Прошло два безразмерных часа, за которые они с Владимиром не сказали друг другу даже пары слов.
Солнце припекало голову, в тени мучили подлые комары. Они медленно, словно на последнем издыхании, летали вокруг и вяло покусывали. Ира видела, как водитель шагает к машине от ближайших зарослей. Он не шёл, а плыл. Нога целую вечность поднималась вверх, потом также томительно долго опускалась на свалявшуюся от жары траву. Еле ползли по небу раскиселившиеся облака и медленно качались ветки на деревьях. Застыли в прыжке потерявшие прыть кузнечики, топтались на одном месте муравьи, зависали в воздухе притомившиеся бабочки.
- Я боль - ше не мо - гу, - простонала Ира, - хочется взорвать всю эту парализованную поляну к чёрту или хотя бы подстегнуть. Как будто все уснули. Или я сплю.
- Не понял, - открыл глаза Вова и почесал шею.- Ты и правда поспи, время скоротаешь. Я завсегда так делаю, когда оно липнет к ногам.
- Как это - липнет? Кто липнет?
- Кто, кто... Время. Вот так. Будто грязь. Шаг притормаживат. И жизнь норовит в сети словить. Она, жизь, тогда столбенеет и дальше бежать не хочет.
- Ты философ, Владимир.
- Не знаю, философ или дурак деревенский, только думать много стал. Всю жизь мозги молчком во мне существовали. Не тревожили. Да и понятно. Как представлю...Столько на земле мест, а нигде не был, ничего не видал. В этой деревне родился. Случайно. До меня ещё трое ребятишек у родителей были. Четвёртого по недосмотру, значит, зачали. Не хотели. И приглядывать за нами некогда было, не то, что к думанью приучать. Женился тоже не заморачиваясь. На той, что рядом, под боком оказалась. Случайно. А что... У меня что, выбор был? Ни хрена не было. Сам-то – ни рожи, ни кожи, язви тебя. Вот своих детей Бог не дал, так оно, может, и к лучшему. Какой из меня родитель? Та никакой. Одно слово - случайный человек. Спасибо Константинычу. Что повстречался. Я от него в полном восхищении. Какой человек! А? И мечта у него такая величественная. Порядок чтоб на земле был. Только, знаешь, не получится ничего. Каждый ведь живёт со своими законами. Чтоб себе кусок послаще отхватить. Друг друга не понимают, врут, кто на что горазд. Хвалят тех, кто тебя похвалил. А, если, упаси Господи, слово против скажешь, то и не друг уже.
- Не все так живут, Вова. Ты же сам учил, что рисовать надо.
- Не все, язви тебя, но другие помирают быстро. Учил, говоришь? Да не отросла у меня ещё училка. Баловство одно и это... Демагогия. То верю в торжество справедливости, то нет. Прям замучился. Иногда заснуть не могу. Думаю всё, аж сердце прихвтыват. Вот я много писателей читаю. Правильные такие мысли пишут, а сами-то эти мысли и нарушают. Там, в начале, перед рассказами в их биографиях, значит, это упоминается. Вот не пойму, зачем тогда книжки нужны?
Ирина посмотрела на часы.
- Через пять минут поднимаемся.
На этот раз они одолели путь быстро, но... Храмовый зал был пуст и безмолвен.
На том месте, где сидел Марат, белело лишь одеяло.
Ира схватила одеяло и прижала к груди. Она не закричала. Не смогла. Пыталась, но лёгкие лишь сжимались и больно, булыжником били в рёбра.
Заскулила. Некрасиво, тонко... И звала хриплым шёпотом, металась, спотыкаясь о скользкие камни непослушными ногами, пугая летучих мышей, и зло била заледеневшей ладонью по сырой равнодушной стене, будто надеялась выпросить, вымолить. У Бога. У пещеры. У кого-то ещё, кого она не знала и не видела, в кого раньше не верила. Но готова была в тот момент, потеряв рассудок, умолять на коленях, страшась и стыдясь этого, наступив на горло собственным представлениям о добре и зле, о реальном и выдуманном. О мире. Вдруг прорезался голос:
- Отда-а-а-ай, отда-а-а-ай, отда-а-а-ай.
