту деревню хорошо знаю, тебя там я не видел. Я знаю, что ты из благородных, а тут скрываешься. Пристроилась, думаешь? Не выйдет у тебя». Я стою, слушаю, что он мне скажет. Я испугалась, что он либо сам меня убьет, либо донесет на меня. А он мне говорит: «Если жить хочешь, то иди вон на диван», - и кивает мне на диван у него в кабинете, а сам кобуру расстегнул, и наган на стол положил. Ну тут уж все понятно, деваться мне некуда. Так и пришлось прямо там в кабинете… Противно было, подумала даже, что лучше бы пристрелил он меня. Но это только подумала, а жить-то хочется. Вот так с ним и стала жить. Он меня за это перевел в свою контору, перебирать бумаги. И еще питание мне бесплатное сделали в столовой. Когда он хотел, он меня сейчас вызывал к себе. А потом его убили. Была какая-то заварушка на улице, его и застрелили. Говорили даже, что свои его и прикончили – не поделили они какое-то золото. У кого-то конфисковали, а он вроде хотел себе взять больше, а подельникам меньше. Те его и пришлепнули. Меня после этого с работы выгнали, пришлось даже уехать мне в Москву, потому что здесь мне сказали – ты его любовница была, мы и тебя шлепнем. А в Москве опять пошла в патрульные. И там я убила человека. Шла ночью одна, дежурила. И тут из-за угла выходят двое мужчин. Меня увидели, подошли, «Деньги есть?» – спрашивают.  Я говорю – нету денег у меня, а вы идите, а то тут комиссары ходят, они вас поймают.» А они говорят: «А мы на комиссаров плевали, мы их перевешали уже столько, что со счета сбились. А ты, если умница, то не кричи, может, тогда живая и останешься», - и стали они меня к стене припирать. Ну, я вытащила наган из кармана и выстрелила. Не глядя, прямо. И насмерть его и убила. А второй испугался и убежал. Тут второй патруль был неподалеку, они на выстрел прибежали, меня привезли в отделение. И потом даже к награде представили. Золотой портсигар подарили. Вот года до тридцатого я в милиции и проработала. Замуж я так и не вышла, потому что все те мужчины, которые вокруг меня были, они были очень грубые, необразованные, и я с такими бы жить не смогла. А так приходилось мне бывать любовницей у разных начальников – я ведь очень красивая была в молодости. И все они хотели со мной иметь дело. А разговор тогда короткий был – либо на кровать, либо за решетку. Сажали за просто так. А они пользовались своей властью, и многие молодые женщины так с ними жили из страха. А, бывает, надоест она ему – он её в тюрьму отвозит – «контра» - а там уж не разбирались, контра или не контра.  Расстреливали без разговоров. Один раз я забеременела от комиссара. А как родить? Время такое. Сделала аборт, получилось воспаление. Врач потом сказал, что детей больше у меня не будет. А потом жизнь поменялась, и ушла я из милиции. Попроще стало. Переехала сюда, устроилась вахтером в общежитие и там до пенсии и проработала. Живу вот теперь одна, кроме кошек у меня нет никого. Только сосед мой их убивает – у него куры, он боится, что они цыплят таскать будут.  Я их на улицу не выпускаю. Дома они у меня сидят. Я котяточек люблю. Как родят они мне котяток, я их никуда ничего. Всех оставляю. Они потом сами уходят. А некоторые, бывает, остаются. У меня в детстве кошечка была,  Ми-Ми. Хорошенькая такая, беленькая. Ангорская. Она меня очень любила. Придет – и на колени мне прыгает, мурлычет, мурлычет… Вот я жду, может, кто-нибудь из моих кошек родит беленького котеночка…
           Баронесса умерла через два года. Не задолго до смерти над ней оформил опекунство один из местных священников, иеромонах Домнин, рассказ о котором ниже. В освободившихся комнатах он быстро навел порядок, выкинул все барахло, а кошек выгнал.





Дима

 

          Дима начал свой путь к Церкви с того, что его выгнали из дома. Жена и её отец. Поскольку деваться ему было некуда, то он пришел в один из храмов и обратился со своей бедой к настоятелю-иеромонаху. Тот вошел в положение бедолаги и пустил его жить в комнатушечке при  храме, где находился свечной ящик. Взамен майор в отставке должен был охранять церковь от непрошенных гостей и отвечать на телефонные звонки.
           Предыстория краха его семейной жизни такова: жена требовала денег, заработать в России военный их не мог, поэтому отправился в Югославию по контракту. Когда через год он вернулся, у жены уже была новая любовь (кстати сказать, весьма денежная). Некоторое время он помыкался в квартире тестя, поскольку был там прописан, но потом поставили его в такие условия, что пришлось уйти.  Так он и оказался в церкви.
           Достаточно быстро Дима втянулся в церковную жизнь. Не прошло и месяца, как он уже алтарничал, попутно осваивая азы Православия. Но бесконечно так продолжаться не могло – молодому, здоровому, не обиженному умом  мужчине не пристало за гроши работать церковным сторожем. На тот момент настоятель затеял устройство иконостаса и капитальный ремонт в алтаре, и Димины руки очень пригодились в строительстве. Но и это было не то. Если сказать просто – Диме надо было устраивать свою жизнь. Ему нужно было обзаводиться жильем, работой и…семьей. Настоятель потихоньку подталкивал Диму к решению этих вопросов – ведь ему еще не было и тридцати, вся жизнь, что называется,  впереди. Но Дима обладал свойственной мужчинам нерешительностью именно в этих вопросах. К тому же он был – чего греха таить – ленивец. Любил поспать, посидеть, поговорить… Он, конечно, от работы не отказывался, но работал так, словно бы берег себя, словно боялся перетрудиться, и, если была возможность беспроблемно уклониться от работы, он уклонялся. Поэтому для начала Дима решил обзавестись женой.
           Однако девушки не спешили связать свою судьбу с бездомным,  безденежным, да еще и разведенным человеком. Рай в шалаше их как-то не устраивал. Побегав за местными красавицами с год, Дима решил, что, видимо, нет божьего благословения ему жениться и …стал подумывать о монашестве. Более того, он высказал мысль принять священный сан. Настоятель, услышав такие речи, был немало удивлен и с большой настороженностью отнесся к Диминым желаниям. Он сам принял постриг в 27 лет и как никто другой был хорошо знаком с искушениями, которые неизменно ожидают молодых монахов. Отговаривать Диму он не стал, а предостеречь – предостерег. И посоветовал не торопиться, для начала хотя бы поступить семинарию.
           В семинарию Диму не приняли. Он не отчаялся и стал самостоятельно изучать богословие и литургику. Кто-то священников подсказал ему, что в таком случае будет лучше сначала принять сан, а поступить в семинарию потом будет намного проще. Примерно через полгода, заручившись рекомендацией своего настоятеля,  Дима отправился к архиерею с прошением о рукоположении.
           Архиерей внимательно выслушал его, прочитал биографию, и задал вполне закономерный вопрос: как же быть с женой, с которой Дима официально еще не был разведен. Дима честно сказал, что не знает. Владыка спросил, есть ли вероятность восстановления семьи? Дима подумал и сказал, что вряд ли она есть, потому что его супруга уже давно живет с другим мужчиной. Архиерей задумался. А потом вынес вердикт: кандидата рукоположить как женатого священника, не оформляя церковного развода (брак Димы был венчанным). 
           Скоро Диму рукоположили во диаконы, а затем и в священники. Местом служения определили небольшой городской приход. Дима, то есть отец Димитрий, прослужив в священном сане чуть больше полугода, так проникся богослужением, аскезой, что подал прошение о снятии церковного брака и пострижении его в монахи. Его просьбу удовлетворили.
           Так он и служит, иеромонах Домнин. Исправно платит алименты сыну. С бывшей же женой он не общается. Замуж она, кстати, так и не вышла.





