А в этих старых домах всё как всегда.
Душа умершей бабушки ещё витает за комодом, но до Земли Обетованной рукой подать. Самолёты летают по часам, туда и обратно. Два раза в день. На выходные можно смотаться на Синай, обзавестись новенькими скрижалями, отогреться в горячих песках, на перекладных добраться до Иерусалима и поесть свежей клубники на Махане-Иуда..
Когда Фира хватается за сердце, это серьёзно. Покойник во сне - к долгой жизни. У неё маленькие ручки, смешные пальчики с округло выстриженными ногтями, розовыми, с чистой детской лункой. Вы были в Израиле? Вам понравилось? А что там может нравиться, я вас спрашиваю? Она выразительно молчит, укоризненно молчит и смотрит на меня как на идиотку. Она держит паузу, как хорошая актриса.
Действительно, что ТАМ может нравится? Одни уже съездили и вернулись. Они видели Мёртвое море и Иудейскую пустыню, и даже могилу праматери Рахели. Они поставили ей раскладной стульчик у самого Мёртвого моря и сказали - смотри. Тяжёлая волна подбиралась к ногам, лизала подошвы. Фира зачерпнула воды и поморщилась. Зачем столько соли? Разве мало соли в её глазах?
В супермаркете Фира нюхает хлеб и медленно толкает тележку. Нет радости в её сердце. Покой есть, а радости нет. Каждый год она вычёркивает номера из коричневой записной книжки, похожей на амбарную. Алё, ну, что у вас? Фира хорошо сидит, на сквознячке, - она вздыхает и листает книжку. Раньше надо было крутить диск, а теперь кнопочки, - она шевелит губами и набирает номер. Как жизнь? Хороший вопрос. Ей столько надо рассказать. Во-первых, катаракта. Тут одной, восемьдесят четыре, не сглазить бы, так она после операции села в машину и рванула в Хайфу. К морю.. Да, это таки медицина, - Фира пожимает плечами и громко ругает врачей, - разве это врачи? Чуть что, сразу - резать! Можно подумать, она за этим ехала.
А в старых домах всё как было. Трамвайную линию снесли, но горячее ещё подают после закусок. Столы раздвигаются, всем хватает места. У неё маленькие пальчики, сладкие, будто посыпанные сахарной пудрой. Они проворно сметают крошки, ворочают пудовые сковородки и раскатывают тесто. Влажный ноздреватый лист, он липнет к рукам, будто ляжка молодой женщины. Ночью тесто вздыхает на подоконнике и беседует с Фириным фикусом, который разросся до неприличия, но выбросить рука не подымается. Так же как громоздкий секретер, розовый абажур и пятнадцать вазочек из чешского стекла.
Придёт день, когда Фира поставит свой раскладной стульчик у несуществующей трамвайной линии. Напротив будет аптека, ремточмеханика и гастроном с толстой Валентиной, у которой дочка вышла замуж за мальчика из приличной семьи, но он оказался подлец, подумать только, - и теперь она с тремя детьми мыкается по чужим углам в какой-то Канаде, страшно сказать. Но Валентина зла на евреев не держит, и, конечно, отпустит Фире по старой памяти полкило свежайшего сливочного масла и с десяток таких яиц, за которыми очередь аж до самого Евбаза.