Но ничего не произошло, не случилось. Никто не отозвался из темных лабиринтов пещеры. Лишь эхо ехидно пристыдило; «ай-ай-ай, ай-ай-ай» да капли тревожно тренькали в углу, и кто-то осторожный шебаршился под потолком.
Преданные руки дяди Вовы остановили её у самого края. Там, где ощерился тайной темный провал нижнего грота.
На следующий день приехали спелеологи, исследовали два нижних грота, заглянули во все укромные уголки. Марата нигде не было. Многие сомневались:
- Может, он вышел? А вы и не заметили.
Но Ира вяло утверждала, что сидела лицом к выходу из пещеры и лишь иногда смотрела в другую сторону.
- Ну, не знаю, не знаю, - развёл руками пожилой следователь, - чудеса какие-то. Будем оформлять, как без вести пропавшего.
Когда она, совершенно обессиленная и безучастная, словно зомби, сидела в машине, дожидаясь мужчин, к водителю, который, нервно поругиваясь и кляня какого-то Лёню, копался в багажнике, подошёл командир отряда.
- Ну, как, - спросил водитель.
- Как, как...- зло сплюнул командир, - разве все гроты обыщешь?
Упал куда-нибудь. В общем, кранты мужику.
Ира прожила в селе ещё полтора месяца. Каждый день ходила к пещере, иногда пробиралась в храмовый зал, но большей частью сидела у выхода и ждала
Она бы, наверное, заморила голодом и себя, и будущего ребёнка, если бы не Зинаида, которая силой заставила подсесть к столу:
- Ты что, девонька, решила от дитя избавиться? Не дури. Исть надо. Не только о себе плакать.
Иру затошнило. Что-то тупым ударом толкнулось меж лопаток и проникло в грудную клетку раскалённым железом. Голова раздулась дирижаблем и тихо лопнула с каким-то ласковым мурлыкающим звуком.
А она сама оборвалась, рухнула в самый нижний на свете грот. И даже обрадовалась этому, и сказала себе: «Наконец-то», но вдруг, уже нисколько не желая цепляться за жизнь, всё-таки опалилась одной мыслью: что вместе с ней летит в бездну маленький живой лепесток – зародыш, человечек, который уже способен бояться.
Из глубины наплывающего спасительного безумия вдруг проклюнулось то, единственное , способное вернуть: красное, сморщенное лицо младенца. Она ощутила его тёплый жадный ротик у груди и заплакала. Картины сменялись одна за другой: карапуз лет трёх в цветастом платьице с куклой в пухлых ручках, угловатая девочка за партой, девушка с белокурыми волосами, синеглазая и стройная в объятиях юноши.
«Мама, - услышала она четко, - неужели всего этого не будет?»
Появился свет, и Ира вернулась. Рядом стоял местный фельдшер: « Ну, вот... Сейчас полегчает. Я Вам укольчик сделал»
Через час она поднялась, хотя сердце ещё ныло.
Из старого, заиндевевшего от старости зеркала, на неё смотрели заплаканные, опухшие глаза с голубыми кругами на полщеки.
- Зина, дайте мне творогу. И молока. И шанег.
За неделю до её отъезда в избу зашёл Вова. Поздоровался и долго снимал у порога куртку, воюя с пуговицами и молнией. Его и прежде тщедушное тело теперь уже почти не угадывалось под клетчатой, мятой рубашкой на вырост.
Освободившись от грязных галош, зашаркал по полу штопанными носками, неловко, как-то бочком сел за стол и уставился немигающим взглядом в окно.
- Вот что я тебе имею возможность сообщить, значит. Он должен был с тобой в город уехать. Решил так. Сказал, она к моей тутошней шаманской жизни неприспособленная. Её крест на груди греет. Да...Так и сказал и даже по груди себя изо всех сил шмякнул. Знаешь, милая...Мы с ним для того в пещеру пошли в тот день, чтобы эту каменную башку с волками там захоронить. Не успели захоронить. Я пакет под один заметный камень засунул, а когда мы с тобой Марата туда привели, его уже не было. Он мне на ушко шепнул, что обязательно найдёт и сам управится с ним. А как уж вышло, не знаю.
- Но он мне сказал, что отдал онгон.