Данька


           Вскоре после того, как нам дали второй приход, одна из дачниц представила батюшке своего внука. Это был худенький симпатичный мальчик лет 12-ти с прямыми соломенного цвета волосами, красиво падающими на кукольное личико. Под этой челкой блестели острым умом серенькие глазки.
- Вот, батюшка, это внучок мой, Даня. Он учится в православной гимназии, - не без гордости сообщила она – Он очень хочет помогать Вам на службах. Священником хочет стать!
           Батюшка велел Дане приходить на службы и быть на них от начала и до конца. Понаблюдав за ним с месяц, он решил, что паренька вполне можно взять алтарником, тем более что он иногда прислуживал с гимназическом храме.
           Данька оказался сущим кладезем. Такой алтарника – мечта любого священника. Он буквально с полуслова схватывал, что от него требуется, и мгновенно выучил весь ход богослужения на зубок. Батюшке уже не приходилось напряженно следить за прежними алтарниками – поставили ли они разжигать кадило? Запасли ли ладану? Не забудут ли поставить выносную свечу перед Царскими вратами? Не забудут ли её потом убрать?  Данька просто порхал по алтарю, казалось, что он не человек, а какой-то многорукий индийский божок. Он справлялся со всем легко, запросто выполняя все те обязанности, которые прежде с трудом исполнялись тремя пономарями. И вскоре батюшка уже привык к тому, что можно было, не глядя, в нужный час протянуть руку – и в ней тут же оказывалось кольцо от кадила, свеча или требник.
           Однако лето быстро закончилось. Дане предстояло вернуться в Москву, в родную гимназию. Батюшка несколько приуныл – уж очень не хотелось ему терять такого ценного алтарника. Но Данька несказанно обрадовал его, вызвавшись приезжать на службы.
- Только мне ночевать негде, - сказал он, - я бы так в субботу вечером бы приезжал, а в воскресенье после службы уезжал бы.
Батюшка был настолько рад открывшейся возможности, что немедленно предложил Дане и стол, и дом. Парнишке разрешили ночевать в сторожке, а мне было велено взять его на довольствие. От какой-либо оплаты за свои труды он отказался, попросил только давать ему денег на дорогу из Москвы и обратно. Так мы, можно сказать, усыновили этого отрока.
           Юный алтарник продолжил трудиться, с прежним старанием исполняя все свои обязанности. Потихоньку он начал вникать в само богослужение, стал на практике изучать литургику, а потом как-то через годик и задал вопрос – а даст ли батюшка ему рекомендацию, если он надумает поступать в семинарию?
- Ты пока служи, а там посмотрим, - ответил настоятель – До семинарии-то еще далековато. Пока у меня к тебе претензий нет.
           Данька стал почти что членом нашей семьи. Он с усердием посвящал себя храму, частенько отпрашиваясь убраться на солее, почистить подсвечники, пропылесосить ковровые дорожки. Он даже исхитрялся помогать мне по хозяйству и подружился с нашим сыном, на то время единственным. Вечерами они в большой зале играли в футбол огромным надувным мячом и оба веселились от души. Потихоньку Даня рассказал нам о своей семье. Мама у него была представителем очень редкой для нашей станы профессии – экспертом по кофе. Она дегустировала все кофе, поступающее в Россию и от её мнения зависело – пустят на прилавки эту партию, или отправят её под бульдозер. Был еще у Дани старший брат Гошка. Гоша тоже сначала учился в православной гимназии, но потом его отчислили за плохое поведение. Теперь он учится на автослесаря в ПТУ.  Папа с ними не живет очень давно. Он был актер-неудачник и постоянно находился в творческом поиске. Иногда этот поиск заводил его в алкогольные дебри, выход из которых был для него весьма затруднителен. Как у любого непонятого гения, не складывалось у него и с женщинами. За свою жизнь он сходился и расходился постоянно, причем с некоторыми – по нескольку раз. Его последняя жена была старше его почти на 10 лет. Она строго бдела за любвеобильным мужем и страшно ревновала его ко всему, что хоть отдаленно могло напоминать женщину. А как-то потом Даня признался, что с братом у них серьезные проблемы, что выгнали его из гимназии за воровство – застукали его как-то в раздевалке, лазящим по карманам. Мы посочувствовали и как-то не придали значения этим словам. Какое, собственно, нам дело до Даниного брата, которого мы ни разу даже не видели? Однако в дальнейшем Даня неоднократно возвращался к этой теме. Я заметила, с какой настойчивостью он старается привлечь наше внимание к выходкам Гошки, но так и не поняла, с какой целью.
           А задуматься над этим стоило. Но кто мог знать?! Первый звоночек прозвенел через полтора года нашего с Даней знакомства. Встав утром, батюшка взял в руки свой сотовый телефон, который по забывчивости на ночь оставил в комнатушке у Дани, и обнаружил, что аппарат намертво заблокирован. Мы были столь очарованы Даней, что даже не сразу поняли, что сам по себе телефон заблокироваться не мог, а кроме алтарника, заблокировать телефон было попросту некому!   Когда же мы, наконец, пришли к этому выводу и стали расспрашивать Даню о происшествии, он, к нашему изумлению, начал отпираться.  «Я не трогал!» - твердил он, игнорируя самый очевидный факт. Мы на время отступили от него, списав все на страх и на детскую глупость. А вечером он признался, что взял телефон посмотреть и «нечаянно» заблокировал его. Мы махнули рукой на очевидное вранье («нечаянно» заблокировать телефон невозможно – для этого нужно ввести 10 раз подряд неправильный код), были рады тому, что Даня хотя бы сознался в главном.  Но это происшествие несколько отрезвило нас. Но и тут мы нашли Дане оправдание, тем более, что он приложил еще больше сил по наведению чистоты в храме.
           Спустя несколько недель батюшка дал команду снять кружки для сбора пожертвований. Бабушки, которым это было поручено, открыв замки, удивились – в двух кружках одни десятки и ни одной крупной купюры. Доложили батюшке. Он пожал плечами – ну десятки, так десятки. Что ж теперь. Недавно снимали. Значит, так люди положили. Да и печать не нарушена. Пожертвования подсчитали, составили акт, кружки опечатали и вернули на место.
           Между тем мы стали замечать, что наш алтарник стал позволять себе странные поступки. То ладану возьмет, то маслица отольет себе, то кагорчику. При этом он не то чтобы брал без спросу – он ставил нас в известность, но постфактум. То есть сначала брал, а потом сообщал: «Я там ладану немножко взял. Можно?» Сначала батюшка пожимал плечами и говорил: «Ничего». Но когда это стало выходить за рамки всякого приличия, он сказал Даниле, что сначала нужно спрашивать, а потом брать. Даня обиделся и больше ничего не брал.
           А через пару месяцев произошло другое совсем из ряда вон выходящее событие. Все наши прислужницы очень преклонных годов, им тяжело ждать, когда священник полностью освободится и сможет принять у них выручку. Поэтому по благословению настоятеля они выручку от службы оставляли в ящике со свечами, запертом на ключ и спокойно уходили домой. В этот день настоятель, как обычно открыл ключом ящик, но конверта в нем не обнаружил. Предположив, что свещница по рассеянности могла оставить его в другом ящике,  он осмотрел все углы и закоулки. Конверта не было! Позвонили домой свещнице. Та сразу прибежала в храм. Со слезами бабушка клялась, что своими собственными руками положила конверт вот сюда, назвала сумму – около двух с половиной тысяч. Но конверт исчез. Не верить свещнице у нас оснований не было. Но тем не менее – конверт украден. Фокус был в том, что свещница покинула храм последней, и больше никто в церковь не заходил. Это было просто ЧП. Дня два мы пытались путем логических построений определить, каким образом и кому удалось похитить конверт. Выводы были печальные. Прежде всего, раз замок на ящике был заперт, значит, похититель знал, где лежит связка ключей. Кроме того, похититель знал и о том, что крышка этого ящика открывается с большим шумом. Но шума священник, находящийся в алтаре в 5 метрах от ящика, не слышал. Значит, похититель не только знал особенность этого ящика, но и знал, как его открыть бесшумно. Наконец, похититель, совершая кражу, был абсолютно уверен в том, что его не застукают на месте преступления. Он знал, что священник не выйдет из алтаря  еще минут 20, и главное – он знал, что в этот промежуток времени я не войду в храм, потому что немедленно после окончания службы я по срочным делам уехала в город! А я, как правило, дожидалась в церкви, пока батюшка выйдет из алтаря, чтобы помочь донести до сторожки термос и мешок с просфорами. Вывод напрашивался один – кражу совершил кто-то из своих. Причем из очень близких своих. Круг подозреваемых сузился до тех, кто знал о моей предстоящей поездке в город. Но и это ничего не дало нам. Таких мы насчитали человек 15 – о том, что такси за мной приехало, я сказала батюшке в храме, когда он разговаривал с прихожанами. В общем, посокрушавшись и поудивлявшись, мы оставили этот эпизод на волю Всевышнего.
           Вероятно, все-таки, в душе у настоятеля зародились некоторые догадки. Через несколько месяцев он сам лично открыл одну кружку для пожертвований. Хватило нескольких мгновений для того, чтобы убедиться – ситуация с отсутствием крупных купюр повторилась. Не может такого быть, что за прошедшие месяцы ни кто не бросил в кружку ни одной не то, что пятисотенной – сотенной бумажки! То есть – кто-то вытаскивал из кружек крупные купюры, при чем таким образом, что бумага с печатью храма и подписью настоятеля (пломба) оставалась целой.
- Это Данила, - сказал он мне.
- И как мы его уличим? – спросила я - Не пойман – не вор.
- Надо последить за ним. Я думаю, что это делает, когда остается убираться. Вот сегодня, если он попросится на уборку, надо будет за ним проследить.
           Вечером после службы батюшка пришел из храма один.
– Ну что? – спросила я.
- Остался убираться. Идем!
Была уже поздняя осень, ранняя темнота отлично скрывала нас. Мы подошли к одному из окон храма – расположены они низко, заглянуть через них внутрь не составляло труда. Даньку мы увидели не сразу, минуты через две. Он деловито бегал по храму с веником в руке. Он на самом деле подметал пол, отскребал от кафеля капли воска, затирал масляные пятна. Продолжалось это минут пять. Затем мы увидели, как он поставил веник к стеночке, подошел к кружке, достал из кармана кусок толстой проволоки и стал что-то проделывать с кружкой. Что именно – мы не могли видеть, поскольку он стоял спиной к нам, загородив собою кружку. Примерно через четверть минуты мы увидели, что Данила снял с кружки крышку и, придерживая её одной рукой, чтобы не порвать пломбу, другой рукой шарит в кружке и запихивает в карман купюры. Затем он вернул крышку на место, еще немного поколдовал над ней и вновь взялся за веник, с невозмутимым видом продолжая мести и скрести полы.
           Признаюсь – в тот момент мне захотелось войти в храм и тут же изобличить наглеца. Но батюшка, угадав мое желание, остановил меня.
- Надо дать ему возможность покаяться. Надо, чтобы он сам признался.
Мы вернулись в сторожку. А минут через 15 пришел и Данила. После ужина батюшка сказал:
- Забыл совсем – надо кружки снять, - с этими словами он ушел в храм.             
           Батюшка принес кружки домой. Даня сидел за столом и учил уроки. Увидев кружки, он как-то заволновался – это было очень хорошо видно. По лицу у него пошли красные пятна, ему стоило большого труда усидеть на месте. Под ним как будто разожги костер. Он стал невпопад задавать какие-то глупые вопросы. Ах, как не хотелось мне в это верить! Слишком трудно было принять мысль, что человек, которому ты почти четыре года давал кров, которому помогал, тебя же и обкрадывал! Причем нагло, зная о бедственном положении храма, о том, каких трудов стоит нам найти средства на оплату коммуникаций и реставрацию!
           Куча десяток высилась на столе. Где-то сиротливо выглядывал из-под них синий уголочек полсотни – видимо, в темноте Данька её не заметил.
- Ну вот, - сказал батюшка, - опять одни десятки, - в комнате повисла напряженная тишина. Даня, весь пунцовый, отчаянно пытался сделать вид, что все под контролем.
- Ничего не хочешь мне сказать? – спросил его батюшка. Я  почувствовала, что мне лучше удалиться, и пошла на кухню.
           Потом батюшка рассказал, что Данька сознался в воровстве и даже показал, как он это делает: той самой проволокой он попросту выдавливал из петли стержень и открывал кружку со стороны петли. Таким образом, ни замок, ни пломба ему не мешали. Мы заподозрили, что он промышлял так не только в нашем храме. Но пытать его не стали. Однако и здесь он не обошелся без вранья. Когда батюшка спросил его, сколько же он похитил, он назвал какую-то смешную сумму что-то около трех тысяч. Судя по разнице в пожертвованиях, истинная сумма приближалась тысячам к двадцати. И кража выручки, очевидно, тоже была его рук делом. Но доказать это мы никак не могли.
           Выгонять мы его не стали, предоставив Даниле возможность выбора. И он этот  выбор сделал. Он стал приезжать на службы все реже и реже, а месяца через три исчез навсегда. Как-то спустя, наверное, год, одна их наших прихожанок случайно встретила его в Москве. Он торговал газетами в метро. Как сказал ей Данила, из гимназии ему «пришлось» уйти. По какой причине, он не сказал.
           От этих известий нам стало тягостно. Значит, Данька не исправился.
- Да…  А ведь он просил у меня рекомендацию в семинарию! – сказал батюшка.
- Ты знаешь, - ответила я, - мне кажется, что он неспроста рассказывал нам про своего брата.  Вполне возможно, что он так хотел сообщить нам о своей личной беде. Мне кажется, что он клептоман.
- Все может быть, - ответил батюшка.
- А ты знаешь, я рада, что он у нас больше не прислуживает, - сказала я.         
       






