доверие столицы главы из романа 2

      
 Часть 1.    В СТРАНЕ ТУРКМЕНБАШИ
                               
                                            ТУРКМЕНСКИЕ КОРНИ

- Вы симпатичная женщина, ребенок у вас, украшайте собой процветающую страну! Мы так решили. Здесь ваши корни.
-  Какие корни? – удивилась Алена, - все мои корни в России. Здесь даже проездом ни разу не появлялись.
Анатолий Яковлевич Кучеренко (российский посол или консул – Алена плохо разбиралась в дипломатических рангах) оставил, однако, эти слова без внимания.   «И почему Кучеренко, - отмечала про себя Алена, - лысый ведь он, и хохол. Какое отношение имеет к российскому посольству? Националистка! Слово-то какое! Э, да все мы сейчас националисты. Сделали нас такими. Время злое. Ничего не попишешь…»
- Мы не можем предоставить вам политическое убежище.
- Почему?
- Мы предоставляем только членам оппозиционных политических партий, а в вашей стране партия одна.
- Дайте письменный отказ.
- Наше право. Хотим - даем, хотим – нет.
- Дайте нам российское гражданство, хотя бы.
- Вы не имеете на него право. Ваша мать умерла, отец пропал без вести, юридически – все равно, что умер.
- Я буду жаловаться Путину.
- Ваше право. Хоть в ООН.
- Благодарю за совет. Так и сделаю!
Через три недели из ООН на фирменном бланке пришло письмо следующего содержания: «К сожалению, помочь ничем не можем. Обратитесь в ОБСЕ».
В резиденции ОБСЕ Алену послали дальше – в «Институт Демократии и Прав человека».
- Где он находится?
- Рядышком, где бык с яйцами стоит и многометровый Ниязов за солнцем вертится.
«А может, это солнышко за ним? Институт Демократии и Прав человека. Красиво звучит! И где? В Туркмении! Это ведь не Россия,  не Америка. Там – права, там – демократия».
Наивная Алена, большой ребенок, не была в России семь лет. А в Америке – никогда и подавно.  Израненная душа ее кровоточила. Она не верила в помощь, но почему-то пошла в этот институт, благо он находился рядышком, за углом.
-  Вы к кому до нас обращались? - спросил Демократ.
-  В ООН.
- Ваше счастье, что вы - женщина. Были бы мужчиной – подкинули бы вам наркотики и засадили в тюрьму. Вы кто по нации будете?
-  Русская.
- Пишитесь русской, а вы – метиска. Русские такими красивыми не бывают. Вы – казачка. Да! Течет у вас в жилах казацкая кровь. Даю руку на отсечение.
-  Ваша правда, Байрам Овезович, отец мой – кубанский казак.
-  Вот видите, у меня глаз наметанный. Про таких говорят: войдет и  в горящую избу, и остановит коня на скаку! Казаки бывают кубанские, донские, волжские (астраханские) и сибирские. Очень крутые, смелые люди.
-  Ну надо же, а я-то думала, что только донские и кубанские бывают. Туркмен, а лучше меня разбираетесь.
-  Я не чистый туркмен.
-  Мать русская?
-  Нет, жена. Прожили семнадцать лет и разошлись.
-  Родители были против? (Дело житейское в межнациональных браках).
- Родители были не против – против был я сам. У меня постоянно дома друзья собирались. У туркменских мужей так заведено, сами знаете этот красивый туркменский обычай.
Звягинцева знала. Что ни знакомый – то друг. Обычно эти знакомые собирались по вечерам, поедали и выпивали все подчистую, нередко оставляя без ужина  хозяйских жену и детей. Жена не могла возразить и слова.
- А ей, жене, эти сборища костью поперед горла стали. Отчуждение шло и шло с каждым днем. Под конец она мне такое сказала: или ты перестанешь водить в дом зверей, или развод! Я выбрал последнее. Теперь с обрусевшей азербайджанкой живу.  Шестеро детей нажил.
- Лихо! – ответила Алена, а про себя подумала: какие там «звери» у профессора?
- Очень рад я, Алена Васильевна, с такой замечательной женщиной познакомиться. Вы и поэтесса, и шахматистка прекрасная. Как-нибудь обязательно загляну в Безымянный на чашку чая, если не возражаете. Хотелось бы с вами партию-другую в шахматы сыграть. Выиграть, конечно, и не мечтаю.
Профессор выглянул за дверь.
-  Народу много собралось. Миссия наша для людей нужная: скольким помогаем... Завтра приходите.  Принесите три копии заявления и свои стихи. Хотелось бы почитать. Я, знаете ли, тоже пописываю.
-  И в газетах печатаетесь?
-  Нет, сапожник – без сапог. Боюсь, скажут: Байрам Овезович пользуется своим служебным положением. А вам помогу.
- Спасибо, не стоит: в газетах и журналах я без проблем печатаюсь. Проблемы только с хорошими переводчиками.
На следующий день Звягинцева принесла просимое.
Несмотря на еще больший косячок склочников и жалобщиков, Демократ завел ее в кабинет без очереди и предложил чаю с конфетами.
- Почитайте мне что-нибудь душевное, - попросил он.
-  Вот, если хотите, "Душа, или сон"  Это первые мои стихи и, пожалуй, что и лучшие. Я так считаю. Длинновато только.
- Ничего, читайте, пожалуйста.