Вова развернулся и мокро прокашлялся. В глазах его блестели слёзы. Его немолодое, обветренное лицо за последнее время странно преобразилось. Добродушно-простецкие, но нездоровые припухлости уступили место аскетическим заломам на скулах и морщинам, которыми пропахивает кожу беда.
- Э-э-э... Сама посуди...Куда же он мог его сдать, когда это его вещь? Нет, не отдал. Нельзя было никак, чтобы в чужие руки попала «Волчица» Даже я об этом в курсе. Вот такие дела. А Вас любил, шибко любил. Так и сказал. Попробую, говорит, с ней по жизни идти. Вдруг получится. А Волчица пусть здесь останется, в пещере. Чтобы никто не завладел, значит, посторонний. А вон как вышло. Изверги эти его положили.
Он замолчал, к чему-то прислушиваясь. Даже приложил к уху свёрнутую ракушкой ладонь. За окном уличной попрошайкой тихо подвывал ветер и стучал в стёкла мелким, осенним дождем. В избе было нетоплено, сыро и темно.
- Только мерещится мне, что Константиныч как бы жив, только где-то далеко. Не мог же испариться из пещеры. Гуляет, вроде бы, а потом возьмёт и заявится.
Ирина закрыла лицо руками:
- Знаю ведь, что врёшь наполовину. Чтобы он бросил всё и уехал со мной... Утешать меня не надо. Справлюсь. Но... Всё равно спасибо.
Вова сердито хмыкнул и потёр лоб дрожащей рукой:
- Врёшь, врёшь...Что уж так меня... Верь мне, Иришка, верь.
Замолчал, пожевал губами и добавил:
- Он ещё просил передать вот чего...Если, мол, чё случится, чтобы ты, значит, научилась рисовать. И...жить без него, а иначе всё, что он тебе говорил, насмарку пошло.
«Насмарку?- подумала Ира. – Конечно, насмарку. Вот она... Её вина. Теперь открылась во всей красе. Всё было просто, просто. Так просто! Марат не знал, что делать с Волчицей. Отчего не знал? Не ясно. Но главное, главное, не надо было читать дневник. Не нашёл бы он онгон, не отправился бы в пещеру. А горлица... Зачем она так старалась? Она хотела, чтобы мы расстались? Господи, вразуми меня! Я ничего не понимаю».
На следующий день Ира с утра засобиралась к пещере. После завтрака накрасила губы, тщательно подвела глаза, выровняла цвет щёк тоном и слегка провела по скулам кисточкой с румянами. Баба Зина изумлённо открыла рот:
- Куда это?
- Как куда? С ним говорить буду, - отозвалась спокойно, улыбаясь и натягивая свитер - новый, ажурной вязки. Сиреневый.
Зинаида тяжело опустилась на стул и заплакала, когда Ирина закрывала дверь
Она шла по лесу быстро и деловито. Слёз не было. Очень хотелось не растерять то, что она несла к пещере так бережно. Это были слова, обращённые к нему, которые крутились в голове, складываясь в признания, ветвились, множились и тут же урезались, чтобы не размыть истину и не показать отчаяние. Ту истину, которую она хотела подарить ему.
Она видела прощальные взмахи берёзовых веток и в ответ рассеяно улыбалась. Заметила, какой чистой голубизной сияет небо, какие болезненные запахи уходящего лета приносит проницательный ветер. И точно знала: впереди осень. Она поджидает её за каждым увядшим кустом, прячется в топких оврагах и под корнями деревьев. Она мечтает забросать сухими осенними листьями поседевшую голову, окутать сырыми туманами, в которых трудно найти дорогу.
Около пещеры Ира завязала чалама на куст, села на траву и приложила к губам браслет из деревянных фигурок.