           Емилия


           Емилия пришла в храм с удивительной просьбой. Она хотела, чтобы батюшка «сделал что-нибудь» - на протяжении нескольких месяцев Миля  слышала голоса. Как выяснилось, около  года назад она похоронила мужа. Вдова сильно тосковала по супругу и как-то ночью она увидела прямо перед собой своего усопшего супруга. Он попенял ей на то, что она беспокоит его своей непроходящей тоской, а затем предложил ей… сделать телефон на тот свет. «Тебе поставят в ухо аппарат, и ты будешь разговаривать со мной  в любое время, когда захочешь, - сказал призрак. – Ты согласна?» Миля согласилась, не раздумывая. Утром она проснулась с ощущением постороннего предмета в ухе. По её рассказам, этот предмет щелкал, ловил помехи, голоса, музыку - одним словом – вел себя как настоящий радиоприемник. Напрасно дочь пыталась разубедить её. Поход к врачу тоже ничего не дал. Медик, осмотрев пациентку, пожал плечами и посоветовал ей обратиться к неврологу. К неврологу Миля не пошла и продолжала стоять на своем – у неё в ухе приемник. Интересное, что периодически из этого мистического «приемника» Миля слышала голоса, обращенные к ней. Кто-то разговаривал с ней. Иногда это был голос усопшего мужа, иногда – несколько чьих-то голосов, незнакомых Миле. Но самым интересным было то, что изо всей этой ситуации Милю смутило только то, что эти голоса как будто подсмеивались над ней. Батюшка выслушал историю Мили с некоторым недоверием и для начала благословил ей просто посещать богослужения. Дело в том, что Миля была совершенно неверующей и проведение над ней каких-либо обрядов представлялось невозможным. На удивление всем, Емилия очень быстро втянулась в церковную жизнь и вскоре пожелала исповедоваться. Надо полагать, что подстегнуло её то, что чем больше ходила она в храм, тем реже её беспокоили голоса. Лет Миле было под 70, дети уже давно взрослые, заняться дома ей особо было нечем, поэтому она стала бывать практически на каждом богослужении.
           Рук в храме всегда не хватает, поэтому очень быстро для Мили нашлось занятие. Сначала ей поручили подстилать священнику под ноги коврик, когда он выходил на исповедь, а затем, по окончании исповеди, убирать коврик на место. Убедившись, что Миля прекрасно справляется с этой работой,  ей стали доверять более ответственные поручения. Например, ставить свечу перед солеёй, приносить столик для водосвятной чаши, резать просфоры для причастников. И как-то очень быстро получилось так, что Миля взяла в свои руки тарелку для пожертвований, с которой обычно стояли у дверей по окончании службы.
           По прошествии нескольких недель ко мне подошла свещница и сказала:
- Матушка,  такое подозрение, что Миля ворует деньги с тарелки.
Наученная горьким опытом с Данькой, я сказала, чтобы за ней присмотрели получше. Наши бабушки установили за Милей негласное наблюдение. Худшие опасения подтвердились. Емилия «специализировалась» на пятидесятках. Очевидно, для неё десятка была слишком мелкой купюрой, а сотенная – слишком крупной, да и внимания она привлекала больше. А скромненькая синенькая бумажка не так бросалась в глаза в окружении десяток. Чтобы окончательно удостовериться в своих подозрениях, как-то в день, когда народу на службе почти не было, они ради эксперимента положили на тарелку пятидесятку.  Когда Миля пришла сдавать деньги свещнице, пятидесятки на тарелке не было.  Установили наши холмсы в платочках и то, каким образом, будучи все время на виду, Миле удается заныкать купюру. У неё была разработана целая технология. Как только на тарелке оказывалась интересующая её бумажка, она начинала делать движения свободной рукой, как будто поправляла купюры. Одновременно она незаметными движениями постепенно подвигала заветную бумажку поближе к себе, и как только она оказывалась в нужном месте на тарелке, Миля в очередной раз «поправляла» купюру, в результате чего она оказывалась зажатой в её пухлом кулачке, а затем при помощи нехитрых манипуляций – за манжетой кофточки.
           Милю немедленно уличили и передали на суд батюшке. Батюшка даже не стал отчитывать её – ну больной человек, что поделаешь?  Да и сама Миля не отпиралась, а сразу признала грех и сердечно просила прощения у всех. Поэтому настоятель благословил Миле продолжать помогать в храме, только не допускать её к тарелке, чтобы не искушать.
           Придя в храм на следующее богослужение, Миля принесла 300 с небольшим рублей и отдала их свещнице. Всю или не всю сумму она вернула – мы не знаем. Главное, что покаялась.







