- Здравствуйте, мои дорогие…
Здесь всегда было людно. Через площадь с памятником в центре с одного проспекта на другой ходили работники, мамы с колясками, влюбленные пары, подростки. Переговариваясь или не произнося ни слова, спеша или не торопясь, под одному, по двое, по трое они появлялись и исчезали, в неуемном потоке жизни двигаясь к какой-то своей, не понятной другим цели.
Но было одно место, в котором сохранялся покой. Там, на скамейке, под сиренью и липой, сидела сухонькая старушка, а перед ней кружились по мостовой голуби. Люди не решались подойти к ней или скамейке и лишь бросали взгляды издали, иногда о чем-то перешептываясь между собой. А многие, ходящие через эту площадь каждый день, уже давно привыкли и даже не обращали на нее внимания. Для них она стала непременным атрибутом этой площади, подобно памятнику в ее центре.
Она, казалось, всегда была здесь. В жару и холод, в дождь, снег, ветер она сидела на одной и той же скамейке с утра до вечера, бросая птицам, сновавшим у ее ног в растрепанных ботинках, семечки и хлеб. И голуби тоже были одни и те же: белые, бело-коричневые, светло-серые, с темными кольцами на белых шеях и рыжими перьями в хвостах. Они прилетали, стоило ей появиться на площади, и опускались на мостовую возле скамейки, вытягивая шеи и просительно рассматривая ее круглыми глазами.
Она бросала им корм – и начинался день.
Время пролетало здесь незаметно. Люди, площадь, памятник, голуби… Она всегда смотрела только на голубей. Когда мимо вдруг пробегали дети с воздушным змеем и распугивали птиц, из-за чего те разноцветными всполохами взметывались в воздух, на лице ее появлялось огорчение. Но дети убегали, и голуби возвращались. И черты ее вновь разглаживались, а глаза, едва двигаясь, следили за волнующимся морем у ее ног.
Когда солнце клонилось к закату, она отдавала голубям последний припасенный для них корм, медленно поднималась с места и тихо уходила. Дома ее тоже ждали голуби. Ее квартира находилась под самой крышей, и чердак давно был облюбован ими. После площади она лишь на несколько минут заходила домой, а потом сразу же поднималась на чердак, чтобы сесть там в углу на старый, ссохшийся стул и наблюдать за голубями, готовящимися ко сну.
В ее жизни ничего не осталось, кроме голубей. Одной весной, когда особенно много зацвело сирени, что своими фиолетовыми звездочками наполняла воздух всего города тяжелым и терпким ароматом, умерла ее любимая собака. Но она не грустила. Один человек сказал ей однажды, что грусть по умершим - лишь наша обида за то, что они оставили нас одних. Она не хотела обижаться на единственное близкое ей живое существо, поэтому и не грустила по ней. Так же, как не грустила по погибшему давным-давно на войне мужу, после которой она и начала ходить на площадь к голубям. Она знала, на той стороне, которую нам никогда не узнать, лучше, потому что там нет ни боли, ни страданий. И она только радовалась за оставивших ее.
Дни, месяцы, годы. Изо дня в день сидела она на своей скамейке, не замечая времени и старости, ни для кого не представляя ровным счетом никакого интереса. Она не давала голубям имен, но легко различала одного белого и другого. Она смутно помнила и свое имя. Лишь изредка память присылала ей обрывки прошлого, но ей казалось, что все это было далеко-далеко, с незнакомыми и даже немного чужими людьми, живущими совсем в другом мире.
Она же жила тихим и мирным сном. И тем же самым сном уснула, однажды прикрыв едва видные за морщинами глаза. Она и не заметила этого.
Когда ее не стало, ходящие через площадь люди недолго помнили о том, что кто-то когда-то кормил голубей на скамейке под сиренью и липой. Первое время им, конечно, казалось, что чего-то не хватает в привычной панораме, но неуемная, беспокойная жизнь быстро вытеснила ненужные им мысли.
Голуби тоже перестали прилетать.
Лишь один, с которым она раньше встречалась на чердаке, изредка появлялся у скамейки, если она не была занята, и просительно вытягивал шею.
Но однажды и он исчез.
Площадь опустела.
19.05.2010