Она выговаривала слова с такой немного усталой и поспешно-обыденной интонацией, словно на кухне, между делом рассказывала, как прошёл день, пока его не было:
- Якубов! Ты слышишь меня, Якубов? Я догадалась. Ты не умер и не пропал. Ты просто растаял. Хи-хи….Рас-тво-рил-ся. Так просто. Как тот кусок сахара. Помнишь? Впитал в себя, вобрал, наполнился. И нужно было лишь отдать, освободиться. Это же я, дура … Я не позволила поделиться с другими, отвлекла. Но ты же есть! Ты в воздухе. Ты вот в этой травинке. Дождь, роса, свет, ветер. Это всё ты. Видишь меня? Знаю...Видишь. Как тебе мой свитер? А? Я молодец? Ну скажи, что я умница. Подай весточку. Прошу! Пусть это будет ветка на ветру или куст, или смешная букашка. А может, цветок. Я замечу. Я уезжаю, Якубов. Прости.
Видишь, я держусь. Я даже не плачу. Как ты сказал? Если не хочешь видеть меня в гробу, отведи в пещеру. Ты хитрец, Якубов.
Она всхлипнула всем телом – громко, вывернув себя наизнанку, и замолкла, и разметала ладонью по щеке клоунскую тушь вместе со слезами. Разметала, словно содрала маску, и наклонилась, и дотронулась до листа подорожника.
- До свидания, Якубов.
Уже пройдя несколько метров от пещеры, Ира вдруг остановилась, быстро вернулась к лиственнице у входа и, размахнувшись, забросила на её крону деревянный браслет.
Когда спускалась вниз по тропе, вдруг показалось, что кто-то идёт сзади.
Спина стала холодной и липкой, а ноги подкашивались. Ирина убеждала себя, что жуткие ощущения оттого, что пришла усталость. Прислушиваться к звукам пещеры, высматривать, ждать, ловить за рукав призрак. Это было пыткой. И болью.
Надежда увидеть Марата... Она почти испарилась, а в голове, выкручивая руки первобытному и самому мощному инстинкту: выжить и дать потомство, бродят искалеченные мысли.
Она смотрела на свои пальцы и удивлялась, что они ещё могут что-то держать, на ноги, которые автоматически скрипели послушными суставами и воевали подошвами с цепкой глиной лесной дороги , и не понимала, зачем они ей. Для чего?
Всё тело казалось ненужным бесчувственным придатком, от которого хочется немедленно избавиться. Потому что не знает оно, это гладкое, сытое, равнодушное тело, что такое настоящая боль.
Мир, который ещё недавно взлетал в небо улыбающимся воздушным змеем, теперь ухнул вниз, разбился о мстительные камни, некрасиво скукожился и сплющился в серую тряпицу.
Если бы не то, что зрело внутри неё, беспомощное и ни в чём неповинное , она бы давно решилась вытереть об эту тряпицу ноги на прощание.
Он не смог изменить его – этот мир. Потому что никто, почти никто не видит, что медленно умирает без света и красок.
Ирина прислонилась к берёзе, погладила чёрно-белый, шёлковый лоскуток ствола, но тут же отпрянула. Прямо из-за кустов, почти у дороги появился волк. Она схватила сухую ветку и прижала к себе , как ружьё, но это не произвело на серого красавца впечатления. Он стоял и смотрел на Ирину. А, когда она медленно осела рядом с деревом, понюхал воздух, по-собачьи помахал хвостом и, одним прыжком перемахнув несколько метров до зарослей, скрылся в лесу.
Ювелир
Щёлкнул
Замком.
****
Через два года…
Дует сильный ветер. Недавний дождь превратил подступы к пещере в болото.
Фотография пытается вырваться из рук и улететь. Тяжёлые капли с мокрой ветки падают прямо на лицо Марата и стирают сначала улыбку, потом закрывают глаза, забеляют волосы…
В конце тоннеля яркий свет
Слепой звезды,
Подошва на сухой листве
Оставит следы.
Ещё под кожей бьётся пульс,
И надо жить,
Я больше, может, не вернусь,
А, может,
Я с тобой останусь.
Останусь пеплом на губах,
Останусь пламенем в глазах,
В твоих руках дыханьем ветра.
Останусь снегом на щеке,
Останусь светом вдалеке,
Я для тебя останусь светом.