Грамотная


           Этот рассказ тоже о женщине. Наверное, неудивительно, потому что большинство на приходах – женщины.
           Она первый раз пришла в наш храм Великим постом. Высокая, прямая, некрасивая, с неудавшейся личной жизнью. Лет ей было уже за 50. Облюбовала она место около иконы всех святых и всегда стояла там, попутно старательно следя за сгорающими свечами. Вскоре она пошла на исповедь. Батюшка был несколько удивлен грамотностью этой женщины в церковных вопросах. Она знала очень много и не страдала свойственным старухам примитивным взглядом на веру. Она знала святых отцов, знала Писание, была знакома с толкованиями различных авторов, с постановлениями вселенских и архиерейских соборов. Рассуждала она всегда грамотно по любому вопросу, касающемуся церковной жизни. И исповедовалась она исключительно грамотно. Из неё не надо было по одному вытягивать грехи, не надо было задавать наводящие вопросы – она знала, что и как надо говорить. На исповедь она являлась раз в неделю – по воскресеньям. И каждое воскресение она причащалась. Благо, ей, одинокой, ничто не препятствовало ведению такой насыщенной благочестивой жизни. Хотя, на мой взгляд, одиночество и послужило причиной такого высокого уровня церковной грамотности – ей просто было нечего делать, от скуки и безделья она  и штудировала святых отцов.
           Незадолго до Пасхи она в очередной раз подошла к исповеди. Сначала все шло как обычно. Но затем в передней части храма произошел какой-то шум, движение, из которого тут же начали обозначаться реплики исповедницы:
- Нет, это не так! … Нет, Вы мне неправильно говорите! Я читала у святых отцов, я знаю, как нужно! – она уже перешла на крик. – Вот, вот, почитайте! Вот, смотрите! – она извлекла из сумки книгу и стала показывать её священнику – Вот, смотрите! Видите, что написано?!
- Вам это не нужно, - ответил священник – Вам следует просто читать утреннее и вечернее правило.
- Да кто Вы такой?! – закричала она на весь храм – Семинарию года нет, как закончил, а еще учит меня тут! Сам  поучись, иди! – с этими словами она схватила пальто и выбежала из храма.
           Как рассказывали потом прихожане, она бегала из храма в храм, показывая всем священникам свою книгу и возмущаясь неграмотностью нашего настоятеля. Она почти год искала священника, который подтвердил бы ей её правоту.  Но такого не нашлось во всем районе.
           Спустя более двух лет она опять пришла в наш храм и теперь периодически бывает на службах. Стоит на своем прежнем месте и так же по-прежнему бдит за свечками. Но на исповедь больше не ходит.






Варвара

           Варвары нет уже в живых лет 5. Но все её помнят и до сих пор посмеиваются. Эта сухонькая старушонка с кривыми ногами обладала железным характером, да еще к тому же была на редкость капризна и вспыльчива. Под конец жизни она осталась на попечении своей младшей незамужней дочери Антонины, к вящей радости  остальных дочерей и к еще более вящей радости снох.  Антонина имела много скорбей из-за характера матери. Её утешали, как могли, она смирялась, но нет-нет, да и приходила в отчаяние. Ей все казалось, что мать её позорит своим поведением. Но на самом деле это все были просто старческие чудачества.
           Варвара ходила в церковь каждое воскресение. Трудно сказать, за чем. Складывалось впечатление, что служба для неё была чем-то вроде развлечения. Будучи сверхдеятельным человеком в молодости, она испытывала непреодолимое желание участвовать хоть в чем-то, а желательно - во всем. Поэтому, находясь в храме, она во все горло пела вместе с хором, по прочтении Евангелия на весь храм кричала: «Слава Тебе, Господи!», когда все слушали проповедь, она проталкивалась вперед, падала ниц и громко благодарила Бога, во время Причастия вставала посередине храма и могла запеть какую-нибудь молитву – в общем, у неё была какая-то собственная служба. Не раз она подходила к священнику, вышедшему во время богослужения на солею, хватала его за рукав и спрашивала: «А Причастие-то сегодня будет?» Антонина, сопровождавшая её в этих походах в храм, металась позади, заламывая от отчаяния руки, иногда доходило до слез.
           Именно ради Варвары батюшка ежегодно служил на день памяти святой мученицы Варвары, и именно ради Варвары прихожане стекались в этот день в храм, потому что знали – будет весело. Начиналось богослужение всегда одинаково. Минут через 15 после того, как хор начинал петь, двери храма распахивались и трапезная, а затем и весь храм наполнялись возгласами Варвары: «Это что? Мы опоздали?» голоса отвечавшей ей Антонины не было слышно, зато Варвара продолжала голосить: «Как же не опоздали? Уже поют!» - «А Причастие уже было?» - «Не было? Ну, это хорошо!» К моменту завершения диалога Варвара уже перемещалась ближе к солее, и тут наступал её выход. Убедившись, что они не опоздали, и что Причастия еще не было, Варвара расслаблялась и отдавалась участию в богослужении. Первым делом, она вставала впереди всех, поворачивалась к людям и ко всеобщему веселью кричала: «С днем Ангела меня!» Народ просто покатывался со смеху, она, естественно, ничего не замечала и начинала петь величание мученице. Антонина её одергивала, уводила назад, но она вырывалась, опять пробиралась вперед и продолжала славить свою небесную покровительницу и себя вместе с ней. Однажды, когда батюшка вышел на заамвонную молитву, она встала рядом с ним и начала петь тропарь Варваре. Пришлось священнику подождать окончания славословия, чтобы прочитать молитву. Такими были походы Варвары в храм.
           Походы ИЗ храма были не менее комичными. Прихожане торопились выйти из церкви, чтобы посмотреть, как Варвара будет останавливать машину, чтобы её довезли до дома. А посмотреть было на что.
           Отстояв службу, Варвара сильно уставала и дойти до дома пешком уже не могла. Поэтому, выйдя из церкви, она отправлялась на поиски, кто бы довез её до дома. Прихожане, кто был с машинами, старались довозить её, но она частенько не дожидалась их – ей все нужно было делать немедленно. Она вставала посередине дороги и, как только к ней приближался автомобиль, достойный, по её мнению, довезти её немощи до дома, просто кидалась навстречу машине и вскидывала клюку жестом заправского гаишника. Надо сказать, что останавливала они только иномарки и только новые. Отказать никто не смел. Не удивительно - представьте себе картину глазами несчастного водителя: ему наперерез кидается ветхая косматая старушонка со сверкающими глазами и с грозно поднятой клюкой. Попробуй, откажи!
           Однажды у неё случился гипертонический приступ. Антонина вызвала «скорую». Врач решил госпитализировать бабульку. Её положили на носилки и понесли к выходу. Варвара почему-то решила, что её несут на кладбище. Она стала цепляться за мебель и косяки, так, что мужчина-шофер с трудом отдирал от них, и орать на всю улицу: «Куда вы меня несете?!  Я  жить хочу!!!» Уговорам, что её везут в больничку, она не верила. С таким концертом её и доставили в приемный покой. К слову сказать, это был последний «выход» Варвары – через месяц рано утром старушка скончалась. Батюшка бежал бегом, чтобы успеть её причастить. Успел.