… Ночь темна, тишина,
Светит тусклая луна.
Ты посмотришь из окна –
Тень видна!
Улетит моя душа,
Хоть за ней и ни гроша,
Но открытая душа хороша.
Ей от дома далеко
И без дома нелегко.
И белеет она,
Как молоко.
Вас жалеет она,
Девять дней ей здесь кружиться
Без сна.

- Вы мистик, чувствуется, что вы – мистик!

Бьется в зеркало душа,
Не шурша, не дыша,
Покидает свой дом
Не спеша.
Залетает в твой дом,
Поиграет ключом,
В нем засветится
Синим огнем.

Сорок дней и ночей
Над землей
Кружиться ей,
И парить среди солнца лучей.
Ускользать от очей,
Вас любить горячей,
Тень ловить
От поминальных свечей!

Байрам Овезович с умиротворенной улыбкой выслушал стихи до конца.
- А ведь вы все правильно описали. Истину говорю, я Там был.
- Вот как! Очень интересно.
- Тогда слушайте.
Несколько лет назад во время девятой операции остановилось у меня сердце. И отправили меня в морг. Очнулся я, значит, в морге. Гляжу на себя – голый лежу, и покойники вокруг меня тоже голые. Вдруг… потолок надо мной с шумом растворился, словно двери лифта.  Влетели два ангела в белых одеждах с сияющими лицами, подхватили меня под руки… и понесли!  Потолок тут же за нами сомкнулся. А надо сказать, что морг внизу девятиэтажной больницы находился. Так что все потолки до последнего с точно таким же шумом - щелк! щелк! – открывались и закрывались. Наконец, вылетели мы на свободу. И всё выше и выше полетели…
Не могу долго разговаривать – посетители ждут.  Принесли они меня к старцу. Тоже в белой одежде. И лик – куда более сияющий. Росту он огромного.
- Ты кто по нации? – спрашивает.
- Туркмен.
- Как зовут?
Я сказал.
- Зачем вы его принесли? – обратился он к ангелам. – Он хорошего и плохого одинаково сделал. Спустите его обратно. Он должен много хорошего сделать. Большой пост будет занимать.
Видел я там сестру свою, в двухлетнем возрасте умерла она во время землетрясения.
Видел, как ангелы веревки золотые натягивали и пускали на землю в людей серебряные любовные стрелы.
- Я тоже об этом слышала.
- Вы слышали, a я видел. Под конец меня еще и по аду пронесли. Очнулся я в морге. Так есть захотел.  Зухра! – кричу, - Зухра! Дай мне поесть.
Дали мне сухарь, так я просто впился в него зубами.
Ну, все, некогда мне, некогда. А вы, Алена, приходите ко мне на следующей неделе. Книгу подготовьте и приходите. Помогу вам ее напечатать. И с работой помогу, и с Олимпиадой. Поедете с дочерью в Рио-де-Жанейро. А то все сестры, сестры…  Надоело! Нечестно это. Скрывают вас от народа. Такие же точно граждане Туркменистана. Я не националист!   (Сестер Дурдыевых и Алена,  и ее дочь регулярно обыгрывали на чемпионатах Туркменистана. Сестры  уступали им и по рейтингу, но, тем не менее,  неизменно оказывались  вместо них  в команде, уезжающей на шахматные Олимпиады). 
- Байрам Овезович, книги ведь в стране без спонсоров не печатают. Только о Президенте и «Рухнаму».
(Историческая справка для непосвященных. «Рухнама» - книга священная, соперничающая с Кораном, написана самим Ниязовым. Огромная, стоящая пятьдесят тысяч манатов (пятьдесят булок хлеба), она должна находиться в каждой организации, каждом доме, стоять на каждом столе. Охватывает всю историю туркменского государства с времен до Потопа.  В ней много познавательного и интересного.  Например, оттуда можно узнать, что Адам и Ева были туркменами. Туркменами были также и Омар Хайам, и Авиценна, и Чингиз-Хан, и Александр Македонский… Советская же пропаганда отняла у туркменского народа его славную историю. В книге говорится и о сервировке стола, и как туркмены должны одеваться, почитать родителей, и много, много еще там такого, о чем до Первого Туркменского Президента туркмены даже не подозревали. Священная книга должна читаться каждый день «оптом и в розницу». Желательно, вместо Корана. В последнее время читается даже в мечети. И горе тому, кто эту книгу не приобретет. «Рухнама» переведена на русский, белорусский, иранский, турецкий и даже японский языки).
Я всех издателей, которые еще не закрылись, отлично  знаю, в шахматишки с ними неоднократно резалась. Они меня уважают, но…
- Не пререкайтесь! Ваше дело туда пойти. Я в книгах хорошо разбираюсь. Домашняя библиотека как-никак девять тысяч томов!