- Здравствуй, Марат, - шепчет Ира. - Я поздравляю тебя. Нашей дочери неделю назад исполнился год и шесть месяцев. Я назвала её Еленой. У неё светлые кудри и голубые глаза. Мне немного жаль, ведь я хотела, чтобы она была похожа на тебя. Я знаю, что ты не вернёшься. Прости, что не могу больше надеяться. Понимаешь, это не из-за слабости. Просто чувствую, что это так. Ты же сам учил меня прислушиваться к интуиции. Не обижаюсь, не обвиняю. Люблю.И у меня есть наша поляна в зимнем лесу. Помнишь, ты говорил про наш Новый год. Я его встретила там. Закрыла глаза и встретила. Я видела цветы. Много цветов от тебя. Ты не поверишь, но иногда кажется, что ты приходишь ко мне. Вернее, в меня. И смотришь на мир моими глазами. И радуюсь этому, и боюсь почему-то. Хочется поймать тебя и не отпускать уже никогда. Может, придумать какую-нибудь штуку, похожую на засов. Правда, это уже будет напоминать раздвоение личности. Как ты думаешь?
Ира замолкает, аккуратно смахивает ладонью влагу с его лица и сознаётся:
- Да, хочу сказать... Ты был прав. Я не Харачыхай, и мне нравится колокольный звон, голубые купола и запах ладана.
Я думаю, ты на меня не рассердишься , потому что сам велел беречь вот это, - трогает она нательный крестик.–Это не блажь. Это путь.
Хочу передать тебе привет от Владимира Ивановича. Он жив. здоров, правда, немного сдал за последнее время. Грустит. Но не пьёт. Не беспокойся.
И ещё...Марат... А вдруг, вдруг когда-нибудь...Но не здесь. Мы встретимся.
И будем жить в светлом доме на берегу озера. Непременно, непременно на берегу озера. И пусть дом будет маленьким и теплым. И виноградная лоза пусть увивает крыльцо, а в комнате нежно пылает камин. Представляешь! Сиреневые горы будут здороваться с нами каждое утро. А мы - провожать детей и потом ждать с обедом. И на ночь читать сказки. Ты не против?
Мы уложим их спать, а сами устроимся у камина и станем пить красное вино, которое пахнет нашей первой ночью, и слушать твой любимый блюз. И говорить невозможные глупости. И заглядывать в глаза, и чувствовать живое тепло. И делать всё, что не успели или не догадались. Ведь у нас было так мало времени
А потом ты возьмёшь меня в охапку и унесёшь в ночной сад, где громко
стрекочут цикады, а наш смех отдаётся на другом берегу. Где всё - сама жизнь.
И тогда...Звездами оборотятся белые садовые лилии, и запахнут ночными фиалками звёзды. И небо станет домом, а дом небом В этом нашем мире ты будешь счастлив. Я тебе это обещаю. И никто, никто не посмеет поднять на тебя руку, и даже сказать худое слово, потому что я не позволю. Я тебя сберегу. Ты смеёшься? Зря, мой дорогой.
Пусть у нас всё это будет.
****
Вот и всё, дорогой читатель. Мы больше не увидим Марата Якубова. Куда он исчез? Где находится – на небесах, на земле или остался в пещере?
Разве это важно?
Ведь он был. И те, кто знал Марата, не смогут его забыть - сложного, но искреннего, длинноволосого, с чуть раскосыми черными глазами. Глазами степного кочевника. Человека, который верил в гармонию. И, может даже, кто-то скажет с улыбкой: «А он классный парень, этот Якубов» А, если и забудут... Ничего страшного. Всё на свете когда-то уходит из памяти.
Главное, что вечно будет целиться в небо трёхглавая гора Кашкулак, омываемая священными водами Белого Июса. Будут плыть изменчивые облака в небе и рассекать воздух мощными крылами степные орлы., петь соловьи в её лесах, а по ночам спускаться звёзды прямо на плачущие курганы.
Миллионы рассветов встретят на Сундуках отчаянные смельчаки, и до скончания века будет на закате петь молодой шаман, разрывая горло звуками у жертвенного кострища, а рядом с голубыми куполами вырвется в небо колокольный звон.
Будут спускаться в пещерные гроты те, кто хочет понять чуть больше других, и многие найдут в ней себя, и может быть, уже никогда не потеряют. И каждый из них увидит голубую ленточку чалама, привязанную Маратом когда-то, когда он был счастлив, и которая обречена на вечную жизнь.