Верочка


           Верочка работала кладовщицей в художественной мастерской на крупном заводе. Это была толстая неопрятная старуха лет 60-ти с хитреньким личиком, на котором вечно сияло подобие улыбки, и блестели лукавые пронзительные глазки. Волосы у неё всегда были закручены в полурастрепанный пучок, грязные космы свисали с ушей, одежда была всегда засаленная, под ногтями траурные полоски.
- Верка! – кричал ей Иван, один из художников – Как хоть с тобой муж-то живет?!
Верочка в ответ улыбалась своей приклеенной улыбкой и с достоинством удалялась прочь, виляя необъятным задом.
           Мастерская обеспечивала предприятие портретами Ильича к праздникам и демонстрациям, лозунгами, большими красивыми графиками, демонстрировавшими трудящимся рост их благосостояния, некрологами и поздравительными плакатами. А Верочка заведовала красками, кистями, растворителями, тряпками, бумагой, тушью, перьями и вообще всем тем, что необходимо художникам-оформителям для плодотворной деятельности.
           Верочка свою работу очень любила. Целыми днями она как мышь шуршала в кладовке.  На вопрос, чем она так занята, у неё всегда был один ответ: «Порядок навожу!» На самом деле Верочка отыскивала в этих бездонных закромах то, что можно было стянуть и продать. Тянула она все – от дорогих беличьих кистей до ветоши. В хозяйстве все сгодится!  То, что ей сгодиться не могло, она продавала. Верочка была вообще на удивление предприимчивая особа. За что только она не бралась в своем стремлении заработать! Она читала по покойникам, торговала на рынке яблоками и смородиной, перепродавала церковные свечи и иконы – покупала их в храме и носила по соседям. Иногда люди, думая, что раз она работает в мастерской, значит, она художник, просили её нарисовать какое-нибудь поздравление к свадьбе или юбилею знакомого. За вознаграждение. Верочка ни разу не отказалась. Но поскольку рисовать она не умела, она начинала осаждать художников мастерской, умоляя их помочь очередной сватье в подготовке к празднику. Ей уступали, не столько из желания помочь, сколько ради того, чтобы она отвязалась. Верочка забирала поздравление, кланялась в ноги, благодарила и передавала поздравление заказчику. А вознаграждение оставляла себе. В конце концов, однажды эти махинации открылись. И когда Верочка опять начала просить нарисовать картинку, ей сказали: «Деньги берешь – вот и рисуй сама». Верочка пострадала-пострадала, да делать нечего. Уж очень ей хотелось получить денежку. И села рисовать сама. Как потом рассказывали, у заказчика, когда он увидел Верочкино творчество, вытянулось лицо. Он молча отдал ей деньги и забрал работу. Но больше никто никогда к Верочке с такими просьбами не обращался.
           Предприимчивая натура Верочки не могла смириться с потерей одного из источников доходов. Мгновенно она изобрела новый способ увеличения семейного бюджета – она начала… заговаривать. Вообще религия Верочки представляла собой классическую советскую смесь самых гнусных языческих верований, слегка сдобренную христианством. Несколько раз мне приходилось наблюдать её в храме. И всюду она бралась поучать неофитов своим сакральным премудростям. Однажды я, придя на соборование, услышала за спиной знакомый елейный голосок. Обернувшись, я стала свидетелем замечательной сцены: Верочка стояла, держа в руке пятикопеечную свечку, и говорила: «А потом надо вот этот кончик у свечки откусить и съесть!» Две молодых женщины интеллигентного вида с открытыми ртами внимали наставлению, при этом их лицах выражали полный ужас от своей неосведомленности в церковных делах.
           Итак, Верочка решила попробовать себя на поприще целительницы. Откуда-то она переписала какие-то ужасные тексты. Это невозможно было даже назвать заговорами. Тексты представляли собой какую-то галиматью с отдельными вкраплениями фраз на старо-славянском языке. Затем Верочка сделал самое главное - пустила слух, что может заговаривать. И к ней стали обращаться люди. Принимала она их у себя же в кладовке. Художники ржали над ней, но она с невозмутимым видом пропускала насмешки мимо ушей и продолжала свое дело. Продолжалось это с год, а затем наступил крах Верочкиной карьеры целительницы.
           Была у неё подруга из соседнего цеха, у которой муж страдал сильными запоями. Во время запоев он нещадно колотил её. Однажды подружка прибежала к Верочке в слезах, с синяком под глазом и, стеная и охая, рассказала, как муж вчера опять по пьяни избил её. Верочка решила не упускать выгодное дельце и предложила свои услуги. Подруга, хотя и не верила в её колдовство, от отчаяния согласилась – в конце концов, рассудила она, поможет - не поможет, а хуже не будет. Верочка достала свои тетрадки, помусолила пальцы, нашла нужную страницу и принялась «заговаривать». Заговаривала она долго и тщательно, кажется, на воду. Потом вручила воду подруге и повелела напоить мужа. Заслуженная трешка упала на дно засаленного Верочкиного кармана.
           На следующий день подруга пришла к ней и доложила, что после того, как муж отведал наговоренной водицы, с него как рукой сняло. Стал ласков и обходителен, даже попросил прощения за колотушки. Верочка торжествовала. В её воображении ей рисовались толпы желающих её помощи и трешки, непрерывным потоком опускающиеся в её карманы. При каждом удобном случае она интересовалась у подруги – ну как там муж? И с наслаждением выслушивала очередную порцию похвалы, изумления и благодарности. Верочка торжествовала и раздувалась от гордости. Всем-всем она рассказывала, как усмирила она пьяницу-мужа своей подруги, как после её заговоров «евойный варан» стал тихим и смирным и даже бросил пить. А потом наступил полный провал.
           Недели через две или три, едва к началу рабочего дня художники зашли в мастерскую,  дверь распахнулась от сильного пинка, и в помещение ворвалась Верочкина подруга. Под глазом у неё сиял огромный синячище. Как ураган кинулась она в кладовку к своей товарке. Верочка, ослепленная успехом, не заметила в полутьме кладовки вопиющего свидетельства своей профнепригодности.
- Ну, как муж? – завела она свою обычную песнь.
- Муж?! – воскликнула подруга – Давай мне назад мою трешку!!! Пришел вчера пьяный вусмерть! И так мне наколотил, что думала жива не останусь! Заговорщица нашлась, тоже мне!
Тут подруги рассорились. Верочка трешку вернула, но подруга так разобиделась, что не простила её и, уходя, пообещала всем рассказать про неудавшийся заговор. И, видимо, слово свое сдержала. Потому что клиентов у Верочки резко поубавилось. За этим неприятным инцидентом всплыли другие – как выяснилось, неудовлетворенных качеством Верочкиных магических слуг  было очень много, просто побаивались высказывать претензии. А потом клиентура вообще сошла на нет. Бывшая подруга, едва завидев Верочку, показывала на неё пальцем и кричала: «Вон она идет, мошенница!» Поэтому теперь Верочке по территории завода приходилось передвигаться короткими перебежками, по долгу тщательно высматривая – нет ли где поблизости бывшей товарки.
           Впрочем, этот эпизод Верочку не смутил. Она по-прежнему изобретала новые возможности для заработка. Попутно она все больше углублялась в религиозные изыскания. Тетрадки с чудовищными молитвословиями становились все пухлее, а её советы и назидания все бредовей. По ночам она скрипучим сопрано распевала свои молитвы, не обращая внимания на звонки в дверь и стук половниками по батарее. Однажды в порыве религиозного рвения она дала обет не мыться. И стойко держала его на протяжении нескольких месяцев. Муж сначала уговаривал, потом умолял Верочку оставить этот сомнительный подвиг. Но та была неумолима.  Мерзкий запах постепенно заполнил квартиру и стал просачиваться к соседям. Наконец, окружающие не выдержали и пригрозили мужу Верочки написать кляузу в домоуправление. Муж, доведенный до отчаяния, подкараулил жену в коридоре, схватил её и потащил в ванную. Она начала сопротивляться изо всех сил. В пылу этой борьбы Верочка поскользнулась и треснулась затылком об косяк. Так бесславно закончилась её жизнь.  Приехавшие милиционеры, узнав, в чем дело, поулыбались и под дружную просьбу соседей не привлекать к ответственности вдовца, составили протокол о несчастном случае с летальным исходом. 
          





Брат Иван

 
          Однажды в дверь позвонили. Я открыла и увидела на крыльце то ли священника, то ли просто монашка – одет он был в старенький, местами залатанный подрясничек и замусоленную скуфейку. В ногах у него стояла объемистая дорожная сумка, тоже не первой свежести. Повернувшись ко мне, он подбоченился и грозно спросил:
- Признавайся, сестра, кому служишь – истинному Богу или Мамоне?!
Начало было многообещающим. С трудом сдерживая улыбку, я спросила:
- А что случилось?
Он посмотрел на меня большими, слегка косящими голубыми глазами и его  рябое лицо стало грустным.
- Я иду в N-ский монастырь, может, слышали о таком?
- Нет, не слышала. Это где?
- На Урале. Я в монастыре был на Украине. Отняли у нас монастырь. Пригнали военных и всем 24 часа на сборы. А монастырь отдали униатам. А там, на Урале, у меня знакомый в монастыре, он с настоятелем поговорил, батюшка благословил мне туда к ним приехать. А братия так все и разбежались – кто куда, у кого где знакомые есть в монастырях…
- Чем же я могу Вам помочь?
Он с надеждой посмотрел на меня.
- Да чаем напои меня и на дорожку хоть сахарку и печеньица…
Я вскипятила чайник, и мы расположились на крыльце. Пока я накрывала на ступеньках чай, он представился:
- А меня брат Иван зовут.
Я назвала ему свое имя. Так мы и познакомились.
Мой гость восхищался красотой храма, вкусом чая и конфет, и попутно говорил о спасении души, об искушениях… А я рассматривала его. Ростика он был маленького. Лет ему было, наверное, около 30-35-ти. Щуплый, слегка горбатенький. Из-под обтертой скуфейки клоками торчали рыжие волосы. Лицо у него было рябое, очень некрасивое. Привлекали, пожалуй, только открытые голубые глаза, чистые, без тени хитрости или лукавства. На его лице имелась печать некоторой недалекости (да и рассуждения его свидетельствовали о том же). Таких в народе называют простачками. Конечно, никакой он не священник, а простой монашек. Подвизался вот в обители, а теперь топает пешком через две страны.
- И что же – Вы так пешком хотите до Урала дойти? – спросила я.
- Не-е…, - с живостью ответил брат Иван – Я хочу в Москве на поезд сесть. Мне сказали, там поезд есть, идет прямо до туда. Только билет стоит тысячу, а у меня только 200 рублей. Надо где-то еще 800 найти. А поезд сегодня вечером уходит, а следующий с этим проводником только через неделю будет.
- Да вряд ли за тысячу Вас довезут до Урала, - сказала я – билеты намного дороже стоят.
- Я знаю, - сказал монашек – но там знакомый мой договорился с проводником. Он за тысячу меня на поезд посадит и довезет. Где вот только денег взять…
Конечно, я поняла, что он так ненавязчиво выпытывает у меня, не дам ли я ему денег. Но я не спешила раскошелиться, потому что бывали в моей жизни встречи и с аферистами. Я пока просто наблюдала за ним.
           Брат Иван допил чай, встал со ступенек и начал читать благодарственные молитвы. Потом он повернулся ко мне.
- Спаси тебя Бог, сестра. А у тебя дети есть?
- Есть, - я назвала имена детей.
- Помолюсь за них, и за батюшку твоего помолюсь. Пора мне, а то в Москву не успею.
Он стал собирать в свою сумку пакетики с сахаром, заваркой и печеньем, которые я ему «пожертвовала». Вид у него был озабоченный.
- Как Вы собираетесь до Москвы добраться? – спросила я.
Он взглянул на меня, заподозрив, что я осведомлена о каких-то неожиданных для него трудностях.
- А пешком я не дойду? – спросил он.
- Пешком?! – воскликнула я – Да пешком Вы трое суток идти будете!
Брат Иван опешил. Видимо, ему казалось, что до Москвы от сюда рукой подать.
- А мне сказали, что близко, - пробормотал он растерянно.
- Близко-то близко, здесь все так говорят. А только до въезда в Москву 60 километров, а Вам  еще до вокзала надо добраться!
Бедный монашек стоял и хлопал глазами. Заветный поезд уходил через несколько часов, добраться до него он явно не успевал,  жить неделю до следующего поезда ему было негде и не на что.
- Ай-ай, - сказал он – что же делать-то? А как мне до Москвы добраться? – он едва удерживался от слез.
- На автобусе или на электричке, - ответила я.
- На автобусе или электричке… - эхом повторил он – Так это ведь денег стоит! Меня тогда в поезд не посадят. Придется пешком… Ничего, подожду следующего поезда.
- А жить Вы на что будете? Москва она дорогая. Вам же неделю нужно где-то жить и что-то кушать.
- Да-да, - спохватился он и опять посмотрел мне в глаза – Как же мне быть-то?
- Подождите, - сказала я и ушла в дом. Я связалась с одним знакомым. В разговоре выяснилось, что на наше счастье он дивным образом как раз в это время собирался в Москву на машине. Мы договорились о месте встречи (как раз трасса на столицу идет в 300 метрах от храма). Когда я сообщила монашку, что его довезут до Москвы, его радости, совершенно неподдельной и искренней, не было предела. Он то благодарил Бога, то меня и не переставал удивляться Помыслу Божию о нем, недостойном. Я проводила его до места, где его должны были забрать. Подождали мы совсем недолго. Буквально через 5 минут подъехал мой знакомый и принял на борт пассажира. Прежде, чем закрыть дверь машины, я сунула в ладонь брату Ивану тысячную купюру.
- Ой, спаси Господи! – успел он сказать мне, прежде чем машина тронулась.
           Вечером я позвонила знакомому и расспросила, как  прошла поездка.
- Все хорошо, - ответил он – я довез его почти до самого вокзала, там немного вперед надо пройти было. Он очень радовался, что Вы ему тысячу дали. Так удивлялся, что даже немного смешно стало.
Он помолчал чуть-чуть, а потом добавил:
- Чудной он какой-то…
Я улыбнулась.
- Есть немного.


 
История одной страсти
(имена главных героев изменены)

           Молодая женщина по имени Татьяна, имеющая мужа и двоих малолетних детей начала воцерковляться. Своим духовником она избрала отца А. Надо сказать, что он поразил ей своей внешностью, своим обхождением, голосом, словом, всем, чем мужчина может сразить женщину. Она стала каждое воскресенье ходить на службы и почти каждую службу исповедоваться. У отца А. Она высчитала график его служения и посещала храм исключительно в те дни, когда литургию совершал отец А.  Муж Татьяны Дима  был к вере абсолютно равнодушен, но жене не препятствовал посещать храм. Скорее, он расценил это как прихоть. Спустя несколько месяцев Таня объявила, что уходит с прежней работы и устраивается бухгалтером в канцелярию того храма, где настоятельствовал отец А. Дима не возражал. Как минимум один аргумент "за" был весьма весом - в храме обещали зарплату втрое выше той, которую его супруга получала на заводе. Прибавьте непропускной режим, бесплатное питание и свободный график.
           Время шло, на новой работе у супруги дела складывались отлично, она стала весела, общительна, поправила здоровье. Вечерами за ужином муж не без интереса выслушивал веселые рассказы жены о событиях в жизни храма, до этого ему совершенно незнакомой. И все бы хорошо, да только все рассказы Татьяны неизменно вращались вокруг отца А. С увлечением и воодушевлением она рассказывала, как батюшка прошел, как сказал, как неожиданно напугал заболтавшихся поварих, как пожалел и взял на работу вышедшего после 20 летней отсидки зека, какой салат он не любит, как говорил, как смотрел... Вскоре отец А стал как бы незримым членом их семьи. Утро начиналось, а вечер заканчивался его именем. И в один день, слушая очередной рассказ об отце А, Дима понял: его жена влюблена.
- Таня, ты должна уйти с этой работы, - сказал он. Супруга сначала подумала, что он шутит, но потом возмутилась. В слезах она убежала утром в храм, а придя вечером домой заявила, что уходит от Димы.
- Куда же ты пойдешь? - спросил он - У тебя же дети!
- Детей можешь оставить себе. Я буду приходить к ним по выходным. А жить я буду при церкви.
На несколько минут воцарилась тишина. Потом, пересилив себя, муж задал ТОТ страшный для него вопрос:
- С НИМ?
Татьяна ничего не ответила. Супруг надеялся, что это - следствие обиды, что дурь выветрится сама собой, ну не девчонка же она, чтобы так себя вести. Однако на утро жена покинула квартиру с чемоданами. Спустя пару дней муж отправился в церковь, познакомиться с соперником. Он готовился к скандалу, к мужскому разговору, он был зол на проклятого попа и в мыслях доходил даже до рукоприкладства. На территории храма было безлюдно и ему пришлось немного побродить по аллейкам, попутно разглядывая неказистые живописные полотна, изображающие, как он понял, Христа то на лодке, то на осле, то идущим по дороге. Тут скрипнула какая-то дверь, и пожилая женщина в черном неспешно пошла в его сторону с тяжелой корзиной на перевес.
- Женщина! - окликнул её Дима  - А где тут у вас начальник или как там... Главный поп?
- Настоятель, отец А. - поправила женщина и указала на дверь, из которой только что сама вышла. - Постучите, Вам откроют. Скажите, что к батюшке.
На стук открыла еще одна пожилая женщина. "Одни старухи!" - поморщился он и вошел в полутемный коридор.
- А по какому Вы вопросу? - спросила женщина
- По личному, - буркнул он.
- Тут все по личному. Я Вас так не могу к батюшке пустить.
- У меня личный вопрос! - почти закричал он. Женщина не успела ответить - одна из дверей открылась, и высокий и невероятно тучный мужчина в длинном черном платье показался из-за неё. Дима сердцем почувствовал - ОН! В горле у него пересохло, и он молчал, потому что не знал, что делать. Впервые он оказался один на один с попом.
- Вы ко мне? - спросил поп, почему-то не глядя на него. Голос у него был обволакивающий, гипнотический.
- Татьяна моя у вас тут работает? - спросил Дима.
- Работает, - после некоторого раздумья ответил поп - А Вы к ней?
- Я - муж её, - ответил Дима. Поп задумался, с четверть минуты он стоял молча, поглаживая пухлой рукой иссиня-черную курчавую бородищу. - Пройдите ко мне в кабинет, - наконец, все так же спокойно сказал он. Женщина, наблюдавшая всю эту сцену, хотела было проскользнуть в кабинет следом, но поп остановил её:
- Тамара Васильна, ты иди, отчет мне подготовь. А то мне к Владыке завтра.
Мужчины прошли в кабинет. Поп предложил сесть. Некоторое время оба хранили молчание. Потом хозяин кабинета спросил:
- Что Вы хотели?
- То есть... как - что? Жену свою вернуть.
Поп опять помолчал с четверть минуты.
- Как Вас зовут? - спросил он.
- Дмитрий.
- Вы, Дмитрий, наверное, думаете, что я её совратил? Если можете мне поверить - это не так. У меня у самого с матушкой проблемы из-за неё начались. Весь город говорит... Даже и не знаю, что ей в голову взбрело. И что - детей оставила?
- Да, оставила, - ответил Дима. - Старшему 6, младшей 3. Как же так, отец А? Грех ведь семью-то рушить, или я что-то не так понимаю? Вам, может, можно? Как ваш Христос говорит?
- Я Вас очень понимаю и сочувствую Вам, Дмитрий, - все так же бархатно ответил отец А. - Я не подавал Вашей жене никаких поводов на что-то надеяться. Я неоднократно разговаривал с ней на эту тему, но она меня как будто не слышит. Я, честно говоря, надеялся на Вас, что Вы её в чувство приведете. Я не знаю, что делать. Будем молиться. А Вы венчаны?
- Нет. Я не верю, честно говоря, и... в общем... не верю я.
- Искушение... - немного подумав, сказал отец А. Потом он снял телефонную трубку, - Тамара, найди мне Татьяну, скажи, что к ней тут пришли... Да, прямо сейчас, - он положил трубку - Сейчас она придет. Я Вас оставлю, поговорите с ней. Может, она одумается.
Заслышав каблучки, поп вышел в коридор. До Димы донеслись приглушенные голоса:
- Зачем мне с ним говорить? Я уже все решила!
- Идите, муж Вас ждет, идите!
-Да не пойду я! Нет, батюшка, я ничего не хочу с ним иметь.
- Татьяна, Вы глупостей не говорите.
- Нет, батюшка! Нет! Это не глупости! Я все решила! Меня с ним ничто не связывает. Ну о чем тут говорить?
- Значит так. Или Вы сейчас же идете к мужу разговаривать, или сейчас же пишите заявление по собственному желанию. Мне Ваши выкрутасы тоже, знаете ли...
Возникла пауза и в кабинет вошла Таня. Лицо у неё пылало краской, она часто и глубоко дышала. Глубокими, полными ненависти глазами она уставилась на мужа.
Разговора между ними не получилось. Таня, и правда, словно не слышала никого. Когда же, исчерпав все доводы и угрозы, супруг напомнил ей, что у отца А есть собственная жена, она, как ему показалось, едва не бросилась на него, таким недобрым огнем вспыхнули её глаза.
- Жена - не стена, подвинуть можно, - бросила она и вышла из кабинета.
Отец А вернулся в кабинет. Опять немного помолчали. Дима с надеждой смотрел на него.
- Я её уволю, - сказал отец А - деваться ей будет некогда и она вернется к Вам. Не надо было брать её на работу. Моя ошибка. Я не знал, что у вас всё настолько сложно.
Батюшка свое слово сдержал. Татьяна была вынуждена вернуться к семье. Но семьи уже не было. Каждую свободную минуту Таня мчалась в храм, чтобы быть рядом с возлюбленным. До Димы стали доходить разговоры, что она откровенно домогается священника. Дима еще несколько раз ходил к отцу А, но тот только сочувствовал - двое мужчин не могли совладать с одной женщиной. Между тем Татьяна вела работу, направленную на то, чтобы разбить семью отца А. Она писала матушке анонимные письма, в которых описывала подробности мифических интимных встреч отца А с любовницей (т.е. с собой), звонила по ночам на квартиру, подбрасывала в сумку священника записки с признаниями. Отец А терпеливо сносил эти выходки. Неоднократно просил он прощения у супруги, умолял потерпеть и не верить. Матушка молчала в ответ. Отец А все прекрасно понимал - попробуй тут не поверь, когда весь город говорит. Ситуация закручивалась все сильнее и сильнее. Отец А ездил советоваться к старцу, не попросить ли перевода на другой приход. Сил переносить это уже не было. Но старец не благословил, ответив кратко: "Претерпевый до конца спасется". Затем он, напевая панихиду, дал понять, что разговаривать с отцом А более не будет. Священник вернулся от страца неутешенным, со скорбью в сердце. Матушка ушла жить к своей матери. А Татьяна  видимо, повредилась рассудком от обуявшей её страсти. Казалось, хуже быть уже не может, но с каждой неделей становилось хуже. Дошло до правящего архиерея, отца А потребовали в Епархию для объяснений. Когда на следующий день отец А появился в храме, он сжимался от того, что ожидал появления своей преследовательницы. Он был бессилен против неё. Однако произошло невероятное - в этот день впервые за два года Татьяна не появилась в храме. Не пришла она и на следующий день. "Неужели отстала?" - думал батюшка. Ему не верилось. Когда на третий день он входил на территорию храма, то увидел у дверей церковного дома знакомую фигуру. Человек повернулся на звук его шагов. Это был Дима. Он плакал.
-Что такое? - спросил отец А - Что случилось?
- Таня умерла. Позавчера шла через дорогу и попала под машину. Два дня в реанимации... - он опять заплакал.
Отец А помолчал по своему обыкновению. "Дивны дела Твои, Господи!", - подумал он, глядя на ослепительные облака, скользящие по сочному весеннему небу.