А на огромной лиственнице рядом с входом их поприветствует его браслет, постукивающий на ветру деревянными фигурками.
Любить, ссориться, сходиться и расходиться, рожать детей и баловать внуков. Это так естественно. И не будет всему этому конца, как нет начала у вселенной.
Разве этого мало?
Может быть, когда-нибудь, близко или далёко, в огромном городе или глухой деревне, в пустом сквере или среди равнодушной толпы вы поймаете его горящий верой взгляд - взгляд потомка тех, кто жил в Великой степи сотни лет назад.
Если это случиться – порадуйтесь.
Порадуйтесь, что он с нами. И почувствуйте эту связь. Остановитесь на минуту, отбросьте суету дней, закройте на замок деловитость ума и разглядите цепочку, в которой все наши родословные и пути-дороги к храму переплетаются, рождаются одна из другой и умирают друг в друге, а потом опять возрождаются.
Эпилог.
Прошло двадцать лет.
На шоколадной, нескладной, как подросток, скале стоят трое.
Темноволосая женщина, не молодая, но красивая особой зрелой красотой, которая уже не зависит от возраста и даётся в подарок не каждому, садится на камень и вынимает из сумочки фотографию. На ней белозубый и загорелый мужчина смотрит прямо в объектив, чуть наклонив голову.
- Мама, ну что ты сидишь на холодном? – говорит ей симпатичная хрупкая девушка и хитро щурит синие глаза, - нужно себя беречь для потомков. Макс, ты помнишь, - обращается она уже к молодому человеку, стоящему у дерева, - у мамы ещё одна книга на днях выходит. Об этих местах. И об одном потрясающем человеке. О моём отце.
- Ну, Ленка... Нагло льстишь старой матери, - грустно улыбается женщина, - думаешь, что я не знаю себе цену?
- Не знаешь, не знаешь. Я тебя ещё замуж отдам. Вот увидишь. - жизнерадостно щебечет девушка и увлекает юношу вниз. К подножию скалы.
Макс - высокий, смуглый, с чёрными волосами, собранными сзади в дерзкий хвост, послушно бежит за ней.
Они пересекают лог и поднимаются по Тропе предков вверх, к вершине.
А потом останавливаются у огромного валуна, с которого открывается сумасшедший вид на Белый Июс, и, обнявшись, смотрят на покрытые хвоей холмы.
- Ты знаешь, я хочу, чтобы ты меня называл Харачыхай,как в маминой книжке, - тихо говорит она и прикрывает глаза рукой. На её запястье мягко тренькают деревянные фигурки волков.
- Если хочешь, буду называть, но зачем?
- Я сама не понимаю. Но... Как будто я здесь уже была когда-то... Очень, очень давно.
Девушка замолкает, подходит к самому краю, берёт в руки хомус, - Это хомус моего отца, - и извлекает из него несколько звуков.
Слабый ветерок нерешительно знакомится с её волосами, но с каждой минутой порывы его становятся всё сильней. И вот уже нешуточный ураган набрасывается на горы, сметая ослабевшие камни вниз, к растревоженной воде.
Ветер хлещет девушку по щекам каменным крошевом и слепит глаза. Он развивает вокруг её головы золотые волосы так, что кажется, здесь на Тропе предков, на берегу Белого Июса, в пыльных клубах ураганной сумятицы взошло маленькое солнце.
Выпрямив спину и еле удерживаясь на ногах девушка кричит реке:
- Я зде-е-есь, в гора-а-а-ах! Ах, ах. ах.…Я пришла-а-а-а!
Звуки скачут по верхушкам деревьев, а потом мимоходом подхватываются ветроворотом: « У-у-ух ты, у-у-ух, у-у-ух!» Улетают в небо. Тают, тают…
- Ты меня ждал?
Я знаю, чувствую, что это так.
Так, так, тик – так, - это наше с тобой время стучит в висках.
Кажешься холодным, представляешься спокойным.
Но в тебе - мощь, внутри тебя – любовь и мудрость. Свет! Цвет! Солнце яростное!
Воля и душа вместе связанные. Сплавленные!
Расскажи мне.
Обо мне!
Прошу…Поведай, какие тайны манкие, думы потаенные меня сюда привели? Магниты властные притянули.