Максим и Лариса


                  Лариса появилась в нашем храме весной. Тощенькая некрасивая бабенка лет 50-ти, грубая, невоспитанная заводская тетка. Губы вечно намалеваны ярко-алой помадой, волосы выкрашены хной, как это любят делать женщины её типа. Привели её в церковь подруги  "поговорить" с батюшкой. Во время этого разговора Лариса все время причитала, что сын плохо живет с женой. "Что делать, что делать", - то и дело повторяла она. Однако складывалось впечатление, что она чего-то не договаривает. За оханиями и стенаниями не было горести, сожаления, а чувствовалось какое-то недомолвие. Да и на губах то и дело появлялась странная улыбка. Кроме того, как-то уж чересчур усердно Лариса делала акцент на том, что во всех неурядицах виновата сноха. Батюшка попросил привести сына. Через неделю они появились в храме вдвоем. Сын Ларисы, Максим, представлял жалкое зрелище. Огромного роста, интересный на лицо, могучего сложения, но - полный инфантил. Он как сосунок, следовал всюду за матерью на полшага позади неё и буквально копировал каждое её движение.
                 Во время "разговора" он молчал - говорила все время Лариса. И вот тут-то и вскрылась истинная причина нестроений в молодой семье. Лариса попросту страшно ревновала сына к жене. Практически сразу она перешла на крик, весь смысл её разговора сошелся на доказательствах подлости и нехорошести сыновней жены. Увещеваний священника она не слушала и вся кипела негодованием на невестку. Батюшка, видя, что с матерью ничего путного не добьешься, попросил Максима прийти с женой на встречу.
                 Они пришли. При первом же взгляде на жену Максима становилась понятной причина такой необузданной дикой ревности. Лариса безнадежно проигрывала невестке по всем показателям. Максим на свою беду женился на девушке, которых простые смертные могут видеть только на обложках глянцевых журналов. Высокая, статная красавица, которая плюс ко всему умела прекрасно одеться, причесаться и подать себя в обществе. Рядом с ней простоватая мама смотрелась как "запорожец" рядом с "Мерседесом". Лариса рядом с невесткой чувствовала свою ущербность, и это, естественно, выводило её из себя. В процессе беседы выяснилось, что у супруги только два  требования к мужу - не идти на поводу у матери и съехать на частную квартиру. В ответ Максим бубнил, что сделать этого не может, потому что "маму надо слушаться" и потому что "мама одна". В общем-то уже тогда было ясно, что сохранить этот брак практически невозможно, несмотря на то, что молодые любили друг друга.
                Развязка наступила даже быстрее, чем мы все ожидали. Как-то утром Лариса услышала по радио, что для закаливания детей их следует катать утром по росе. Ничтоже сумняшеся она схватила годовалого внука, выбежала во двор и начала валять его по жесткой осоке. Сноха, придя через десять минут  из магазина домой, увидела своего ребенка страшно плачущим и обливающимся кровью. В этот же день она забрала вещи, ребенка и уехала к родителям. А вскоре подала на развод. Максим страшно переживал, уговаривал жену передумать, но та была непреклонна.  Развод состоялся. Что касается невестки, то она ничего не потеряла. Что касается Ларисы - то она, безусловно, выиграла. Проиграл только Максим. Лариса после этого прямо-таки расцвела. У неё как будто наступила вторая молодость. Теперь на каждую службу она являлась в храм в сопровождении красавца-сына. Он, как верный пес, неотступно следовал за матерью. А та смотрела на него влюбленными глазами - теперь ей никто не мешал быть "первой леди" для такого интересного мужчины, как её сын. Ведь других-то не было! А примерно через полгода - новость. Максим женится. Мы сначала были в недоумении - быстро же очухался он от горя. Но и тут все прояснилось - мама постаралась оженить сынка как можно скорее, пока не вырвался из её цепких рук. Скоро Максим пришел знакомить батюшку с невестой. Мама, естественно, явилась с ними. Взглянув на избранницу, все заулыбались  - совершенно очевидно - с этой женщиной у мамы Максима будет полной взаимопонимание! Лариса нашла для Максима жену, которая ничем не могла превзойти её - ни красотой, ни фигурой, ни манерами. Это было какое-то мужиковатое чудО с распахнутыми глазами,  в каком-то камуфлированном костюме и с повернутой козырьком назад бейсболкой на голове. Как не был инфантилен Максим, но и до него дошел смысл происходящего. Но, как послушный сын, он не мог перечить маме. Лариса цвела от счастья. Вот она, пожалуй, не поняла взглядов людей. Так дружной компанией, втроем, они и покинули храм. Больше они не появлялись. 
                  Нет-нет, да и вспомнят о Ларисе прихожане. Особенно, если в храме появляется какая-нибудь мамочка в сопровождении великовозрастного сынка на побегушках.  Но ничего не поделаешь. Такие матери были, есть и будут всегда. Жаль их сыновей.
 



Соловьев

           Соловьев – молоденький пухлый студентик, вечно пунцовый то от смущения, то от возмущения. Он был слишком правильный, слишком справедливый,  а таких не любят в коллективах. Его дразнили и, как говорят, доставали. Зачинщиком был один молодой диакон, сейчас это маститый протоиерей, отец большой компании детишек. И вот однажды студенты во главе с отцом диаконом сидели в трапезной за столом (был какой-то праздник), пили чай с конфетами. Тут входит Соловьев. Под руководством диакона ему на мотив «Аминь» пропели «Со-ло-вье-вввв…»  Он вспыхнул, но по смирению ничего не стал говорить или возмущаться, но было видно, что его уже просто допекли. Он не стал пить чай, молча вышел из столовой, едва удерживаясь от слез.
           Отец диакон потом на коленях просил у него прощения и все свои насмешки прекратил. И никому не позволял обижать носителя птичьей фамилии.
           Интересно, что Соловьев стал священником гораздо раньше, чем многие старшие его годами студенты. И даже раньше, чем тот самый диакон.






Приворожила


            Эта история началась ещё в конце сороковых годов, а развязка её наступила незадолго перед Московской олимпиадой 1980 г. Главные её участники уже умерли, поэтому я оставила им их настоящие имена.
           Девушка по имени Маша была приглашена на свадьбу к своей подруге. Подруга встретила её с радостью и позвала своего жениха – познакомиться. Из комнаты вышел рослый смуглый красавец с огненно-черными глазами и копной кудрей цвета вороньего крыла.
- Это Ваня, мой жених, - сказала подруга. Маша смотрела на него в остолбенении. Откуда такой только взялся, и как сумела приманить его невзрачная подруга? В эту же минуту Мария решила – Ваня должен быть моим. Не ровня он её подруге. Другого найдет. Свадьба, как говорится, пела и плясала, а Маша сидела за столом и думала – как отбить жениха, точнее, уже мужа у подруги? Сделать это непросто – видно невооруженным взглядом, что Иван крепко любит свою супругу. Надо сказать, что он был цыган-полукровка, любил веселье, любил компании, в доме молодых стали часто собираться гости. И Маша, пользуясь дружбой с его женой, старалась бывать у них как можно чаще, ничем не выказывая своей привязанности. Но злая мысль не давала покоя. Наконец, совсем изведясь, Маша обратилась к деревенской знахарке. За батон колбасы та наговорила что-то на самогон и вручила бутылку Маше:
- Напои его. О тебе только думать и будет.
Естественно, Мария такой момент нашла, напоила желанного заговоренным самогоном и, трепеща, стала ждать результатов. Не прошло и двух дней, как кто-то из знакомых ей сказал, что Ваня с женой крепко поругались, и Ваня ходит сумрачный, не поет, друзей не собирает, уж НЕ ОГОВОИЛИ ЛИ его? Прошло ещё некоторое время. По деревне покатился слух, что Ваня-цыган несколько раз напивался до беспамятства и даже устроил драку, чего прежде с ним никогда не было. И – одно за другим – прибежала к Маше Ванина жена, её подруга, вся в слезах, и рассказала, что муж, прежде души в ней не чаявший, стал совершенно другим, а сейчас даже ударил её. Одним словом, вся деревня судачила да рядила, от чего весельчак Ваня стал злым, грубым, да ещё и пьяницей. Мария ликовала. Бабкино зелье действовало. Семья подруги рушилась стремительно. И вот, в один прекрасный день, Маша, идя домой, увидела мертвецки пьяного Ваню, висевшего на её заборе.
- Ваня, что ж ты так напился-то?! – воскликнула она больше с радостью, чем с удивлением и – откуда у тощенькой девчонки силы взялись?- втащила его в свой дом.
           Утром, протрезвев, Ваня оделся и сел на кровати. Маша подошла к нему и села напротив.
- Ну что же, Ваня, ты теперь назад к жене пойдешь? – спросила она с замирающим сердцем.
- Не пойду, - сказал, как отрезал, Иван. – Я с тобой жить буду.
Весть о том, что Ваня от жены ушел к Маше, мгновенно облетела всю деревню – куда скроешься, все на глазах. Был скандал, родители Ваниной жены приходили ругаться, требовали, что бы он вернулся – всё бесполезно. Ваня принародно объявил Машу своей женой, а прежнюю супругу видеть не хотел. Тут же последовал развод и скороспелая свадьба. Машу с тех пор в деревне невзлюбили за то, что разбила семью, и, где бы она ни появилась – за спиной слышала недобрый шепот, да ещё с чьей-то легкой руки пристала к ней презрительная кличка «Цыганка». От Вани народ тоже стал отворачиваться. И через год пришлось им покинуть деревню. Уехали они в город, в фабричное общежитие. Так началась у Маши новая жизнь рядом с человеком, без которого она не мыслила своего существования.
           Однако вожделенное счастье не приходило. Маша работала на канатной фабрике, звала за собой Ваню, но тот отмахивался:
- Я – цыган, мне свобода нужна.
Одним словом, он нигде не работал, промышлял неизвестно чем, порою исчезая на несколько дней неизвестно куда. Частенько приходил домой пьяный и злой. Месяца через три встретившиеся случайно в городе односельчане рассказали Маше, что Ваня ездил к своей первой жене мириться, но она на порог его пустить не хочет и никаких дел с ним иметь не желает – так сильно он её обидел. Да тут ещё нашелся парень из соседней деревни, жениться на ней хочет, и дело у них слажено, к свадьбе уж идет. И в этот день Маша поняла – не видать ей счастья. Ваня как любил прежнюю супругу, так до сих пор её и любит, а бабкино зелье побродило, да выветрилось.
           Время шло. Бывшая Ванина жена вышла замуж, и, как говорили, жила с мужем и в достатке, и в согласии. Он её первым краткосрочным браком не попрекал, был работягой и сильно любил супругу. Народились у них детишки – одним словом, крепкая семья, дай Бог каждому. А у Маши жизнь не сложилась. От людей не скроешься. Она из своей деревни не одна приехала в город и скоро все узнали, каким образом Маша заполучила себе мужа, и ей вслед всегда кто-то да говорил вполголоса: «Так вот, ворожить-то да семью разбивать». Кличка «Цыганка» нашла её и в городе. Что ни день – муж в стельку, крик да ругань, слезы да битьё. Ваня нигде не работал, а воровал колхозные овощи и продавал мешками на рынке. Денег выручал много, да Маша их не видела – все пропивал муж, да давал взятки милиционерам, чтобы не ловили его. Появилось у него много приятелей – соподельников, которые с ним же вместе и воровали, и пили, а потом его же избивали до полусмерти за жульничество, так что Маша еле-еле его отхаживала. И, конечно, пьянство. Вся жизнь Марии складывалась из едва ли не каждодневных поисков мужа. Добродушные соседки сообщали ей: «Видела сейчас тваво – у колонки в луже колыхается», а потом, охая и качая головами, наблюдали ставшую традиционной картину – Маша волочет домой найденного где-нибудь в канаве мертвецки пьяного мужа, обделавшегося, в грязи, нередко избитого. Пьяный Ваня буянил, страшно орал, хватался за ножи, потом проваливался в беспамятство. На добытые воровством деньги он купил себе мотоцикл. Вскоре насмерть сбил ребенка. Его посадили. Через четыре года выпустили – Маша набрала 4 тысячи на взятку, питаясь водой и хлебом. Через месяц купил «Жигули», не отъездил и недели – сбил женщину. Опять насмерть. Опять срок, опять выкуп. Конфискованные «Жигули» вернули за взятку. Спустя год в пьяном угаре Ваня сбил в один день ещё двоих людей. На этот раз Маша не стала ждать суда – потребовала, чтобы Ваня выкупил себя сам. Сколько дали следователю – неизвестно, только суда вовсе не было. «Жигули» Ваня продал и опять купил мотоцикл, теперь с коляской. Больше он никого не сбивал, ездил осторожно, но пить не прекратил. На почве многолетнего алкоголизма у него развилась тяжелая нервно-психическая болезнь типа шизофрении. Во время припадков Ваня орал не своим голосом – ему мерещились то гигантские пауки, то сбитые им люди, то ему казалось, что у его постели кто-то стоит. Скорее всего, это было беснование.
           Так они прожили без малого 30 лет. Тридцать лет мучений, страха, непосильных трудов на взятки следователям, тридцать лет смешков за спиной, унижений, побоев. И ей, и мужу было уже за пятьдесят. Ваня, по обычаю, нагрузившись по самое темя, сел за руль своего мотоцикла и вместе с каким-то дружком поехал «гулять». Дело было после дождя. Пьяная рука жала на газ. На мокром асфальте мотоцикл занесло, он опрокинулся, и Ваня ударился затылком об асфальт. Он успел подбежавшим людям сказать свой адрес. «Скорая» констатировала смерть от черепно-мозговой травмы. 
           Интересно сложилась дальнейшая судьба его вдовы. Ровно через год своего вдовства Маша познакомилась с отставным офицером, также вдовеющим, отцом взрослых детей. И на закате жизни Мария познала и радость быть любимой, обрела и детей, и  внуков.  Господь словно показал ей путь к праведному счастью, которого она сама себя лишила.

                   
         
    
            
Послесловие


           Вот так в таких встречах, разговорах и переживаниях проходят обычные будни рядового приходского священника. Я искренно надеюсь, что смогла удовлетворить любопытство непосвященного читателя. Мы по-прежнему крутимся, как белки в колесе. Постоянно надо что-то строить, переделывать, улучшать. Посетители идут к нам в любое время суток, не считаясь с нашим личным временем. Наша жизнь проходит под постоянный трезвон телефонов. У нас практически нет разделения между жизнью храма и нашей жизнью. Храм не только часть нашей жизни, работа. Храм – член нашей семьи. И в какой-то мере все наши прихожане – члены нашей семьи. Для храма я живу точно так же, как и для своего мужа и своих детей. Более того – нужды прихода в значительной мере определяют наши планы, даже самые личные. Моя жизнь, мои интересы, мои планы полностью подстроены под планы, интересы и нужды прихода. Отпуск более чем на три дня – с разрешения благочинного. На месяц – с благословения архиерея. Быть замужем за священником – значит, полностью подчинить свою семейную жизнь жизни прихода. Это значит - быть замужем за Церковью.


Рецензии
Огромное спасибо за книгу! Всё очень правдиво достойно и конечно же с житейским юмором- посмеялась от души! А как Ваш Храм называется?

Светлана Кломас   11.12.2015 01:06     Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.